В которой главный герой, советский и борщаговский, впервые в жизни сталкивается с обстоятельством из числа «Руссо туристо — облико морале! Ферштейн?» , к которому жизнь его никаких подготовительных курсов не предусматривала, — и при первом же удобном случае с глубоким облегчением жмёт зелёную кнопку на «1890».
Стук в дверь раздался в три часа ночи.
Дядя Жора понял, что в три, потому что у него на запястье ещё с восьмидесятых был старый «Электроника» — японские бы давно сели, но Жорин «Электроника» работал ровно по графику киевского времени, и в шкурной куртке, на ремешке, отбивал свои секунды как у себя дома. На циферблате стояло 3:14 (по Киеву; что было по Канарам, Дядя Жора не очень понимал). Отчего-то эти часы не привлекли внимания ни Ахмета, ни Жеки, который с этаким философским оттенком заявил: «Счастливые часов не наблюдают». А Ахмет развил эту тезу дальше: «А несчастливым это и даром не нужно». Стук был не три коротких как у Мэри. Стук был тихий, лёгкий, два раза подряд, потом пауза, потом снова один.
Дядя Жора, накинув шкурную куртку, открыл.
На пороге, в полутьме, на фоне ясного канарского звёздного неба, стояла Ракель Уэлч. На этот раз — в халате. То есть, конечно, не в халате, как у Тамары, а в каком-то длинном, гладком, шёлковом, с открытыми плечами, с тонким пояском у талии. Босая.
—Hi, — сказала Ракель тихо. — May I come in?
Дядя Жора, ясное дело, мог бы сказать «no». Мог бы. По его внутренним убеждениям, мог бы, должен бы, был обязан бы. Внутренний переводчик у него за плечом исправно лежал и был готов перевести его «нет, мадам, я женат» так же чисто, как и «да, мадам, проходите». Но между внутренним переводчиком и Дядей Жорой в эту секунду образовался зазор — потому что Ракель Уэлч, не дожидаясь его ответа, мягко переступила порог трейлера, прижала за собой дверь и оказалась внутри.
Стало очень тесно.
Не тесно по площади — трейлер был, в общем, длинный и узкий, а тесно в смысле воздуха. Воздух стал тяжёлый, душный, отдающий каким-то её духами, тонкими и приятными, и какой-то её особой женской — Дядя Жора потом долго не мог это сформулировать — отдающим теплотой. От неё, от её одного шёлкового движения, от её улыбки, от её слегка вздёрнутого подбородка — у Дяди Жоры в груди начало происходить нехорошее, не борщаговское, не киевское, не Тамарино.
—Жэнщина, — сказал Дядя Жора, и сам услышал, как глупо это вышло. — Жэнщина, ноу. Ноу. Жэна. Тамара. Глухово.
—Glukhovo, — ласково повторила Ракель Уэлч. — Glukhovo... I'll be in Glukhovo tomorrow morning. I promise.
«Я буду в Глухово завтра утром. Обещаю».
Дядя Жора честно не понимал, как такое возможно — что Ракель Уэлч завтра утром будет в Глухово. Это вообще было невозможно. Это было нелепо. Это было — но в этот момент Ракель Уэлч, всё так же мягко, очень профессионально, как умеют только хорошие хищницы, шагнула к нему ещё ближе. И всё, что Дядя Жора собирался ей сказать про Тамару, про Глухово, про двадцать пять лет совместной жизни, про парапет на Владимирской горке, про серёжки тёти Раи, про обещанную шубу, — всё это поплыло у него в голове, как поплывает тонкая сахарная вата, если на неё капнуть водой.
* * *
В трейлере было тихо.
В трейлере было — Дядя Жора потом, лёжа лицом к стенке, признался себе со стыдом и с какой-то совсем не свойственной ему растерянностью, — в трейлере было совсем не так, как у Дяди Жоры всю жизнь было дома. У Тамары всё было ласково, не торопясь, бережно, привычно, по-домашнему. Тут было совсем не так. Тут было — настойчиво. Тут было — стремительно. Тут было — без всякого совещания с тем, что хотел в эту секунду, на этой кровати, Дядя Жора.
Если бы кто-нибудь Дядю Жору в дальнейшие годы спросил, как именно это произошло, Дядя Жора, скорее всего, начал бы и не закончил. Произошло. Состоялось. Случилось. Ничего, кроме этого, он бы не сказал. Сопротивлялся он? Сопротивлялся. Слабовато сопротивлялся? Слабовато. Хотел? Не хотел? Дядя Жора, по правде, и сам не разобрался. В одной части его — не хотел; та часть мучительно скрипела, бубнила про Тамару, про Глухово, про обещанную шубу, про принципы, про двадцать пять лет. В другой части его — Дядя Жора потом, лёжа лицом к стенке, со стыдом признал — Дядя Жора был мужик сорока семи лет, и от этого мужика никуда было не деться. Тот мужик в нём за двадцать пять лет с Тамарой никогда не позволял себе никаких — никаких — отклонений; и вот тот же самый мужик в нём, у которого внутри был не доеденный осётр, и не дотронутая уха, и впереди была неизвестность, и сзади был тираннозавр на рельсах, и Тамара была не на другом континенте, а — по словам Ракели Уэлч — далеко на одном из своих, ему недоступных континентов; и вот этот мужик не справился.
Не справился, как не справился бы любой нормальный мужик, на которого настойчиво, профессионально, без всякого предварительного знакомства, наседает в три часа ночи в чужом трейлере на Канарских островах в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году молодая звезда мирового кинематографа в коротком шёлковом халате.
«Прости меня, Тома, — успел подумать Дядя Жора в какой-то отдельной части своей головы, и эта мысль шла отдельно от всего остального. — Прости меня, родная. Я тут не сильный. Я тут совсем не сильный».
И в эту секунду Ракель Уэлч прикрыла ему рот своими губами.
* * *
Когда она ушла, было уже четыре с чем-то. Ракель Уэлч поцеловала его на пороге трейлера в щёку, тихо сказала «sleep tight, hunter» — «спи крепко, охотник» — и, в своём шёлковом халате, ушла по тёмной тропинке между трейлерами в сторону своего, обозначенного, как Дядя Жора потом узнал, табличкой «R. W.» — большой, длинный, белый, в три раза превосходивший все остальные.
Дядя Жора закрыл дверь.
Сел на кровать. Долго смотрел в стенку.
Через минуту встал, налил себе из кранчика в углу холодной воды, выпил, поставил кружку. Снова сел.
—Тома, — сказал он в темноту тихо. — Тома, ты прости меня, родная. Я тут это... оплошал. У меня тут такая... женщина была, что я... не знал, что бывает такое. Я бы тебе всё рассказал, как только вернусь. Хочешь — расскажу. Не хочешь — не расскажу. Только знай, Тома, что у меня ты в груди — где была, там и осталась. Никуда не вышла. Просто, понимаешь, я тут... я тут оплошал. Я ж в Глухово сорок тысяч лет назад был, у Жеки с Ахмедом. А теперь я тут на каких-то Канарах. У меня немножко крыша поехала. Так что прости, родная. И давай, как ничего не было. Ну как у меня — будто ничего не было.
В темноте никто ему не отвечал.
Дядя Жора, поняв, что таким образом ему совесть не утишить, лёг лицом к стенке и попытался уснуть. Уснул он только под утро.
* * *
Второй день съёмок прошёл — Дядя Жора потом, вспоминая, мог его описать тремя словами: «делал, что велено».
В шесть утра его подняли, в шесть тридцать накормили завтраком (овсянка с маслом, какой Дядя Жора в киевской жизни никогда не ел, и крепкий кофе из бумажного стаканчика). В семь привели на площадку. Чаффи, увидев его в новом костюме, одобрительно кивнул. Поставили на отметку — пыльный круг, нарисованный известью на каменистой земле. Сказали: «Stand. Spear up. Look fierce. Now look there. Now look there».
«Стой. Копьё вверх. Свирепый вид. Теперь смотри туда. Теперь сюда».
Дядя Жора выполнял. Стоял. Поднимал копьё. Смотрел свирепо. Поворачивал голову туда. Поворачивал сюда. Чаффи через рупор кричал «cut! Good! Again. Stewart, more dust!» — кто-то с большим вентилятором поднимал ему в лицо облако сухой канарской пыли. Дядя Жора моргал, держался.
В перерыве к нему подошёл какой-то очередной из съёмочной группы и от имени мистера Чаффи передал, что мистер Чаффи доволен и что после съёмки за работу будет выплачено по американским тарифам массовки плюс бонус за «уникальный типаж». Сколько именно — Дядя Жора не разобрал. Очевидно было одно: ему ещё и заплатят. Внутренний переводчик исправно положил Жоре в голову даже короткое «cash» — «наличными» — и Дядя Жора, вспомнив про доллары, спрятанные у него в комоде в Борщаговке, философски кивнул.
—Сэнк ю, — сказал он. — Бэри гуд.
—You're welcome, mr. Kovalenko.
С Ракель Уэлч он за день встретился — на расстоянии. Один раз, на дальнем плане, проходила мимо в своём меховом купальнике, перетянутом дополнительной кожаной полоской, с двумя помощницами по обе стороны, в окружении операторской команды. Скользнула по Жоре взглядом, чуть улыбнулась уголком рта, прошла дальше. Дядя Жора одновременно почувствовал в груди три вещи: облегчение, что не подошла; стыд за вчерашнее; и подлый, недостойный, но честный мелкий укол ревности — потому что её обнимал за плечи какой-то высокий тип в кожаной куртке.
«Дура я, дура, — мысленно ругнулся Дядя Жора. — Дура старая. Чего ревновать-то, ты ей зачем».
К вечеру всё было снято. Ему сказали, что завтра, скорее всего, тоже понадобится — для крупных планов. И отпустили в трейлер.
В трейлере Дядя Жора, открыв дверь, обнаружил, что у него на столике стоит маленький букетик каких-то канарских жёлтых цветочков. И записка. На записке — крупным аккуратным почерком, по-английски, — было написано:
«Hunter. Tonight in my trailer. R.»
«Охотник. Сегодня вечером — в моём трейлере. Р.»
Дядя Жора посмотрел на цветочки. Посмотрел на записку. Посмотрел на свою сумку с инструментом, на череп смилодона, на копьё в углу, на свой нагрудный карман, в котором тяжелел изумруд.
И — впервые за двое суток — у него в кармане очень тихо, очень знакомо, очень противно завибрировал мобильный телефон.
* * *
Дядя Жора достал мобильник.
Руки у него — он сам удивился — не дрожали. Совсем. Он спокойно вынул аппарат, повернул экранчиком к себе.
На экранчике, в той самой строчке, в которой раньше было «40000 д.н.э.», а потом «1968», теперь было — спокойно, ровно, чёрным по серому — четыре маленькие цифры.
1890
Тысяча восемьсот девяностый.
Дядя Жора посмотрел на цифры. На записку Ракели Уэлч. На цветочки. На дверь трейлера.
И впервые за всё его новое проклятие — впервые! — он почувствовал не страх и не растерянность, а — облегчение. Чистое, мужицкое облегчение. Если в следующую секунду его дёрнут отсюда хоть на какую планету, хоть к динозаврам, хоть в зиму к шаману с бубном — это будет лучше, чем оставаться здесь до ночи и идти в трейлер с табличкой «R. W.».
—Мужик дёрнул, — сказал Дядя Жора вслух, обращаясь, видимо, к тому невидимому, который ему всё это устраивает. — Спасибо тебе, кто бы ты ни был. От души.
Он быстро, очень быстро, как пожарник собирается на тревогу, начал собирать вещи.
Сумку — на плечо. Череп смилодона — в правую руку, под мышку. Копьё — в левую руку, наискось, чтобы не зацепиться в дверях. Кепку — на голову. Латунный швейцарский ключик — он был в нагрудном кармане, на месте. Изумруд богини Иссиды — там же.
Перед тем как нажать зелёную кнопку, Дядя Жора, постояв секунду, аккуратно положил на столик трейлера записку Ракели Уэлч обратно — лицевой стороной вниз. Чтоб не нашли. И — отдельно — рядом с цветочками положил маленький свой подарок: одинаиз мелких отвёрток из набора, та, что покрестовее. А рядом два камешка, синий и красный, небольшие — не больше, чем пол сантиметра в диаметре. Из числа тех, горсть которых Ахмет сунул Жоре в благодарность за берцы. В довесок к Изумруду богини Иссиды. Тех самых камешков, из Индо Китая. Пусть Чаффи решит, что русский охотник так благодарит за приём. Чаффи — умный, поймёт. Отчего-то дяде Жоре показалось, что красный понравится Чаффи, а синий Ракели Уэлч. В записке он все так и написал.
И, держа все свои сокровища в одной руке и мобильник в другой, Дядя Жора большим пальцем нажал зелёную кнопку.
* * *
—Sleep tight, hunter, — успел почему-то прозвучать в его голове тонкий, хищный, заинтересованный шёпот Ракели Уэлч, — и в эту секунду стенки трейлера ушли.
Они ушли не сразу. Ушёл сначала свет от окошка. Потом ушла кровать под боком. Потом ушла лампочка над дверью, висевшая на тонком проводке. Потом ушёл стол с записочкой и цветочками. Потом ушла сама дверь.
Дядя Жора, как и в прошлый раз, опустился на корточки — он уже знал эту процедуру. Лучше падать с малой высоты, чем с большой. Под ногами у него почему-то ещё некоторое время был линолеум трейлера. Потом линолеум сделался гладкой каменной плиткой. Потом плитка сделалась деревянными досками. Потом доски сделались — Дядя Жора чуть не присел, поскольку этого он совсем не ожидал, — чем-то совсем твёрдым и неровным, как мостовая.
Сверху на него падала тонкая морось.
Это был дождь.
* * *
Когда Дядя Жора, в третий раз за свою прибыточную жизнь, осторожно открыл глаза, он обнаружил, что стоит на узкой пешеходной мостовой, выложенной грубым серым булыжником, неровным, с щелями. Над ним — невысокое, тёмно-серое небо, с которого мелко и упрямо идёт мокрая морось. Под ногами — мокрый, блестящий, отражающий редкие отблески ровный камень. По бокам — тёмные, многоэтажные, неравные между собой дома, фасады из тёмного кирпича и потемневшей штукатурки, с лепниной по верху, с маленькими железными балкончиками, на которых что-то висело — то ли цветы, то ли мокрое бельё. Вдалеке слышалось — Дядя Жора прислушался — стук подков. Не машин. Подков. Лошади. Тяжёлые, ровные, далеко тянущие что-то — то ли пролётку, то ли возок.
Где-то совсем рядом, за углом, прокричал торговец — нараспев, по-русски, с южным акцентом: «Бубли-ики! Свежие, го-орячие бу-у-ублики!»
Дядя Жора, стоя в первобытных шкурах, в чунях из ахмедова волка, в кепке, с черепом саблезубого тигра под мышкой, с копьём и потёртой сумкой, на узкой булыжной мостовой под мелкой моросью, под фасадом, на котором — Дядя Жора, медленно подняв глаза, прочёл — на фасаде белой краской по тёмной штукатурке было аккуратно выведено: «Меблированные комнаты Г.А. Феодорова. Дешево и удобно. Имеется самовар».
Г. А. Феодорова. Феодорова. Через «о» во втором слоге. Старая орфография.
—Мама, — сказал Дядя Жора вслух, и голос у него почему-то был не сипловатый, а наоборот, очень тонкий, как у мальчика. — Мама. Это что же. Это что же тут такое.
И в эту минуту, очень близко, из-за поворота, мимо него, по той же булыжной мостовой, шурша широкими длинными юбками и подняв над собой смешной складной зонтик, прошла молодая женщина в шляпке с лентой, в светло-серой шали, под которой блестели короткие черные сапожки. Она прошла, не сразу заметив Дядю Жору. А когда заметила — на самом конце переулка — обернулась.
И завизжала так пронзительно, что её визг услышал, видимо, не только Дядя Жора, но и тот самый торговец бубликами, потому что бублики тут же оборвались на полуслове.
Дядя Жора, понимая, что его сейчас, по всему, ждут серьёзные объяснения по поводу его внешнего вида с какими-нибудь чиновниками одна тысяча восемьсот девяностого года, тяжело вздохнул, поправил на голове кепку — единственный современный предмет, который он мог бы предъявить в качестве смягчающего обстоятельства, — и сделал первый шаг к женщине, поднимая обе руки в успокаивающем жесте.
В руке у него было копьё. Под мышкой — череп саблезубого тигра.
«Это, — мысленно отметил он, — будет долгий разговор».
***
Молодая женщина в шляпке с лентой завизжала еще еще более пронзительно, так что от соседнего дома, с того конца переулка, оторвался серый длинный взъерошенный пёс и рванул бежать прочь, заскользив лапами по мокрому булыжнику.
Давеча перечитал первую книгу цикла «Право на Вселенную» — «Отстойник».
https://author.today/work/145330
К собственному удивлению обнаружил, что всё не так уж плохо. Более того — вполне себе интересно. Хотя, возможно, я и несколько предвзят.
Тем не менее рискну рекомендовать.
Следующая — третья книга цикла «Фронтир» — уже в работе.