В которой главный герой меняет проводку в антикварном щитке профессора Городецкого, получает разряд тока и слышит загробный голос, объявляющий ему проклятие Кассандры, — но списывает всё на жару и вчерашнее пиво.

Часом ранее

Жара стояла такая, что асфальт на Владимирской был мягкий, как пластилин, и каблуки прохожих оставляли в нём вмятинки. Конец июля. Киев плавился.

Дядя Жора шёл не торопясь, по теневой стороне, с потёртой сумкой через плечо, в которой звякали отвёртки, плоскогубцы, индикатор и моток синей изоленты. Сорок семь лет, крепкий, чуть грузноватый, с короткой стрижкой, уже наполовину седой. Лицо доброе и какое-то простое — такое лицо бывает у людей, которые за всю жизнь никого не обманули, потому что просто не сообразили, как это делается.

Звали его Георгий Петрович, но так его не называл никто, кроме паспортистки. Для всех — Дядя Жора. Электрик. Хороший, честный, недорогой. Работал на себя: давал объявления в газету «Авизо», расклеивал бумажки с оборванными телефончиками на остановках, а больше всего заказов шло по знакомым — сделал одному, тот рассказал другому, так и крутилось. Девяностые катились к концу, жить стало чуть полегче, чем в самом начале, когда зарплату задерживали по полгода и платили иногда сахаром или стиральным порошком. Теперь хоть деньги были деньгами, и работа находилась.

Жил в двушке-хрущёвке на Борщаговке, с женой Тамарой и котом. Кота звали Лизка — хотя кот был самый что ни на есть кот, рыжий и наглый. Так вышло: брали котёнка, думали кошечка, назвали Лизкой, а потом разобрались — но имя уже прилипло, и переучивать было поздно. Лизка отзывался, жрал, спал на телевизоре и в ус не дул. По вечерам он садился Дяде Жоре на колени, мял его лапами и урчал, как трансформатор, и в эти минуты Дядя Жора чувствовал себя совершенно счастливым человеком.

Умом Дядя Жора, честно говоря, не блистал. В школе тянул на твёрдую троечку, книжек не читал, в политике не разбирался и от телевизора уставал. Зато руки росли откуда надо, и работу свою он знал назубок — фазу от ноля отличал даже спросонья, проводку чувствовал, как доктор пульс. И главное — был добросовестный. Если брался, доделывал до конца, и переделывать за ним не приходилось. Тамара им гордилась — по-своему, ворчливо, но гордилась. «Жора у меня хоть не профессор, — говорила она соседкам, — зато руки золотые и не пьёт. Ну, почти».

Вчера вечером сидели они с соседом Николаем во дворе, за столиком у гаражей, под одинокой лампочкой. Брали «Оболонь», вяленую тарань, говорили ни о чём — про футбол, про то, что доллар опять скакнул, про Николаеву тёщу. Засиделись за полночь. Тамара дважды выходила на балкон и звала домой. Утром в висках чуть постукивало, но это так, ерунда, к обеду пройдёт.

Заказ был странный.

Позвонил позавчера какой-то мужчина. Голос вежливый, тихий, чуть скрипучий. Назвался — а Дядя Жора фамилию-то и не запомнил толком, что-то благородное, на «-цкий». Сказал, что взял телефон у доцента Кащенко.

Вот Кащенко Дядя Жора помнил. Полгода назад менял ему всю проводку в квартире на Рейтарской — алюминий выкинул, медь протянул, автоматы поставил нормальные. Доцент был доволен, чаем поил, про звёзды чего-то рассказывал, человек учёный. Раз от него рекомендация — значит, дело чистое.

Адрес дали в самом центре. Банковая улица.

Дом с химерами.

Дядя Жора, конечно, знал, что есть такой дом. Кто ж его не знает. Тот самый дом, про который ходят самые нелепые слухи. Но вблизи он его как-то и не разглядывал толком — так, мимо проходил. А теперь шёл прямо к нему, и чем ближе, тем меньше нравилась ему вся эта затея, а почему — он и сам бы не сказал.

Дом вырос перед ним внезапно, из-за поворота, серой громадой. И весь он был облеплен этими тварями. Лягушки величиной с собаку. Носороги с обвисшими мордами. Слоновьи головы, растущие прямо из стен. Орлы, питоны, какие-то рыбины с зубами, русалки, обмотанные хвостами. Всё мокрое, тёмное, будто только что вынырнуло из глубокой воды и застыло на полпути. И всё это смотрело — сверху, со всех карнизов и водостоков — пустыми каменными глазами вниз, прямо на него.

Дядя Жора остановился. По спине, несмотря на жару, прошёл холодок.

И тут оно случилось в первый раз.

Каменная лягушка наверху, у самого угла, медленно повернула к нему голову. Скрипнул камень. Открыла рот — и оттуда потекла чёрная вода, прямо по стене, и в этой воде он вдруг увидел собственное лицо, искажённое, кричащее. А голос — тихий, скрипучий, тот самый, что в телефоне, — прошелестел прямо в ухо: «Не ходи. Уйдёшь — будешь жить».

Дядя Жора зажмурился. Помотал головой.

Открыл глаза. Лягушка сидела на месте. Камень как камень. Никакой воды. Только голубь нагадил на нос носорогу, да солнце слепило сквозь листву.

—Тьфу ты, — пробормотал он и вытер лоб платком. — Привидится же.

Сердце колотилось. Он постоял ещё с минуту, успокаивая дыхание. Жара, наверное. Самое пекло. Голова с утра тяжёлая. Да и с Николаем они вчера, конечно, перебрали — какое там «по паре кружечек», до часу ночи сидели, старые дураки.

Вот и мерещится всякая чушь.

Дядя Жора поправил на плече сумку, в которой звякнули отвёртки, ещё раз глянул на молчащих химер — те молчали — и пошёл к подъезду.

Подъезд был не такой, как у людей. Высокий, гулкий, с лестницей шириной чуть не во всю Борщаговскую кухню. Перила литого чугуна, ступени стёртые, истоптанные за сто лет так, что в середине каждой была ложбинка. Пахло старостью — известью, пылью, чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в очень старых домах, где умерло уже много поколений жильцов. Лифта не было. Дядя Жора, отдуваясь, поднялся на третий этаж и нашёл нужную дверь — массивную, дубовую, с потемневшей бронзовой табличкой, на которой было что-то выгравировано, но прочитать не успел.

Открыли почти сразу.

На пороге стоял старик. Сухой, поджарый, с острым носом и острым подбородком, в потёртом бархатном халате, накинутом поверх рубашки. Лет под восемьдесят, а глаза цепкие, молодые, недовольные. И весь он был какой-то наэлектризованный, дёрганый — будто его самого только что ударило током.

—Электрик? — спросил он. — Долго же вы. Я звонил позавчера.

—Так договаривались на сегодня, — мягко ответил Дядя Жора. — Здравствуйте. Меня вам доцент Кащенко...

—Да-да, Кащенко, проходите, проходите, не держите дверь, тут сквозняк, книги портятся.

Квартира оказалась под стать дому.

Дядя Жора шагнул внутрь и невольно задрал голову. Потолки были такие высокие, что лампочка под ними казалась далёкой и тусклой звездой. По карнизам шла лепнина — гирлянды, листья, какие-то ангелочки, всё облупленное, в трещинах, посеревшее от времени, но всё ещё красивое. Стены до самого верха закрывали книжные шкафы, и книги стояли везде — на полках, на полу стопками, на подоконниках, на стульях. Старые, толстые, в кожаных переплётах с золотым тиснением. Пахло этими книгами — сухой, благородный, чуть горьковатый запах, — а поверх него тянуло кошачьим кормом откуда-то с кухни.

—Городецкий, — представился старик, не подавая руки. — Профессор Городецкий. Прошу.

Он провёл Дядю Жору длинным тёмным коридором, заставленным всё теми же книгами, в дальний угол, к стене у входа на кухню.

—Вот, — сказал он. — Извольте.

Дядя Жора посмотрел.

И присвистнул про себя.

На стене висел электрический щиток — но это был не щиток, это был музейный экспонат. Бронзовый, литой, с виньетками по краям, с маленькими химерами по углам — теми же лягушками и драконами, что и на фасаде. Внутри, под потемневшим стеклом, стояли пробки. Не автоматы — настоящие фарфоровые пробки с медными жучками, какие Дядя Жора последний раз видел в детстве, у бабки в селе, и то лет тридцать назад. Провода были тканевые, в матерчатой оплётке, кое-где обтрёпанной до голой жилы. Всё это было древнее, как мамонт, и работало явно на честном слове.

Дядя Жора долго это рассматривал. Молча. Потом не выдержал.

—Это что за антиквариат... — пробормотал он. — Неужели на нормальную проводку не накопили?

Профессор вспыхнул, как та самая пробка под нагрузкой.

—Как вы смеете! — голос его зазвенел. — В этой квартире жил ещё мой прапрадед. Владислав Городецкий!

— Ну и?.. — Дядя Жора непонимающе моргнул. Имя ему ничего не говорило.

Профессор всплеснул руками так, что халат взметнулся, как крылья.

—Поразительное невежество! — почти простонал он. — Тот самый Городецкий! Что построил Дом с химерами! — Он понизил голос почти до шёпота, наклонился ближе, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, торжественное. — Говорят... он знался с тёмными силами. Прапрадед первым в Киеве провёл электричество в квартиру. Ещё в тысяча восемьсот девяностом году. Так что это не хлам, а исторические реликвии. Понимаете? Реликвии!

Дядя Жора кивнул с уважительным видом — спорить с заказчиком было не в его правилах — но про себя подумал, отвернувшись к щитку:

«Видать, профессор не в курсе, что с тех пор люди успели слетать на Луну и устроить глобальное потепление. Реликвии... Да оно ж сейчас или сгорит, или прибьёт кого насмерть».

Вслух он ничего такого не сказал.

— Да я ж не спорю, — сказал он примирительно. — Хорошая вещь. Просто старая очень. А что, собственно, не работает?

—Света нет в кабинете, — сухо ответил профессор. — И на кухне розетка искрит. Делайте, только аккуратно. Тут каждый провод — память.

—Сделаем аккуратно, — пообещал Дядя Жора и полез в сумку за инструментом.

Он повозился немного, прозвонил индикатором — фаза была, ноль был, а где-то по дороге между ними контакт пропадал. Старая оплётка, окислившиеся контакты, фарфор того и гляди рассыплется в руках. Дело, в общем, плёвое — подтянуть, зачистить, переложить пару проводов. Дядя Жора подобных щитков за свою жизнь перебрал сотни, разве что без бронзовых лягушек по углам.

—Сейчас выключу на вводе и посмотрю, — сказал он, скорее себе, чем профессору, и потянулся отвёрткой к нижнему контакту, тому, где оплётка совсем облезла.

Профессор стоял за спиной, дышал в затылок, переживал за свои реликвии.

Отвёртка коснулась контакта.

Треск. Вспышка. Удар.

Темнота.

И в этой темноте — голос. Торжественный, гулкий, идущий словно из каменного подвала, из-под земли, из самой толщи столетнего дома:

—Отныне на тебе, Георгий, лежит проклятие Кассандры. На прямой вопрос, тебе заданный, ты всегда будешь отвечать одной только правдой. Но те, кто услышит твой ответ, услышат нечто прямо противоположное. И поверят в это.

Свет вернулся.

Дядя Жора стоял, прислонившись плечом к стене, и хлопал глазами. Сердце колотилось где-то в горле. Рука с отвёрткой дрожала. Во рту был привкус железа и палёного. А в ушах ещё звенело это — гулкое, каменное, чужое.

Он медленно повернулся к профессору.

—Вы... — голос сел, и Дядя Жора откашлялся. — Вы слышали этот голос? Что это вообще было?

Профессор посмотрел на него с удивлением.

—Какой голос? — он пожал плечами. — Ничего не слышал. — Потом глянул в коридор, на дальнюю дверь, где из-под притолоки лился свет, и лицо его прояснилось. — Но электричество снова есть, и это главное. Видите? Свет в кабинете горит. Вы таки умеете, несмотря на весь ваш скептицизм.

Дядя Жора посмотрел туда же. Действительно, в кабинете горел свет — ровно, спокойно, как будто ничего и не было.

Откуда-то из-под книжного шкафа вышел огромный чёрный кот, сел напротив Дяди Жоры и уставился на него немигающими жёлтыми глазами. Долго смотрел. Потом, словно убедившись в чём-то, медленно отвернулся и ушёл обратно в темноту.

Дядя Жора вытер ладонью лоб. Ладонь была мокрая.

«Перегрелся, — подумал он. — Точно перегрелся. Жара, да ещё вчера с Николаем. Привиделось. Шарахнуло током — вот в ушах и зазвенело, всякой чуши послышалось. С кем не бывает».

Он наклонился, подобрал упавшую отвёртку, осмотрел контакт — тот, что искрил, теперь был чёрным, обугленным, но, в общем, целым. Странно. Удар был — а пробки не выбило.

— Ну ладно, — сказал он вслух, больше чтобы успокоить самого себя. — Сейчас всё доведу до ума. Минут за двадцать управлюсь.

—Прекрасно, — кивнул профессор и удалился вглубь квартиры, к своим книгам, бормоча что-то про неучей, которые не ценят историю.

Дядя Жора остался один на один со старым бронзовым щитком и его маленькими каменными лягушками.

Лягушки молчали. Но одна из них — Дядя Жора готов был поклясться — смотрела теперь прямо на него. И в уголке её бронзового рта застыло что-то очень похожее на усмешку.

Он помотал головой и принялся за работу.

Знал бы он, во что вляпался, — выбежал бы из этой квартиры, как ошпаренный, и бежал бы до самой Борщаговки, не оглядываясь.

Но он не знал. И в этом была вся суть проклятия.

Буду невероятно признателен всем добрым людям, которые перелистают мой новый опус и оставят лайки и комменты. С уважением, автор.