Троя ещё стояла.

На стенах было ветрено. Кассандра стояла у самого края, там, где камень обрывался вниз, к равнине, и смотрела, как данайцы тащат к воротам деревянного коня — огромного, нелепого, чёрного на фоне закатного неба. И она видела. Не догадывалась — видела ясно, как видят полдень: что внутри этого коня. Как ночью раскроется деревянное брюхо. Как по верёвке спустятся в темноте люди с мечами. Как загорится верхний город, и крик женщин смешается с треском кровель, и её саму потащат за волосы прочь от алтаря.

Она кричала об этом. Она хваталась за рукава, она падала на колени перед старейшинами, она рвала на себе одежды и волосы.

— Не вводите его! — кричала она. — В нём смерть! В нём горящие наши дома, в нём кровь ваших детей, не вводите коня в город!

И они смотрели на неё.

И смеялись.

—Бедная Кассандра, — говорил кто-то, качая головой. — Опять припадок. Уведите её, она пугает народ.

—Дочь царя, а несёт околесицу.

—Жрица Аполлона, а сама не в себе. Известное дело — повредилась рассудком.

Они смеялись добродушно, они смеялись с жалостью, они похлопывали её по плечу и отворачивались. И в этом была вся суть наказания, которое наложил на неё бог: говорить чистую правду — и не быть услышанной никогда. Дар видеть будущее и проклятие, что ни одна живая душа тебе не поверит. Хуже, чем немота. Хуже, чем слепота. Кричать истину в самое ухо человеку — и видеть в его глазах только снисходительную улыбку, с какой смотрят на безумных.

Ворота открылись. Коня ввезли. В ту ночь Троя сгорела.

А Кассандра стояла среди дыма и понимала, что знала всё — и не смогла спасти ни единой души. Потому что правда без веры — это и не правда вовсе. Это просто шум, который издаёт сумасшедший.

Прошло три тысячи лет.

* * *

Отвёртка вошла в щиток — и мир кончился.

Сначала был свет. Не свет даже, а белый рёв, который не имеет права существовать, который ударил из чёрного нутра старого щитка и схватил Дядю Жору за руку так, что пальцы сами свело в крюк вокруг рукояти. Воздух треснул пополам. Запахло горелым мясом, и Дядя Жора не сразу понял, что это его собственная ладонь.

Удар прошёл через него насквозь, от кисти к затылку, и где-то там, в затылке, что-то распахнулось.

Темнота. Падающие дома. Лица — много лиц, и все кричат, но беззвучно. Женщина в чёрном тянет к нему руки с какой-то крыши. Стены, охваченные огнём, который не греет. Вода там, где не должно быть воды. Деревянный конь, чёрный на фоне зарева. И часы — огромные, без стрелок, идущие назад.

А потом голос. Не в ушах — в кости, в самой середине головы, ровный и древний, как камень:

—Отныне на тебе проклятие Кассандры. Ты будешь видеть. И никто тебе не поверит.

И темнота сомкнулась.