В которой главный герой выслушивает обстоятельный рассказ Жеки про вторжение пришельцев, гибель Юпитера и эвакуацию в прошлое и рассказ Ахмеда об Атлантиде; узнаёт о капсуле бессмертия, в которой их обоих здесь убить нельзя, и впервые в жизни слышит, что у его собственной Борщаговки своя отдельная Земля, на которой Тамара ничего этого никогда не увидит.

Пещера и впрямь была — как маленькая хрущёвка, только без хрущёвки. Размером Дядя Жора оценил её точно так, как помнил: семь на восемь, потолок где-то метра три с половиной, в дальнем углу высокий каменный карниз — как полка, на ней что-то лежало в темноте. На полу — слой чего-то, плотный, тёплый, толстый: шкуры. Много. Уложены в несколько слоёв, накиданы как попало, но щедро. Между ними — мощный, ровный костёр, сложенный из крупного валежника, и над костром, на каменной плите, на двух камнях, томилось что-то большое и ароматное, обильно пахнущее жареным мясом.

В дальнем углу пещеры, на каменном выступе, что-то белело. Дядя Жора, привыкая глазами к рыжему свету костра, не сразу понял, что именно. А потом понял — и у него снова между лопатками застучало сердце.

Это был череп.

Огромный. Не человеческий. Размером не меньше, чем у крупной коровы, но не коровий — у коровы нет таких глазниц и нет такого лба. И, главное, не коровьи у этого черепа были зубы. Из верхней челюсти торчали — длинно, изогнуто, заострённо — два клыка. Каждый по длине превосходил кисть взрослой Жориной руки. Это были клыки, которые предназначены не для жевания. Это были клыки, которые предназначены для пробивания. Для шеи. Для бока. Для жизни.

«Саблезубый, — медленно сообразил Дядя Жора, на втором году обучения в политехникуме сдававший биологию вообще нелюбимому преподавателю, но один раз случайно увидевший такую картинку в учебнике. — Тигр. Который не тигр. Смилодон, как его. Из тех, которые вымерли. Только тут, выходит, ещё не вымерли».

— Не пугайся, — сказал хриплый голос рядом с ним. — Этот уже не кусается. Он у нас декоративный.

Дядя Жора повернулся.

* * *

У костра, на одной из шкур, сидел тот, чей голос ответил из глубины пещеры. Тот, который Жека.

Был он самый обыкновенный. Лет около пятидесяти. Средний рост, плотноватый, в широкой рубахе из чего-то самотканого, в штанах из чего-то такого же, босой. Голова — кудрявая, чёрная, с уже пробивающейся сединой; борода — аккуратно подстриженная (Дядя Жора удивился: тут, в пещере, у обрыва над Днепром в сорока тысячах лет до нашей эры, человек подстригает себе бороду); глаза — внимательные, чуть насмешливые, очень живые.

Совсем не пещерный.

Совсем не первобытный.

Скорее — как Николай у Дяди Жоры за гаражами. Только умнее и без вечной кружки.

— Здорово, мужик, — сказал Жека, разглядывая Дядю Жору с тем же спокойным интересом, с каким сам Дядя Жора час назад рассматривал свою сумку с инструментом. — Проходи к огоньку. Снимай шапку. И, главное, кончай это копьё в углу прислонять, тут не убийство, тут вечер встреч. Заваливай, садись.

— Здорово, — выдавил Дядя Жора. — Я Жора. Георгий, в смысле, Петрович, фамилия Коваленко.

— Так и я Жека, — Жека усмехнулся. — Евгений, в смысле, в полном виде. Тёзки, считай. А это, — он кивнул на лохматого великана, который как раз с лязгом и хрюканьем втягивал верёвку обратно в пещеру, скручивая её в кольцо без видимого усилия, — это Ахмед. Атлант. Только ты на него не обращай внимания, он у нас не злой. Он у нас просто крупный.

— Я не пещерный, — обиженно прохрипел Ахмед, бросая канат в угол. — Я атлант. Это сильно разница, мужик.

— Заметил, — кивнул Дядя Жора. — Спасибо за приём.

— А ты что-нибудь чувствуешь? — вдруг спросил Жека, продолжая внимательно его разглядывать. — Удивление, там, паника, желание упасть на колени? Может, требование объяснить, где ты?

— Не, — честно ответил Дядя Жора. — То есть удивление есть. Но я в последний месяц так много удивлялся, что научился беречь силы. Сейчас я хочу, во-первых, к огню. Во-вторых, узнать, что у вас в этом котле, простите за нескромность. В-третьих — где сесть.

Жека одобрительно хмыкнул.

— Ахмед, ты слышал? Это правильный мужик. Это не Андрей. Этот сразу спросил про котёл. — Он повернулся к Жоре. — Садись, друг, на шкуру. В котле — оленина с травами. Травы я сам собирал, не бойся. Ахмед добывает, я готовлю, у нас давно разделение труда. Сейчас отрежу тебе плечо. Ты, я смотрю, пешком сюда не от соседнего подъезда?

— От обрыва, — сказал Дядя Жора, осторожно опускаясь на шкуру у огня. Шкура была тёплая, толстая, мягкая, как добротный коврик. От огня шёл такой ровный, домашний жар, что у Дяди Жоры на секунду заломило в висках от счастья. — От самой кручи. От того места, где у нас Владимир должен стоять.

Жека замер.

Только на секунду. Но замер.

— Ты, мужик, — сказал он тихо, и голос у него стал на пол-октавы ниже, — погоди. Ты погоди. Ты не из этих?.. Ты говоришь — «Владимир», как будто памятник. Памятник — это который у нас, в Киеве, на горке. Это в смысле — отсюда. То есть оттуда. То есть — ты не из этого, ты не местный, ты тоже...

— Я киевлянин, — пожал плечами Дядя Жора. — С Борщаговки. Электрик. Шарахнуло меня током у клиента, а потом по мобильнику позвонили, я взял трубку — и оказался здесь. Час назад. На кручке, где Владимир должен стоять.

В пещере стало тихо. Только костёр пощёлкивал.

Жека и Ахмед переглянулись.

Переглянулись они очень странным образом — Дядя Жора такие переглядки уже видел один раз в жизни. Так переглядывались тётя Валя с соседкой по площадке, тётей Раей, когда обе разом, в один день, поняли, что на их пятый этаж только что заехали жильцы не того типа, какого они ожидали. Не агенты ФСБ, не цыгане, не сектанты — а просто непонятно кто, человек с собакой и с тележкой книг, и теперь весь их предварительный план обсуждений новых соседей надо строить заново.

— Жека, — медленно сказал Ахмед, не сводя глаз с Дяди Жоры. — Это не Андрей, Жека.

— Это я уже понял, Ахмед, — терпеливо отозвался Жека.

— Так это вообще не он. Я ж тебе говорил, какой Андрей. Андрей высокий, тонкий, с волосами длинными. А этот — широкий, низкий, с лица как мой Юрка, только без бороды. Это не он совсем.

— Тебе двадцать три года назад тоже Андрей чудился, — мягко напомнил Жека. — А приходил ты, чтобы дубинкой по голове. И ничего, обошлось.

— То другое было, — буркнул Ахмед.

— А сейчас, видимо, третье. — Жека повернулся снова к Дяде Жоре. — Жора, ты прости старую птицу. Я тут много чего ожидал, но не такого. Объясняйся как умеешь. Что у тебя со временем? Какой год дома?

— Девяносто девятый, — сказал Дядя Жора. — Только закончился. Сейчас, у нас, в Киеве — сентябрь, конец, к октябрю клонится. Если, конечно, я отсюда вернусь в свой день. По часам там — было часов восемь вечера.

— Девяносто девятый, — медленно повторил Жека, не отводя глаз. — Девяносто девятый. То есть конец двадцатого. Не двадцать первого. Не середина двадцать первого. Не двадцать первый и далее.

— Не. Конец двадцатого. У нас как раз гривны деноминировали в девяносто шестом, потом ничего особенного. Доллар к гривне — пять к одному, ипотека, бандиты, шуба Тамаре на зиму. Всё как у людей.

Жека рассмеялся. Смех у него был хороший — не насмешливый, а такой, домашний, добрый. И печальный.

— Жора, — сказал он, — ты, друг, попал не в свою смену.

— В каком смысле?

— А в таком. Мы тут ждали другого. Совсем другого человека. Из совсем другого времени. Ахмед, голова чугунная, прорицал нам, что вот-вот, со дня на день, должен прийти Андрей. Андрей — это наш с тобой коллега, мы с ним работали в одном институте в Киеве. В будущем твоего Киева. Лет на восемьдесят твоего Киева вперёд. Полтора месяца Ахмед пляшет тут вокруг костра, требует жертв в виде сушёных грибов и обещает мне Андрея. А пришёл — ты.

— И тут совсем не Андрей, — печально подтвердил Ахмед. — Я ж говорил.

— Совсем не Андрей, — кивнул Жека. — Но и не зря пришёл, наверное. Жор. Ты, главное, не пугайся. Сейчас — ешь. У нас оленина хорошая, я сам солил. И вот вино, — он сунул Дяде Жоре в руку выдолбленную из тыковки чашу с тёмным, густым, пахучим жидким, — это Ахмед сам делает, из дикого винограда, который тут везде. Слабенькое, но согревает. Ты пей и слушай. Сейчас мы тебе с Ахмедом всё расскажем. А потом, когда уложим тебя на шкуру, ты решишь, верить или нет.

И Дядя Жора, у которого в животе с самого Михайловского ничего не было, кроме страха и адреналина, послушно отхлебнул из тыковки.

Вино было — Дядя Жора такого не пил никогда. Кисловатое, лёгкое, чуть пенящееся, с послевкусием каких-то трав, на третьем глотке отчётливо вело по голове, на пятом — отпускало плечи. Жека вынул из котла большое мясное плечо — отрубил тесаком, протянул Дяде Жоре на палке. Мясо было нежнейшее, со специями, и Дядя Жора, заведённый, оголодавший, в первобытной хрущёвке над Днепром, у костра, рядом с черепом саблезубого тигра, под чужим Чумацким Путём — внезапно понял, что давно так вкусно не ел.

— Слушай, — сказал он, прожевав. — Жека. А ты сам-то кто. Ты тоже из времени куда-то? И давно вы тут?

И тогда Жека начал свой рассказ.

* * *

Рассказ шёл долго.

Дядя Жора потом, вспоминая, не мог точно определить — час он слушал или два, или три. Огонь в костре прогорел до углей, Ахмед молча, не вмешиваясь, подбрасывал свежие сухие коряги; вино в тыковке кончалось — Ахмед молча подливал из глиняного кувшина, стоявшего у стены. Дядя Жора пил и слушал. Слушал и пил. И, как когда-то слушают цыганских прорицательниц с базара — «было, будет, на чём сердце успокоится», — слушал он сейчас историю Жеки, и история эта раскладывалась на те самые три части, потому что любая длинная история раскладывается ровно так, и других схем для длинной истории на свете нет.

* * *

Что было — у Жеки выходило так.

Жил-был он, Жека, в Киеве, в институте. Институт занимался разными интересными вещами — то ли физикой, то ли тем, что физикой называется в кино, когда сценарист точно не знает, что такое физика. Жека и сам толком не объяснял; Дяде Жоре, во всяком случае, было понятно, что речь не о ремонте проводки в институтских щитках. Речь шла о чём-то большем. Об установке. О генераторе. О том, что они там, в институте, с Юркой (друг и однокашник), пытались делать со временем как с водой — то есть гонять его туда-сюда по экспериментальным трубам.

— Знаешь, Жора, — говорил Жека, не глядя на него, а глядя в костёр, — это всё начиналось как нормальная физика. Туннели. Микроскопические туннели. На миллисекунды. Туда мышку с меткой, оттуда мышку с меткой. Всё чин чинарём. Институт давал деньги, мы давали отчёты. Лет десять так шло.

— А потом, — продолжил он, — у нас случилась авария. Точнее — у Андрея, у того самого, которого Ахмед сейчас ждёт. Андрей был наш с Юркой коллега. И вот он, по пьяному делу — он не был алкаш, ты не подумай, просто перетрудился, накануне с женой поссорился, — он по пьяному делу полез в установку проверять контакт. И сорвался ему предохранитель не туда. И вместо мышки на миллисекунду — пошёл Андрей. На десять тысяч лет. Назад.

— Ага, — сказал Дядя Жора. — Это знакомо.

— Что знакомо? — удивился Жека.

— Что в установку, по пьяни, не туда. Это мужицкое дело. У нас на работе один такой Серёжка был, тоже без двух пальцев на левой остался. — Дядя Жора отхлебнул вина. — Дальше.

— Дальше — пошёл сыр-бор. Не вернулся Андрей. Энергии должно было хватить ему на пять секунд, не больше — а его нет и нет. Мы стали считать. Я пересчитал кривые — Юрка, химик золотых рук, согласился. Получилось, что Андрей провалился очень далеко. Тысяч на двенадцать лет. И возвращаться, по нашим расчётам, не собирается. Без внешнего воздействия равновесие восстановится не раньше, чем наше солнышко погаснет. То есть — никогда.

Дядя Жора покивал. Он сам в подобной ситуации был совсем недавно. Только без слова «равновесие».

— Так бы оно всё и оставалось, — продолжил Жека, — и хоронили бы мы постепенно надежду найти Андрея, и сдавали бы отчёты, что эксперимент сорвался по техническим причинам — но тут случилось другое. На небе появились пришельцы.

Дядя Жора, отхлебнув вина, поднял брови.

— Пришельцы?

— Пришельцы, — кивнул Жека. — Самые настоящие. Корабли. Здоровенные, на морских ежей похожи. Их сначала засекли на орбите Юпитера. А потом... — Жека вздохнул, — а потом они начали с Юпитером играть. Расплющили его, поделили надвое, как амёбу. Одна половинка стала синяя, вторая зелёная. Обе двинулись к Солнцу. Считай две недели — и конец Солнечной системе.

Дядя Жора задумчиво пожевал кусок оленины.

— У нас на Борщаговке, — медленно сказал он, — такого не было. Точно. Я бы заметил. Ребята у гаражей такое обсуждали бы. Что вы хотите, конец девяностых, ребята обсуждали бы.

— Так у тебя на Борщаговке этого и не будет, — спокойно сказал Жека. — Я думаю, что не будет. Я об этом тебе ещё скажу — потом.

— А пока, — продолжил он, — было у нас вот что. Каждый кошмар, какой можно себе представить. Государственные перевороты. Мародёрство. Религиозный фанатизм. Штаты пуляют ракетами с ядерными боеголовками в пришельцев. ООН пытается с ними говорить. А им — хоть бы хны. Через две недели от Земли — головешки. Уже ясно, что вот-вот.

— И тут у нас с Юркой возникла мысль, — Жека усмехнулся. — Дурная, конечно, мысль. Но другие в такие моменты не приходят. Мы решили — раз Андрей провалился туда, в прошлое, по нашей же установке, — то и мы туда же провалимся. К нему. С запасом всего, что нужно. И будем оттуда заново. Эвакуация в прошлое. Сначала мы, потом девчонки наши — Томка, Оленька, Леночка, лаборантки наши, — потом ещё, кого успеем. Думали, что туннель удержим. Думали, что войдут все. И начнём оттуда новую Землю, без пришельцев.

— И что вошло? — спросил Дядя Жора.

— Два с половиной танка, — горько ответил Жека. — Я. Юрка. И — вон, Ахмед, его уже сюда раньше нелёгкая занесла, по своей собственной геологии, об этом он сам расскажет. Девчонки наши — Томка, Оленька, Леночка — не успели. Туннель сам собой схлопнулся. По нашим расчётам — раньше, чем пришельцы добили Землю. Но мы туннель удерживать не могли, у нас энергии не было. Так что — мы тут. А что там — мы не знаем. Скорее всего, всё.

В пещере было тихо. Только костёр тихо трещал. Ахмед сидел в углу, на шкуре, сложив свои огромные ручищи на коленях, и слушал — слушал свою собственную, уже сто раз рассказанную перед ним историю, как маленький ребёнок слушает сказку, которую знает наизусть и боится, что мать вдруг расскажет её по-другому.

— Андрея, — добавил Жека, помолчав, — мы тоже не нашли. Просчитали место с погрешностью плюс-минус пятьдесят километров. Просчитали время с погрешностью плюс-минус пятьдесят лет. Ходили, искали. Ахмед, выходит, шастал тут до нас лет ещё двадцать, — он встретил нас, когда мы пришли. Это отдельная история, я её тебе сейчас передам Ахмеду, пусть сам расскажет. А Андрея — нет. Может, мы промахнулись по времени, и он тут был тысячу лет назад. Может, он и сейчас бродит где-нибудь в районе Лысой Горы. Может — погиб сразу. Мы не знаем. Ахмед говорит, что он придёт. Ахмед уже двадцать с лишним лет говорит, что он придёт. И вот сегодня говорил — придёт, придёт. И тут пришёл ты.

— Не повезло вам, — честно сказал Дядя Жора.

— Да нет, — Жека махнул рукой. — Не в этом дело. Ты, я смотрю, и сам человек толковый. Где-то в общей картине, видимо, ты должен быть. Раз тебя сюда выкинуло. Зачем — нам пока не известно.