В которой главный герой обживается в первобытной Владимирской горке за сорок тысяч лет до собственного рождения, добирается до знакомой пещеры, слышит из её темноты тот самый вопрос, ради которого мужики и заходят в этом городе к гаражам, и знакомится с её жильцами — Жекой из параллельной Земли и Ахмедом из Атлантиды.
Сорок тысяч лет назад
Что-то крупное в глубине леса ещё раз переступило с лапы на лапу.
Дядя Жора замер. Сердце у него стучало где-то между лопатками — никогда раньше не замечал, что оно может стучать так высоко. Ушами он слышал всё: и это переступание, и тихий шорох листа над головой, и далёкий, ровный плеск Днепра под обрывом, и ещё какой-то отдельный мерный гул — то ли крови у себя в висках, то ли каких-то насекомых, у которых здесь, видимо, был свой собственный, отдельный от мира двадцать первого века, праздник вечера.
Он стоял спиной к обрыву. Глядеть на мобильник, который светился у него под ногами на чёрной лесной земле, не хотелось — мобильник он, во-первых, всё уже про себя сказал, во-вторых, мобильнику Дядя Жора верил теперь весьма умеренно. А глядеть в глубину леса, откуда раздавался переступ, тоже не хотелось. По двум противоположным причинам, и обе одинаково плохие. Если глядеть и не увидеть — значит, там действительно что-то такое, что увидеть нельзя. Если глядеть и увидеть — это, возможно, будет последнее, что Дядя Жора в этой жизни вообще увидит.
Поэтому он постоял ещё секунд десять с закрытыми глазами. Подышал.
И — медленно открыл.
В глубине леса было темно, тихо и густо. Никаких глаз во тьме не светилось, никаких лап больше не переступало. Большое и тяжёлое, судя по всему, послушав-послушав появление нового человека на своей территории, неторопливо решило, что человек этот, во-первых, мелкий, во-вторых, бестолковый, в-третьих, никуда от него не денется, — и пошло пока что заняться более насущными делами. Время поужинать у них, видимо, было ещё впереди.
«Спасибо тебе, родной, — мысленно сказал Дядя Жора. — Поживи ещё. И я поживу ещё. Поживём вместе».
Он наклонился, поднял с земли мобильник. На экранчике уже не горело никакое «Соединение установлено», — экранчик был просто тёмным, и в правом верхнем углу слабо мигала иконка, которая, как Жоре когда-то объяснял Николай, означает «нет сети». Самое подходящее значение, какое только можно представить.
—Сети у нас нет, — буркнул Дядя Жора вслух. — Ну да, ну да. А чему тут быть-то, сети. Тут, рыжий, и проводов-то ещё не изобрели. — Он сунул мобильник во внутренний карман, поглубже, поближе к телу. Чтобы не отсырел.
И только когда мобильник лежал у сердца, Дядя Жора впервые позволил себе оглядеться нормально.
* * *
Над ним стоял Чумацкий Путь.
Тот самый, какой он, может быть, и видел в детстве, лет шесть ему было, когда отец возил его в Глухово к Тамариным родителям — они тогда ещё не знакомились, конечно, отец вообще ездил по своему кузнечному делу, ковать какую-то решётку для местной церкви, — и поздно вечером они сидели на крыльце у тёщи (Тамариной матери, бабы Стёпы, она ещё была не тёща, она была просто хозяйка), и над хатой висело такое же небо — белое, плотное, поперёк всего чёрного. Молочное. С тех пор он этого неба над Киевом не видел. Над Киевом небо всегда оранжевое от фонарей.
А тут — никаких фонарей. Тут вообще не было ничего, что светило бы, кроме звёзд и далёкого глянцевого зеркала Днепра внизу. Внизу, под обрывом, лежала вода, и в воде лежал Чумацкий Путь, отражённый, ровно такой же белый и поперечный, как наверху. Получалось — два. Один настоящий, один в воде. Между ними, как в зажатой ладони, стоял Дядя Жора Коваленко, киевский электрик, в куртке, в кепке, с потёртой сумкой через плечо, на месте, где когда-то, через сорок тысяч лет, будет — но ещё не есть, — памятник князю Владимиру.
И вот в этот момент с Дядей Жорой случилось то, чего он никак не ожидал.
Его шарахнуло. По-настоящему — не током, током его уже шарахали трижды, надо признать, мастерски. А шарахнуло его памятью — той самой, домашней, которая всегда лежит у мужика глубоко в груди и никогда не достаётся без повода. А тут — достали.
Потому что место было то самое.
* * *
Тридцать лет назад. Без четырёх дней. Был июнь, ночь, и не сорок тысяч до нашей эры, а одно тысяча девятьсот семидесятое плюс-минус, и Дяде Жоре было не сорок семь, а семнадцать, и Тамара ему была тогда не Тамара, а тощенькая Тома Сидоренко из параллельного класса, девочка с двумя косичками, которая на школьных вечерах танцевала только с одним мальчиком, и этот мальчик был — он, Жорка Коваленко.
Дядя Жора это место узнал.
Он стоял точно на том самом пятачке, где когда-то стоял парапет — каменный, низкий, гладко отполированный задницами тысяч киевских влюблённых. Парапета не было, конечно. Парапет ещё не родился, не отлили его, не привезли, не сцементировали. Не было и плитки, на которой парапет стоял. Не было фонарей. Не было дорожки. Не было лавочек, где сидели парами, не было пары алкашей у дальней лавки, обсуждавших со страстной интимностью что-нибудь стратегическое. Не было даже самого князя — каменный, на чугунном постаменте, с крестом в руке, благословлявший Днепр и Подол.
А пятачок — был.
Земля под ногами Дяди Жоры была та же. И обрыв был тот же. И Днепр внизу был тот же — пусть и широкий, как море, пусть и без насыпей, пусть и в две Чумацких воды, — но тот же.
И вот сюда, на этот самый пятачок, июньской ночью тысяча девятьсот семидесятого, Жорка Коваленко привёл пьяненькую Тому Сидоренко.
Тома была пьяная не сильно. По-первому. После выпускного, в актовом зале школы, мальчишки выставили шампанское — три бутылки на класс, считай по полбокала на нос, — Тома выпила свои полбокала и совсем чуть-чуть мальчишеского, добавленного ей в стакан, и развезло её больше от настроения, от прощания со школой, от белого платья, от того, что они с Жоркой наконец-то «всё», от того, что они сейчас, после школы, выйдут вдвоём, как настоящие, и пойдут куда-то одни, без классной, без родителей, как взрослые.
И Жорка её привёл сюда. На горку. К парапету.
Жоркины приятели — Серёжка Лысенко из 10-Б, Витька Брюханов из 10-А, тот же Колька-Костыль с пятого этажа, — все они в один голос утверждали, что лучшее место на земле для прощания с детством — это парапет на Владимирской горке. Что есть, мол, целая методика. Что вид на Днепр, плюс луна, плюс шампанское в крови, плюс белое платье на девочке, плюс «целомудренный мрак за памятником» — всё это срабатывает безотказно, и что в эту ночь, после выпускного, никакая девочка тебе не откажет, если ты не дурак. Что секс на Владимирской горке с видом на Днепр, утверждали приятели с прокуренным восторгом, — это ни с чем не сравнимое наслаждение, после которого вообще понимаешь, зачем родился. Что у Серёжки Лысенко такое уже было. Что и у Витьки. Что только Жорка Коваленко тут со своей Томой ещё в детский сад играет.
Жорка играл в детский сад.
Они стояли у парапета. Тома смотрела на Днепр. Жорка смотрел на Тому. Он впервые увидел, что у неё на шее — тонкая золотая цепочка, которую родители подарили на выпускной, — и она в свете луны была не золотая, а серебряная, и от этого почему-то стало стыдно. Он впервые увидел, что у неё на щеке — родинка, маленькая, у самого подбородка, и эта родинка тоже почему-то делала всё гораздо серьёзнее. И он понял, что — нет. Серёжка с Витькой пусть себе. А он — нет.
Он наклонился и в первый раз в жизни — по-настоящему, не на школьном пятачке у входа, не за гаражами, не «один разочек», — а по-настоящему её поцеловал. И когда поцеловал, у неё ладонь его сама легла на свою верхнюю пуговку. И верхняя пуговка её белого платья — он, кстати, тогда впервые понял, как трудно мужицким пальцам справляться с маленькой женской пуговкой, — расстегнулась. И он увидел ключицу. Он увидел ключицу и почему-то у него в горле застряло что-то очень большое, и он понял, что одна расстегнутая пуговица — это уже больше, чем всё, что когда-либо было в его жизни.
И на этом он остановился.
Не потому, что не хотел дальше. Хотел до головокружения. Но в эту секунду он увидел Томино лицо — глаза у неё были закрыты, ресницы дрожали, и она вся была — доверие. И он понял, что если он сейчас, на пьяненькой, расстегнёт ей вторую пуговицу — она ему не помешает. Потому что она доверяет. И именно поэтому делать это нельзя. Серёжка пусть себе. Витька пусть. Они не дядьжорины.
Он застегнул пуговицу обратно. Сел рядом с Томой на парапет. И до утра они смотрели на Днепр.
Потом Серёжка с Витькой долго над ним смеялись. Жорка не объяснял. Он только знал — для себя, — что то, что он там испытал, у этого парапета, расстёгивая и застёгивая обратно одну пуговицу, на всю его дальнейшую жизнь весомее любых рассказанных приятелями восторгов. Что это запомнится. Что это уже запомнилось.
Через год Жорка женился на Томе. Через двадцать пять лет Тома уехала к матери в Глухово. Через ещё немного они помирились по телефону. А ещё через немного Жорка стоял на этом самом пятачке — за тридцать лет до того, как он на нём же стоял в первый раз, — и держал в кармане куртки латунный ключик от ячейки в швейцарском банке, и не мог отдышаться от того, как ясно и какой удар по нему сейчас нанесла его собственная память.
—Тома, — сказал он вслух, негромко, ни к кому, в чёрный лес. — Тома, Тома, Томочка. Куда меня занесло, родная.
Лес ответил тишиной. Лесу было пять-десять тысяч лет, и он привык, что люди в нём говорят сами с собой.
* * *
Память — штука хорошая, но кратковременная. Через минуту она уже отпустила Дядю Жору, и он стоял на чёрном пятачке снова — не семнадцатилетний Жорка с Томой, а сорокасемилетний Дядя Жора Коваленко, у которого впереди была ночь, и за этой ночью была неизвестность, и в этой неизвестности, по показаниям ушей, где-то недалеко ходило что-то очень крупное и явно мясоядное.
«Так, — сказал себе Дядя Жора. — Хватит лирики. Лирика, дядька, потом. Сейчас — работа».
Работа выглядела простой и понятной, как всякая нормальная работа. Раз: убежище. Два: огонь. Три: еда. Если хватит сил — четыре: понять, где ты находишься и есть ли тут люди. По хорошему — в этом порядке. Потому что без убежища ночью тебя сожрут, без огня — замёрзнешь, без еды — ослабнешь, без людей — будешь сходить с ума. Дядя Жора с дядей Колей у гаражей в своё время обсуждали все эти «выживания в лесу», когда показывали по телевизору соответствующие передачи. В принципе он, Дядя Жора, был более или менее в курсе теории.
С практикой было хуже.
Из оружия у него была — он быстро прикинул — сумка с инструментом. Из инструмента полезного — крупная отвёртка с шестигранной ручкой, та самая, которой он отворачивал ржавые шурупы с дверных петель и крупногабаритные винты со старых щитков; вторая отвёртка-индикатор, с лампочкой, тонкая, для работы на тонкой нитке (в лесу — бесполезна); набор отвёрток поменьше; плоскогубцы; моток синей изоленты; зажигалка (последнее проверить!); запасной кусок медного провода в обрезке. Из несъедобного — кепка и сорок семь лет жизни. Из съедобного — ничего.
Дядя Жора достал из сумки крупную отвёртку. Подержал в ладони. Шестигранная ручка с резинкой, металлическая часть сантиметров двадцать, кончик плоский, заточенный под крестовину, но если воткнуть — воткнётся. Не нож. Но и не ничего. С такой штукой против большого зверя ты не вояка, но если на тебя кинется средний зверь и не успеет уйти — может, и обойдётся для тебя без полной катастрофы.
«Палка нужна, — постановил Дядя Жора. — Большая. Дубина. Если найду какой сук — палка плюс отвёртка плюс зажигалка, и я уже какой-никакой человек».
Он зажигалку проверил тут же — щёлкнул колёсиком. Колёсико чиркнуло, искра выскочила, и — слава тебе господи — занялся жёлтый, нормальный, тёплый язычок. Дядя Жора подержал его секунду, дунул, погасил. Сэкономил. Бензин в зажигалке был, по его ощущениям, ещё на неделю. Если экономно. Если щёлкать раз в день, по делу.
«Хорошо, — сказал он. — Хорошо. У нас огонь. У нас отвёртка. У нас изолента. Это, между прочим, не так уж и мало для сорока тысяч лет до нашей эры».
И тут он впервые за последний час позволил себе чуть-чуть улыбнуться.
Идея с убежищем у него уже была. На самом деле она была у него ещё с момента, когда он понял, где именно стоит — а понял он это сразу, по обрыву и по Днепру. Где Владимирская горка, там, ниже по обрыву, в полутора километрах вниз по течению, есть в круче маленькая скала. С детства, когда они ещё мальчишками — Жорка, Серёжка, Витька, тот же Колька-Костыль, — лазили туда от скуки и от любопытства, в этой скале была дыра. Полуметровая. И в дыре — пещерка. Не пещерка даже, а такая выдолбленная природой скальная комнатка, метра семь на восемь, с потолком в три с половиной метра. Чем не однокомнатная хрущёвка, ребята смеялись. Эту пещерку потом, в монастырские времена, церковники объявили то ли местом отдохновения какого-то святого, то ли запасником для мощей, обнесли территорию, и Печерская лавра разрослась как раз вокруг неё. Но в семидесятых, до того, как церковь окончательно заняла участок, мальчишки туда ещё лазили.
Сейчас, понимал Дядя Жора, ни лавры, ни монастыря, ни святого никакого не было. А пещера была. Скала не за десять тысяч лет образовалась, а раньше, гораздо раньше. И вход — этот самый, полуметровый, — был.
«Значит, туда, — постановил он. — Полтора километра по обрыву. К пещере. Заночую. Утром разберусь дальше».
* * *
Полтора километра по обрыву в нормальном своём городе — это была прогулка минут на пятнадцать.
Полтора километра по этому обрыву — это, как очень быстро понял Дядя Жора, было приключение часа на три, на четыре, и приключение очень неудобное.
Сначала надо было найти, как с пятачка вообще спуститься на склон, не свалившись с обрыва. Тропинки, ясное дело, никакой не было. Подлесок стоял стеной — Дядя Жора знал, что такое настоящий подлесок: они с Тамарой однажды попробовали пройти от глуховской хаты до речки «напрямик через лесок», и через двадцать метров Тамара плакала и просилась обратно. Тут было хуже. Тут не было «лесочка». Тут был лес, который никто не подстригал тысячу лет. С буреломами, с упавшими стволами, с зарослями какой-то цеплючей дряни типа ежевики, только без ягод и с шипами втрое.
Дядя Жора спускался на боку. На пятой точке. На карачках. По одному разу — почти кувырком, едва зацепился за корень. К концу первого часа он был ободран до колен, рукав куртки висел на одной нитке, кепка слетала уже четыре раза, и он ловил её матерясь. От штанов остался не штаны, а нечто, требующее серьёзного ремонта. Из съестного, как уже сказано, не было ничего.
Зато он шёл вдоль обрыва. Стараясь не приближаться к самому краю — потому что под ногами один раз земля коротко и серьёзно скрипнула, и Дядя Жора понял, что край обрыва тут не вполне твёрдый, и неосторожный человек может в одну секунду оказаться внизу, в Днепре, метров с тридцати высоты, что для электрика, не умеющего хорошо плавать, было прогнозом неблагоприятным.
Шёл медленно. И слушал.
Слушать в этом лесу было что. Помимо насекомых — а насекомых тут была, видимо, отдельная армия, и они переговаривались своими насекомыми разговорами без перерыва, — в лесу что-то постоянно жило. Где-то справа, в чаще, время от времени с хрустом ломалась ветка — крупно, не от ветра. Где-то впереди ухала какая-то птица, и ухала так, что хотелось её немедленно зашикать. Один раз — Дядя Жора замер, прижался к стволу, — где-то совсем недалеко, метрах в тридцати, кто-то прошёл. Не человек. Тяжёлый. Шёл размеренно, как идёт хозяин по своему участку. Прошёл — и не заметил Дядю Жору, прижавшегося к дубу. Прошёл и пропал.
«Тут, дядька, тебя любой может, — спокойно отметил про себя Дядя Жора. — Любой. Молись пока на ту башку, которая мимо прошла. И на эту, которая ещё не вышла».
Один раз он подобрал палку — толстый, упавший сук граба, длиной в его собственный рост, с одного конца обломанный острым углом, как заточенная пика. Палка была в самый раз. Дядя Жора подкинул её в руке, прикинул вес, кивнул сам себе одобрительно. Заточил кончик ещё и отвёрткой, посняв стружку. Получилось копьё.
С копьём и отвёрткой в кармане Дядя Жора почувствовал себя на двадцать процентов лучше. Двадцать процентов в этой ситуации — большая прибавка. Раньше он шёл как пища. Теперь — как пища, которая может укусить.
* * *
К пещере он вышел в густых сумерках.
Звёзды над ним постепенно проступали ярче, ярче, и теперь стоял настоящий Чумацкий, разлёгшийся вдоль и поперёк, со всеми россыпями, с туманностями, с этой длинной, тонкой косой, которую Дядя Жора в детстве видел один раз, в Глухове, лет в шесть. Только тогда было лето, а тут было — Дядя Жора не знал. Лето, может, осень, может. Воздух уже остыл, но не зябко; пахло мокрым листом, грибами и далеко-далеко — дымом.
Дымом?
Дядя Жора остановился. Понюхал ещё раз. Понюхал спокойно, методично. Лес был тот же. И во всём этом лесу — отчётливая, ровная, тоненькая нитка дыма. Не лесного пожара. Не молниевого. А — настоящего, костёрного. С чем-то жареным.
«Не один я тут, выходит, — медленно сообразил он. — Не один».
И вот в этот момент он увидел и саму скалу.
Скала была — та самая. Дядя Жора её узнал, как узнают однажды виденную картину. Гладкий, отвесный гранитный монолит, поднимающийся над водой Днепра, торчащий из земляной кручи, увенчанный сверху каменным козырьком. В будущем тут будут стены, кладка, золотые маковки и колокола. А сейчас — только скала и над ней лес. Ничего кроме.
И в скале — в десяти метрах над уровнем воды — была дыра. Тёмная, неправильная, овальная, размером как раз с человека, согнувшегося в три погибели. Из дыры пахло. И из дыры тёк — чуть приметно, на самой границе восприятия — отблеск.
Костёр.
Дядя Жора стоял внизу, под скалой, и смотрел вверх. Полез бы он туда полчаса назад, не задумываясь. А сейчас задумался. Потому что вверху, в пещере, явно кто-то был. И кто этот кто-то — местный, не местный, людоед, не людоед, человек или что-то ещё, — Дядя Жора не знал.
Полез бы Серёжка Лысенко без раздумий.
Серёжки Лысенко тут не было.
Был Дядя Жора Коваленко, сорока семи лет, киевский электрик, и у него за плечами был только тот же самый сорокалетний — теперь, выходит, сорокатысячелетний — опыт жизни.
Он постоял с минуту. Подумал. И — поняв, что одной ночёвки в этом лесу при тех тяжёлых шагах, что он слышал, без огня и без стен он не переживёт, — поднял голову к дыре и заорал.
—Эгей! — крикнул он. — Есть кто живой?! Мужики, я добрый! Я с миром!
Голос его, отражённый от скалы и от воды, прокатился над Днепром далеко-далеко в обе стороны. Лес замер, прислушиваясь. Где-то очень далеко в чаще одна тяжёлая лапа задумчиво остановилась.
И тогда в дыре, наверху, что-то шевельнулось.
Сначала там стало темнее — будто кто-то изнутри загородил собой почти весь проём. Потом из дыры медленно высунулась башка.
Огромная. Раза в полтора больше обычной человеческой. Лохматая, с спутанной чёрной гривой, в которой что-то торчало — то ли перья, то ли веточки, то ли кости, в полумраке не разобрать. Лицо у башки было — Дядя Жора честно сравнил — на лицо как у живого человека, только увеличенное и угрюмое. Глаза мутные, как у человека, которого только что разбудили посреди интересного сна.
Башка медленно опустила взгляд. Увидела внизу маленького Дядю Жору с копьём.
И, мутно скользнув по нему глазами, задала вопрос, от которого у Дяди Жоры на секунду перестал работать тот самый сорокалетний опыт жизни.
Башка спросила. По-русски. Хрипло. Очень ясно.
—Слышь, мужик. Выпить есть?
Дядя Жора этот вопрос за свою сорокалетнюю жизнь слышал в самых разных вариантах. У каждых вторых гаражей в Киеве в его молодости такой вопрос задавали ему по два-три раза в неделю. С разной степенью трезвости и с разной мерой надежды в голосе. Дядя Жора давно научился отвечать на него спокойно, по-домашнему.
—Нет, мужик, — крикнул он наверх. — Выпить нету. Можно я к тебе так зайду?
Башка наверху подумала. Видимо, это был сложный мыслительный процесс, потому что молчала башка довольно долго. Потом, не торопясь, повернулась влево и в глубь пещеры, и оттуда, изнутри, послышался её хриплый, могучий, добродушный голос:
—Жека, тут мужик пришёл. Без бухла, говорит. С палкой и в шапке. Принимать или нет?
И из глубины пещеры — Дядя Жора едва не сел на землю — ему отчётливо ответили:
—А чёрт его знает, Ахмед. Принимай. Лишний человек тут не помеха. А там разберёмся.
—Лады, — кивнула башка сама себе и снова обратила мутный взгляд вниз, на Дядю Жору. — Заходи, мужик. Стой, не дёргайся. Сейчас лестницу спущу.
Сверху, из пещеры, к ногам Дяди Жоры упало нечто.
Это «нечто» вылетело из дыры с тяжёлым свистом и ударилось о землю так, что Дядя Жора инстинктивно отскочил. У него под ногами лежал теперь канат. Толстый — толщиной в его собственную руку у плеча. С завязанными через каждые полметра громадными узлами, размером с детский кулак. Канат уходил вверх, в дыру, и Дядя Жора, прикинув в уме его вес, понял, что весит эта штука килограммов под двести. Если бы упало ему на ногу — ногу пришлось бы оставить в первобытной Владимирской горке.
«Какой здоровый, однако, лоб эти узлы вязал, — оторопело подумал Дядя Жора. — С железом такие узлы вязать — терминатор нужен. А этот, видать, в одну каску».
Он подтянул палку-копьё под мышку. Положил руку на нижний узел. И — поскольку отступать всё равно было некуда, — начал подниматься.
Подниматься по такой лестнице действительно было удобно. Хоть и был Дядя Жора не альпинист, но и не безрукий — на работе ему приходилось лазить и на столбы, и на крыши, и в подвалы. Узлы для рук, узлы для ног, ритмично, шаг — два, шаг — два, и через минуту он уже был у дыры, и башка перед ним, отступив, втянулась внутрь пещеры, освобождая ему вход.
Дядя Жора пригнулся, шагнул через высокий каменный порог.
И оказался в первобытной однокомнатной квартире.