В которой вызванный дух действительно вызывается и спокойно объясняет главному герою свой давно подготовленный план побега в Цюрих; главный герой активирует чужой плановый взрыв, к утру добирается пешком до Борщаговки с тридцатью тысячами долларов в карманах.

Бандиты подъехали к его подъезду на следующий день, в восемь вечера.

Машина у них была чёрная, длинная, с дымчатыми стёклами — «мерседес», такой, какие в их дворе обычно проездом, а тут вот стоял у самого крыльца. Дядя Жора как раз возвращался с работы — поставил утром квартиру одной молодой паре на Виноградаре, целый день провозился, — шёл усталый, с сумкой инструмента, в кепке, и сначала подумал: к кому-то приехали, мало ли.

Из «мерседеса» вышли двое — оба плотные, в кожаных куртках, бритые. Один — постарше, лет сорока пяти, с тяжёлым лицом и шрамом через бровь; второй — помладше, с цепочкой, поигрывающий ключами. Они подошли к подъезду неторопливо, словно никуда не спешили.

— Георгий Петрович? — мягко спросил тот, что со шрамом. — Коваленко?

Дядя Жора остановился. Сердце у него ёкнуло. Что-то знакомое было в этом тоне — он уже слышал такое, у Василенко в кабинете, у того старого следователя, только теперь интонация шла без всякой государственной обёртки, голая.

— Я, — сказал он. — А вы?

— А мы за тобой, — буднично сказал старший. — Шеф зовёт. Поговорить. — Он чуть кивнул на «мерседес». — Прошу.

— Какой шеф? — попробовал Дядя Жора. — Я никаких шефов не знаю.

— Знаешь-знаешь, — мягко сказал младший и шагнул чуть ближе, как бы между Дядей Жорой и подъездом. — Шеф тебя знает, значит, и ты его знаешь. По духовной части. Не упрямься, дядя. Поедем как люди. На дачу поедем. Воздухом подышишь.

И обе руки у обоих как бы непринуждённо лежали в карманах курток, и под курткой у того, что со шрамом, чуть оттопыривалось что-то нехорошее, и Дядя Жора понял: упрямство будет себе дороже.

— Я только сумку домой занесу, — пробормотал он. — И кота покормлю. Я мигом.

— Сумку — давай сюда, — старший спокойно забрал у него сумку с инструментом. — Кот переживёт. Дома, у тебя, видать, не один кот живёт? — И, не дождавшись ответа: — Поехали, Жора. Веселей.

На него легонько надавили в плечо. Дядя Жора, выронив авоську с картошкой прямо у подъезда, шагнул к «мерседесу». Дверца открылась беззвучно. Внутри пахло кожей и дорогим табаком. Его усадили на заднее сиденье, между двумя широкими спинами, и машина тронулась.

Дядя Жора смотрел в дымчатое стекло, на убегающие фонари Борщаговки, и думал только одно, очень ясное и очень тоскливое: «А ведь не было б проклятия — никуда б они меня не повезли».

Ехали долго. Сначала по проспекту, потом по объездной, потом свернули в сторону Конча-Заспы — Дядя Жора Конча-Заспы своими руками не строил, конечно, но в район знал, чинил пару раз проводку в кооперативе «Заря коммунизма», давно. Места были дорогие. Лесок, сосны, шлагбаумы, виллы за глухими заборами — каждая чистым архитектурным позором, но при этом стоит как небольшой Боинг.

Машина встала у одного из таких заборов. Ворота открылись сами. За воротами — двор размером в борщаговскую хоккейную коробку, посыпанный мелким гравием. В глубине — двухэтажный кирпичный дом с башенками, как из плохого сна провинциального архитектора. На крыльце дома курил третий бандит — молодой, прыщавый, с автоматом.

Дядю Жору повели в дом.

* * *

Хозяина дачи звали Виктор. Имени-отчества Дядя Жора так и не услышал — все обращались к нему просто Виктор, и он, видимо, к этому приучил. Лет ему было около сорока пяти. Дородный, с обвисшими щеками, с тяжёлым взглядом из-под нависающих бровей и с тем особым, ласково-нездоровым выражением, какое бывает у людей, привыкших, что им не отказывают. На безымянном пальце — массивное золотое кольцо-печатка с какой-то монограммой, на запястье — золотая же цепочка от часов.

Кабинет, куда привели Дядю Жору, был большой и тёмный. Стены — деревянные, тёмные панели до потолка. Большой письменный стол красного дерева — но не настоящий, новодельный, Дядя Жора такие отличал. На стенах — несколько картин в тяжёлых рамах: горы, охота, какой-то всадник. На полу — ковёр. У стола — глубокое кожаное кресло. Лампа с зелёным абажуром, как в кино. Сейф в углу, не за картиной даже, открытый. Но это был, по чувству Дяди Жоры, парадный сейф — для виду. Где-то в этом доме обязательно был и другой, настоящий.

— Сюда садись, — сказал Виктор, кивнув на стул напротив стола. — Чаю, кофе? Шучу. Сразу к делу.

Он сел в кресло. Сложил руки на столе. Оба бандита из «мерседеса» встали по бокам от Дяди Жоры, один за плечом, второй чуть сбоку. Прыщавый молодой с автоматом остался у дверей, прислонившись к косяку и ковыряясь в зубах спичкой.

— Дядя Жора, — сказал Виктор тихо и почти ласково. — Мне про тебя нашептали. Что ты с тонкими сферами на короткой ноге. Что ты как бы... мостик. К тем, кто ушёл. Это правда?

Дядя Жора молчал. Он соображал — быстро, как умел соображать только в моменты, когда выбора уже не было. Сказать «нет» — не поверят, не для того везли. Скажешь «да» — припашут.

Он промолчал.

— Молчание — знак согласия, — кивнул Виктор. — Хорошо. Слушай тогда задачу. Был у меня шеф. Иван Иваныч. Хороший был человек. Своеобразный, упокой Господи. Месяца три назад выехал на стрелку — не вернулся. Конкуренты, ничего не попишешь. — Виктор горестно поджал губы, но Дядя Жора почему-то не очень поверил в эту горесть. — Дело, как ни печально, не в нём. Дело в том, что у Ивана Иваныча был один счёт. В банке. Швейцарском. Личный, на чёрный день. Мы знаем, что счёт есть, мы знаем, где он есть. Только номера не знаем. И кода. А без номера и кода швейцарцы, сам понимаешь, никому ничего не отдадут, хоть ты тресни. Все остальные бумаги мы перетрясли. Нет нигде. Иван Иваныч был мужик старой школы, ничего на бумажке не писал, всё в голове держал.

Виктор помолчал, давая Дяде Жоре проникнуться задачей.

— И вот в этой связи у нас вопрос, — продолжил он. — Не мог бы ты, дядя Жора, как мостик к тонким сферам, вызвать сюда тень Ивана Иваныча и попросить у него номерочек. Просто номерочек и код. И, по возможности, аккуратно. Без скандала. По-родственному. Иван Иваныч, как я о нём знаю, был человек разумный. Поймёт.

Дядя Жора почувствовал, как у него стынут руки.

— Я... — сказал он. — Я этого не умею.

— Чего не умеешь? — мягко переспросил Виктор.

— Вызывать. Я ничего не вызываю. Они сами. Где хотят — там и сидят. Я только вижу.

— Это, — Виктор покивал, — мы тоже учли. Поэтому привезли тебя сюда, на дачу Ивана Иваныча. Сидеть он, по идее, должен где-то здесь. Тут была его... как это... любимая комната. Кабинет. Если где-то его душе колом стоять — то скорее здесь, чем у меня дома, согласись. Мы тебя оставим, а ты постарайся. Час даём. Если за час не выйдет — поищем других методов сотрудничества. — Он улыбнулся, и улыбка эта Дяде Жоре сильно не понравилась. — Поверь, Жора, я очень не люблю переходить к другим методам. Я человек гуманный. Но дело есть дело.

Он встал. Тяжело прошёлся к двери. Бандиты потянулись за ним.

— Час, — повторил Виктор уже от двери. — И вот ещё что. Не вздумай в окно. Оно из этой комнаты в задний двор, там собаки. Они тебя не съедят, конечно. Они тебя на куски порвут.

Дверь закрылась снаружи. Лязгнула задвижка.

И Дядя Жора остался один.

* * *

То есть он сначала так подумал, что один.

Он повернулся в кресле, обвёл глазами кабинет, и сердце у него ёкнуло во второй раз за вечер — но теперь в другую сторону. Не вниз, как от страха, а как-то странно, в бок. От узнавания.

У окна, прислонившись к подоконнику, стоял мужчина.

Полупрозрачный. Сильно полупрозрачный — сквозь него хорошо видно было оконную раму с задёрнутой шторой. Невысокий, чуть полноватый, лет под пятьдесят пять. В дорогом сером костюме, в галстуке, с массивным золотым перстнем на безымянном пальце — точь-в-точь как у Виктора, только тяжелее и солиднее. Лицо — умное, насмешливое, с глубокими носогубными складками, с короткой ухоженной бородкой. Глаза — внимательные. И не злые, скорее усталые.

Он смотрел на Дядю Жору с большим интересом.

— Ну, здорово, — сказал он. — Ты, я смотрю, и вправду видишь. Иначе б ты сейчас уже под собой пол отскребал, как все, кого Витюша сюда привозит. — Он усмехнулся одним углом рта. — Я Иван Иваныч. Тот самый, про которого тебе только что объясняли. Ты, я полагаю, и есть тот сказочный электрик, про которого вся Тарасовская гудит.

— Я Жора, — Дядя Жора почему-то встал и поклонился: вышло само, как старшему по званию. — Извините, что без приглашения.

— Брось, — Иван Иваныч махнул прозрачной рукой. — Какие приглашения. Меня самого без приглашения отправили. Витюша и отправил, паскуда. Сядь, сядь, в ногах правды нет. И у меня тоже теперь, как ни странно, не очень она есть. — Он рассмеялся коротким, лающим смехом. — Сядь, говорю. И поговорим. Времени у нас, конечно, не вагон, но кое-что я тебе расскажу. И, может, договоримся.

Дядя Жора сел.

Иван Иваныч отлепился от подоконника, прошёл — буквально не наступая на ковёр, чуть выше — и сел на край стола напротив Дяди Жоры. Достал из внутреннего кармана пиджака полупрозрачную сигару. Покрутил в пальцах.

— При жизни курил, — пояснил он. — Очень любил. И до сих пор, представляешь, в кармане она у меня. Только не зажигается. Маленький такой ад. — Он сунул сигару обратно. — Ну, к делу. Ты, я понимаю, в общих чертах уже слышал. Меня застрелили три месяца назад. На стрелке. Только стрелки никакой не было. — Он наклонился ближе к Дяде Жоре, и тот непроизвольно отшатнулся от холодка. — Меня застрелил вон тот мужик в кресле, что только что тут сидел. Витюша. Лично, своей рукой. Я ему ещё руку жал в этот вечер. Он мне руку жал. А потом мы с ним вдвоём поехали на встречу, и он мне в этой машине, аккурат на полпути, всадил три пули — две в грудь, одну в висок. Из «макара» он стрелял, я даже как-то обиделся — для такого дела можно бы и поприличнее ствол, я бы понял.

Он говорил спокойно — но что-то в этом спокойствии было такое, отчего Дяде Жоре стало холоднее, чем от ближайшего холодильника.

— И вот я тут, — продолжил Иван Иваныч. — Колом стою. Не уходит душа в свою растворимую нирвану. Знаешь почему?

— Не рассчитались? — тихо подсказал Дядя Жора, вспомнив Аркашу.

— А ты, я вижу, в теме, — Иван Иваныч одобрительно поднял прозрачную бровь. — Точно. Не рассчитался. Я три года готовил для себя одну операцию. Хорошую такую. Меня ж со всех сторон обложили — менты накатывали, и серьёзно, должно было сесть лет на пятнадцать минимум. И я начал готовить отход. Очень аккуратно готовил. Документы новые, паспорт на другое имя, две банковские карты — у меня в сейфе тут, в этой же комнате, в потайном. Виза швейцарская. Билеты. И, главное, бомба. — Он улыбнулся. — Бомба, Жора, с таймером. Маленькая. Из английского пластита. Лежит вон в том сейфе, что в углу. Я этим планом две недели как должен был воспользоваться — взорвал бы дачу, в подвале лежала бы челюсть с подходящей зубной картой (про это отдельно расскажу, не отвлекай), пожарные нашли бы остатки, опознали по карте — Иван Иваныч, упокой Господи, погиб при пожаре. А я бы тем временем уже летел рейсом в Цюрих, под другой фамилией, с двумя карточками и швейцарской ячейкой.

— А он, — Дядя Жора кивнул на дверь, имея в виду Виктора.

— А он, — согласился Иван Иваныч, — узнал. Не про план целиком — про номер ячейки. Узнал, что есть такая. И решил, что ему дешевле меня просто застрелить, чем ждать, пока меня посадят или я сам уеду. И застрелил. Три пули, я уже говорил. — Он помолчал. — А план — план остался. Лежит. Бомба в сейфе. Таймер выставлен на пятнадцать минут после активации, надо просто отжать рычажок. Челюсть в подвале — кстати, ничейная челюсть, морг-санитар продал по дешёвке, потом изменили зубную карту, всё чисто, никого не убивал, не думай, — челюсть лежит. Документы на новое имя в сейфе же. Деньги — три пачки долларов, по десять тысяч каждая, тоже там. Карты. Ключик от ячейки — латунный такой, маленький, с биркой.

— А выход? — Дядя Жора уже подался вперёд. — Из этой комнаты? Окно, дверь — всё перекрыто.

— А вот тут, — Иван Иваныч улыбнулся, и улыбка его была хитрая, очень довольная, какая бывает у человека, чей старательно построенный мост наконец пригодился, — а вот тут начинается самое интересное. Ты ж на эту дачу заходил с фасада, через крыльцо. С парадного. Так? Так. Витюша тоже всегда так заходит. И все. А я строил эту дачу как раз с расчётом, что в один прекрасный день мне понадобится с неё уйти быстро и тихо. Видишь у меня за спиной книжный шкаф?

Дядя Жора посмотрел. Действительно, в простенке у окна стоял дубовый книжный шкаф с тёмными корешками — энциклопедии, советская классика, всё чин-чинарём.

— За ним, — сказал Иван Иваныч, — есть кнопка. Маленькая, в стене, на уровне колена. Жмёшь — шкаф отъезжает. За шкафом — ход. Невысокий, придётся пригнуться, но идти можно. Ход выходит наружу, в рощу, метров за полтораста от дома. Там я предусмотрел даже маленький запас — рюкзачок с водой, фонариком и парой свитеров, на случай если бежать осенью или зимой. — Он развёл руками. — Всё, Жора, было готово. Я думал, для меня. А выходит — для тебя.

Дядя Жора смотрел на него, и в голове у него крутилось одно: бред. Полный бред. Как в детективе, отпечатанном на плохой бумаге в девяносто пятом году. Книжный шкаф, тайный ход, сейф в стене, бомба в сейфе, чужая челюсть в подвале, ключик от ячейки в Цюрихе. Чушь же.

С другой стороны — а как, собственно, чушь? Если он, Дядя Жора Коваленко, сидит в кабинете убитого бандита и беседует с его призраком — то почему бы и не быть тайному ходу за шкафом? Это всё ещё, по совести, более правдоподобно, чем сам факт беседы.

— Иван Иваныч, — сказал Дядя Жора, — а зачем... зачем мне это всё? Ну, скажу я Виктору номер — он меня, конечно, прикончит. А может, и не прикончит, если ты ему хорошее число дашь.

— Не прикончит? — Иван Иваныч посмотрел на него почти жалостливо. — Жора. Дорогой. Ты только что сидел в этом кресле и слышал, как Витюша подробно тебе объяснял, кого он убил и почему. Думаешь, он тебя домой отпустит на маршрутке? Чай попить с женой? — Он покачал головой. — Тебя положат через полчаса после того, как ты ему скажешь номер. И не положат — а сожгут, чтоб не нашли. Прости, что прямо. Но ты, голубчик, сейчас не в той пьесе, где главного героя оставляют свидетелем.

Дядя Жора молчал.

— И второе, — продолжил Иван Иваныч мягко. — Я этого Витюшу, как сам понимаешь, очень хочу видеть в гробу. Не за то, что меня убил — это, чёрт с ним, я и сам не агнец, — а за то, что он мою долгую и красивую партию обнулил выстрелами в упор. План мой был красивый, Жора. Я над ним три года потел. И он его испохабил. Так пусть хоть мой план и сработает — пусть не для меня, а для тебя. Я тут, наверху, посмотрю и порадуюсь. — Он усмехнулся и впервые за весь разговор посмотрел Дяде Жоре в глаза по-настоящему: — Соглашайся, Жора. Деньги в сейфе твои. Карточки — твои. Ячейка — твоя. Документы можешь выбросить или забрать — твоё дело. А Витюша пусть погорит. В буквальном смысле.

Дядя Жора потёр лицо ладонями. В голове был ровный, упорный гул.

— А номер, — сказал он. — Номер-то скажешь?

— Скажу, — серьёзно ответил Иван Иваныч. — Только не Витюше. Тебе. Слушай.

И назвал. Длинный номер. Восемь цифр кода. И — отдельно — приметы ключика: латунный, маленький, на медной бирке цифра шесть.

Дядя Жора повторил про себя три раза. Когда понял, что запомнил, кивнул.

— Идём, — сказал Иван Иваныч и поплыл в сторону книжного шкафа. — Время. Витюша через пятнадцать минут вернётся посмотреть, как у тебя дела. К этому моменту нас тут уже не должно быть. Точнее — тебя.

Сейф был спрятан хитро.

Не за картиной — Дядя Жора при первом осмотре кабинета даже подумал, что хозяин был оригинал, потому что сейф у него стоял открыто, в углу, как мебель. Это и был расчёт. Любой бы, кто заявился в кабинет с обысками, кинулся бы к этому сейфу — и нашёл бы в нём то, что Иван Иваныч специально для этой цели туда положил: пару пачек гривен, чемоданчик пустых документов, какие-то тетрадки. Декорация. Настоящий же сейф был встроен в стену под подоконником и прикрыт фигурной деревянной панелью, которая выглядела как часть отделки.

Иван Иваныч показал, где жать. Дядя Жора, у которого руки чуть подрагивали, нажал. Панелька беззвучно щёлкнула, отодвинулась — за ней оказалась серая стальная дверца с маленьким наборным диском.

— Семь-три-два-один, — продиктовал Иван Иваныч. — Дата свадьбы покойной жены, дай Бог ей. Витюша туда сроду не сунется, потому что свадьбу мою помнит только я и три моих училки, а Витюша на той свадьбе чай носил, ему было семь лет.

Дядя Жора набрал. Колесико щёлкнуло. Дверца тихо открылась.

Внутри, на двух полочках, лежало именно то, что обещал хозяин. Три аккуратные пачки долларов, перевязанные банковской лентой. Сверху одной — паспорт с тиснёным гербом, не украинский, какой именно, Дядя Жора не разобрал. Тонкая папочка с документами. Две банковские карты в маленьком кожаном чехольчике. Латунный ключик на медной бирке с цифрой шесть, как и сказано. И — отдельно, на нижней полочке — маленькая чёрная коробочка размером с пачку папирос, с торчащим крошечным рычажком и красной точкой, моргавшей раз в две секунды.

Бомба.

Дядя Жора смотрел на неё, и ему было очень странно. До этого вечера он, в общем-то, бомб не видел. Думал, они большие, с проводами, как в кино. А она была маленькая. И аккуратная. Чёрная пластиковая коробочка. И моргает себе.

— Не бойся, — сказал Иван Иваныч. — Она спит. Просто счётчик идёт. Чтоб запустить — нажми вон тот рычажок вниз до щелчка. После этого пятнадцать минут — и фейерверк. Мощность хорошая, эту комнату, плюс смежную, плюс крышу — снесёт. Дальше начнётся пожар, всё деревянное, дача займётся за пять минут. К приезду пожарных будет уголь, опознать никого не выйдет. Возьмут зубную карту, найдут челюсть — в подвале лежит, вон та подвальная дверь, у радиатора, — и через неделю в газетах напишут: «Виктор такой-то трагически погиб при бытовом возгорании, не успев осознать свою утрату». Понял?

— Понял, — глухо сказал Дядя Жора. — А люди-то. Эти, бандиты которые. Они не виноваты. Может, и не знают, что Виктор тебя.

Иван Иваныч долго смотрел на него.

— Жора, — сказал он наконец. — Ты меня прости, но ты уж совсем большой ребёнок. Они виноваты. Все трое. Они со мной работали восемь лет. Они знают, на чём стоят. Они с моей смерти Витюше присягнули. Молодой, который во дворе с автоматом, и есть тот, что мне на голову мешок надевал в машине. Сашка, кличка Прыщ. Тот, со шрамом, — Боря, по прозванию Зебра, дважды судим, в обоих случаях за разбой со смертью. Младший с цепочкой, Серёжа Малой, у него на левом плече наколка с моим бывшим — и теперешним Витюшиным — лицом, как у эсэсовца. Они не невинные сироты, Жора. Спать спокойно будешь.

Дядя Жора стоял молча. В груди у него происходила тихая, тяжёлая работа: совесть его, человека по природе небоевого, искала, к чему бы прицепиться, чтобы остановить руку. Но прицепиться было особо не к чему. Если он сейчас выйдет тихо — а он и не сможет выйти тихо, его положат, — то Витюша всё равно через год кого-нибудь убьёт. Если он останется — его положат и ничего не изменится. А если он сделает, как просит Иван Иваныч, — то одна сволочь со своей свитой превратится в обугленный фундамент, а пожилой Дядя Жора получит обратно свой подъезд, кота Лизку, Тамару из Глухова и часть швейцарских денег, которые, может, и сам не возьмёт, а отдаст куда-нибудь. На детский дом, например. Он подумает.

— Ладно, — сказал он. — Лады. — И в этом коротком «лады» собрался весь Дядя Жора, как есть, со всеми своими сорока семью годами электрического стажа и тихим, упёртым крестьянским нутром, которое в момент выбора всегда выбирает то, что нужнее, а не то, что красивее.

Он осторожно вынул из сейфа всё содержимое. Доллары распихал по карманам куртки — три пачки тощие, поместились легко, в каждой по сто бумажек, по сто баксов в каждой, и пачка не толще ладони. Паспорт и документы — себе во внутренний карман, на разбор после. Карточки — туда же. Латунный ключик — отдельно, в нагрудный кармашек, поближе к сердцу.

Бомбу он взял в руки — последней. Аккуратно, как новорождённого. Постоял с ней, прислушиваясь к её маленькой моргающей точке. Поставил на стол. Подумал.

Потом отжал рычажок.

Щёлкнуло. Точка замигала чаще. На крохотном экранчике, которого он раньше не заметил, проступило: 15:00. И тут же — 14:59.

Ну, — сказал Иван Иваныч. — В шкаф. Живо. У тебя теперь четырнадцать минут пятьдесят секунд.