Я вернулся в отделение Белгравии и обнаружил, что все остальные заняты делом о поножовщине в Хаммерсмите.

— Бедняга просто стоял у паба, пил, — сказал Кэри. — А тут подходят несколько парней и просто пыряют его ножом.

На доске уже висел ряд белых лиц, потому что, хоть они и додумались надеть капюшоны, чтобы скрыться от камер, кто-то в пабе их всё равно узнал.

— Переспал с девушкой одного из подозреваемых, — пояснил Кэри. — Мы не знаем, с чьей именно, и, прикинь, двое других подозреваемых — её братья. Будь они мусульманами, я бы сказал, что это убийство чести.

СМИ всегда называют такие вещи бессмысленными, но мотив тут был — просто глупый, вот и всё.

Тем не менее, это был как раз тот случай, который нравился Сивеллу — простой, понятный и хорошо влияющий на статистику раскрываемости. На следующее утро планировали провести серию рейдов и задержать всех шестерых подозреваемых. Кэри поручили одно из задержаний, что очень бесило Гулид, потому что её оставили возиться с моим делом по «Соколу». По Гулид всегда видно, когда она злится, на лице появляется вежливо-равнодушное выражение. Поэтому, когда она объявила, что собирается наведаться в школу Святого Павла для безнадёжно богатых и припугнуть старшеклассников, я решил, что лучше остаться на месте и пройтись по списку действий операции «Мэригольд» — вдруг что-то всплывёт.

И кое-что действительно всплыло — перекрёстная ссылка от отдела по борьбе с преступностью в Бромли, где задержали парня с чемоданом, набитым волшебными таблетками «Веселый слоненок». И не просто с тем же названием, а, согласно лабораторному отчёту, из той же партии, что и найденные в «Уан Гайд-Парк».

Так что следующим утром я устроил себе небольшую поездку за реку.

Участок в Бромли, как и в Белгравии, был построен из красного кирпича в 1990-х и напоминал загородный супермаркет «Моррисонс», который в последний момент перепрофилировали под офисы и камеры предварительного заключения. В приёмной меня встретил констебль средних лет из местного отдела по ведению дел и проводил в комнату для допросов, где меня уже ждал горе-наркодилер из пригорода Эйден Бёрли со своим адвокатом.

Эйден был молодым белым парнем примерно моего возраста, но ниже ростом, с мягким невыразительным лицом, каштановыми волосами и водянисто-голубыми глазами. Он выглядел так, будто должен продавать страховки или дома, а не наркотики, но, судя по его личному делу, его отчислили со второго курса Уорикского университета, и он вернулся к родителям в пригородный дом в Бромли. Работы у него не было, зато имелась древняя «Воксхолл Вектра» — значит, деньги ему были нужны позарез.

Понять соблазн можно: переправляешься на пароме в Голландию, берёшь таблетки, катаешься по клубам, заглядываешь в кофешопы, возвращаешься на пароме. Это таблетки, поэтому собаки их не учуют. Покупаешь не оптом — полиция не засечёт. Чёрт, да это вообще почти уровень личного потребления, а шансы попасть под случайный досмотр на таможне — один к тысячам, а в реальности — к сотням тысяч.

Если бы Эйден Бёрли был достаточно умён и слопал таблетки сам или поделился только с друзьями, всё было бы в порядке. Но нет — он решил толкнуть их не кому-то, а двум женщинам-полицейским, которые расслаблялись в клубе «Глитррз» на Бромли-Хай-стрит. Чем немало их озадачил. Те прикинули, стоит ли лёгкая добыча того риска, что им влетит за посещение сомнительного заведения? Решили — стоит. И теперь Эйден проведя ночь в камере смотрел на длинный список обвинений со словами вроде «умысел» и «сбыт» в заголовке.

Рядом с ним сидел такой же молодой и свеженький адвокат из местной фирмы по оказанию юридической помощи. С такими адвокатами всегда надо быть начеку, они проводят в полицейских допросных больше времени, чем ты сам, и обычно не в духе — клиенты у них идиоты, а правительство постоянно режет бюджет на юридическую помощь. Эта была белой женщиной с серо-стальными глазами, которые она прищурила, глядя на меня при знакомстве.

Так или иначе Эйдену светила скамья подсудимых. Но как молодой белый парень из среднего класса и первоходок — если признает вину, есть шанс отделаться без тюрьмы. Моя стратегия была простой, я пригрозил включить его в круг подозреваемых по делу о смерти Кристины Чорли.

— Таблетки, которые её убили, из той же партии, что ты привёз из Голландии, — сказал я. — А это делает тебя подозреваемым в непредумышленном убийстве...

Дальше я не успел, адвокат возразила против того, что таблетки Эйдена были теми же самыми, которые якобы могли стать причиной смерти Кристины Чорли. Слава богу, доступа к протоколу вскрытия у неё ещё не было. Узнай она о предшествующем состоянии Кристины — всё могло бы пойти прахом. Я подождал, пока она выговорится, приостановил допрос и попросил адвоката выйти поговорить наедине.

Адвокат, которую звали Патриция Полли — нет, вы только вслушайтесь: Патриция Полли! — сказала, что ей всё равно нужна сигарета, так что мы вышли на парковку.

— Слушай, — начал я. — Мне не нужен твой парень по этому делу, но оно громкое, и кто-то за него ответит. Даже если я сейчас уйду, любая проверяющая команда придёт к тем же выводам.

Это было не совсем ложью — скорее уж крайним проявлением оптимизма.

Мисс Полли глубоко затянулась «Силк Кат» и кивнула.

— И чего ты хочешь? — спросила она.

— Я знаю, он утверждает, что взял таблетки для себя и не собирался продавать их никому, просто неожиданно оказался на мели, — сказал я. — Но я подозреваю, он сбыл большой пакет кому-то ещё — мне просто нужно знать, кому.

— Я не буду заставлять его это признавать. Даже если это правда.

Ждём-с.

— Если только это не будет к обоюдной выгоде.

— Почему бы тебе не спросить его конфиденциально, может ли он помочь? Потому что если есть кто-то ещё — он не только даст важную информацию добровольно, но и подставит под подозрение кого-то другого вместо себя по делу о непредумышленном убийстве.

Я видел, она сомневается, но решил — она поймёт, что стоит рискнуть.

Я дал ей свою визитку и успел съесть полный английский завтрак в столовой до того, как она мне перезвонила.

Оказывается, была какая-то богатая девушка.

— У неё было имя? — спросил я. Мы записывали разговор официально, он всё ещё под предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний — мне могли понадобиться эти улики для суда. Нет смысла знать виновного, если не можешь это доказать.

— Не будь дураком! — сказал Эйден.

Я спросил, как она выглядела.

— Не знаю... Кудрявые волосы и... — Эйден изобразил руками жесты у груди. — Ну ты понял.

— Чёрная или белая?

— Может быть.

— Может быть?

— Может быть... загорелая? — сказал Эйден. — Я вообще не смотрел ей в лицо.

Я спросил про машину.

— Ага! «БМВ X5» с трёхлитровым турбодизелем.

— Какого цвета?

— Императорский синий.

— Императорский синий?

— Этот цвет так и называется — «Имперский синий», — сказал Эйден.

— Ты не помнишь, во что она была одета?

— Нет, приятель. Извини.

Это отличная иллюстрация того, почему к показаниям свидетелей всегда стоит относиться с осторожностью — ещё со времён Марка Антония, который сказал, «Не знаю, приятель, они все были в тогах».

— Номерной знак запомнил? — спросил я.

— Ага, — ответил он. — Там было 63.

Но, что самое важное, он не запомнил ни код региона, ни остальные цифры номера. Что для одного человека важно, для другого — нет.

Но вот ни код региона и остальные цифры номера он не вспомнил. Для одних некоторые вещи важнее, чем для других. 63 означало, что машина зарегистрирована между сентябрём 2013 и февралём 2014 года — уже что-то.

Я закончил допрос и передал Эйдена обратно отделу уголовных расследований Бромли, сказав, что он вёл себя как паинька — хотя вряд ли это ему сильно поможет. Затем я пересек реку обратно и устроился за своим уголком стола в участке Белгравии. Кэри пробурчал что-то и подвинулся, но он был завален тоннами бумаг по организации рейда, чтобы болтать. Гулид не было — видимо, всё ещё терроризировала старшеклассников в школе Святого Павла.

Как только Эйден Бёрли упомянул синий «БМВ», у меня в голове что-то щёлкнуло. Я зашёл в ХОЛМС и сделал поиск по операции «Мэригольд» — и вот он, синий «БМВ X5» с номером 63, зарегистрированный на Джорджа Темз-Макаллистера. На всякий случай я прогнал поиск по базе распознавания номеров в районе Бромли — и вот нужная машина едет по A21 в сторону центра города и обратно. Как раз в то время, когда Эйден мог продать её пассажирке МДМА.

Я помедлил, прежде чем вносить это в ХОЛМС, не хотелось укреплять дело против непутёвой дочери Леди Тай. Но смысл системы как раз в том, чтобы собирать информацию для анализа. Впрочем, учитывая влияние её матери, тормозившее расследование, я решил, что Оливия пока в безопасности. Если повезёт, это даст мне время разобраться с ситуацией старым добрым способом — через семейные связи.

***

В старину крепкий йомен выходил из Олдгейта по дороге на Колчестер, зная, что через милю будет деревушка, где можно выпить пинту и съесть пирожок. Это место называлось Майл-Энд — от французского Le Mille End, то есть «деревня в миле отсюда». Дорога из Олдерсгейта называлась Олдгейт-стрит, а потом, чтобы было не так прямолинейно, — Майл-Энд-роуд. Здесь молодой Ричард II подписал крестьянскую хартию, скрестив пальцы за спиной, и сюда же упала первая крылатая ракета «Фау-1» долетевшая до Лондона. Здесь же находится Университет королевы Марии, где преподают экологию — туда я и отправился обедать с Беверли Брук.

Чуть дальше по дороге — одни из лучших карри-хаусов Лондона. Но нет же! Бев, которая после Херефордшира стала совсем «сельской», захотела устроить пикник на Грин-Бридж. Это пешеходный и велосипедный мост через Майл-Энд-роуд, соединяющий две части парка Майл-Энд. Поскольку мост построен после 2000 года, в его основании много торговых точек, одна из которых — «Рустер Пири Пири», где можно взять приличный двойной бургер с курицей и картошкой фри. Хотя мы с Беверли оба считали их фирменный острый соус довольно пресным.

Мы встали в очередь за группой молодых людей с одинаковыми бородами и очками в чёрной оправе а-ля Малкольм Икс — они делали сложный заказ на большую компанию. Их отцы могли быть из Бангладеш или Пакистана, но акценты у всех были разные, от лондонского до глазгоского, а ещё я заметил французский след.

— Студенты с инженерного, — сказала Беверли, когда они заспорили о том, как делить счёт.

Когда они разобрались с заказом, мы взяли свой обед и поднялись по ступеням на мост, а потом перешли туда, где была удобная скамейка и — что важно — не видно было Гранд-Юнион-канал.

— Мне невежливо сидеть слишком близко к каналу без разрешения миссис Канал, — сказала Беверли. А она считала, просить разрешения у миссис Канал — больше мороки, чем оно того стоит и к тому же она не считала этот канал особенно живописным.

— У болот и то течение получше, чем у неё, — добавила Беверли.

Я встречал богиню Гранд-Юнион-канала. И она, знаете ли, вполне милая особа, — при условии, что вы принесете ей банан, желательно с маркировкой Международной организации справедливой торговли.

Когда мы перестали спорить из-за последней картошки фри, я спросил Бев, не могла бы она устроить мне неофициальную встречу с сестрой.

— А ты не можешь просто зайти и поговорить с ней? — спросила Беверли.

— Даже если я приду неофициально, она не станет говорить со мной без адвоката.

Если она разумна — а она разумна.

— Я не собираюсь в это вмешиваться.

— Я не прошу тебя вмешиваться.

— Нет, просишь.

— Хорошо, да, прошу.

— А я всё равно не буду вмешиваться.

— Оливия — твоя племянница. И она, сама того не замечая, прямым ходом мчится к серьёзному обвинению по делу о наркотиках.

— А Тайберн — моя сестра. Старшая сестра. И она помнит обиды вечно. В буквальном смысле вечно. К тому же до этого не дойдёт — Тайберн всё уладит.

— И как она это сделает?

— Если понадобится, она просто придёт в Безумство и скажет твоему начальнику отстать от неё — и кто её остановит?

— Я остановлю.

— Зачем?

— Потому что это моя работа — в этом смысл Безумства.

— Нет. Это ты так решил. А что думает об этом сам Найтингейл?

— Не знаю. Но это не главное.

— Правда? Ты не можешь бросить это дело даже ради спокойной жизни?

Была долгая пауза, Беверли смотрела мне прямо в глаза, и я вдруг испугался, что она попросит меня прекратить расследование ради неё лично. Я не знал, что бы я ответил. Но она покачала головой и махнула бургером.

— Ладно, я сделаю это. Но тебе это дорого обойдется.

— Что на этот раз?

— Максим ставит перегородки там, где я пересекаю пустошь.

Максим был администратором и единственным сотрудником Траста по улучшению и охране Беверли-Брук. Ещё он был немного пугающим бывшим русским бандитом, который оказался на службе у Беверли сложным и морально неоднозначным путём.

— Ему нужна помощь.

— Хорошо. Но только при условии что ты придешь посмотреть.

Беверли ухмыльнулась.

— Ты же знаешь, мне нравится, когда ты облагораживаешь территорию.

Я знал, что ей нравилось затаскивать меня в воду прямо в одежде — и в этом я виню Колина Фёрта.

***

На обратном пути на запад меня осенило и когда я вернулся в Белгравию, я нашёл Гулид — она печатала утренние показания из школы Святого Павла для девочек с богатыми родителями. Я показал ей фотографию коллажа со стены Оливии с той кудрявой девушкой, которая часто там появлялась.

— Узнаёшь её? — спросил я.

— О да! — Гулид заглянула в блокнот. — Фиби Бомонт-Джонс — училась в одном классе с твоей Оливией.

Я вспомнил фото, они стоят вместе во Франции, обняв друг друга за талию.

— Не лучшие подруги? — спросил я.

— Никто ничего такого не говорил. Меньше всего сама Фиби.

— На фото они точно выглядят как подруги.

— Думаешь, она была на вечеринке? — спросила Гулид.

Ни один из свидетелей её не опознал, но если она была подругой Оливии, а не их общей знакомой — могли просто не обратить внимания. Или они боялись Оливии? Или Фиби Бомонт-Джонс?

Внешность обманчива — однажды я помог посадить банду уличных налётчиков, которые грабили на Оксфорд-стрит по указке одного пенсионера с больным бедром и руками как соломинки. Они так его боялись, что ни один из банды не сдал его полиции. Неофициально я спросил одного из них, почему, и тот ответил, что у деда просто нет тормозов: если уж он заведётся, то всё. Ты покойник.

Возможно, её однокашницы из школы Святого Павла боялись упоминать Фиби. Может, это она поставляла наркотики?

Я посмотрел на Гулид — она явно думала о том же.

Мы позвонили в Бромли и отправили им фотографию Фиби, чтобы показать Эйдену Бёрли.

Менее чем через час из Бромли перезвонили и сказали, что, возможно, Фиби и есть та самая девушка, которой Эйден продал наркотики — может быть. Мы передали им данные Фиби, но попросили сообщить нам, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

— Продолжаем? — спросила Гулид, имея в виду, давай найдём Фиби и припугнём её, вдруг она сразу расколется. Это всегда хороший ход — появиться внезапно, как снег на голову. Но ей всего семнадцать, пришлось бы возиться с присутствием ответственного взрослого, а это всё испортит.

— Что думаешь? — спросил я.

Гулид прикусила губу.

— Давай сначала попробуем надавить на Оливию ещё немного, — сказала она. — Если Фиби действительно поставляла наркотики, хотелось бы знать, почему Оливия её покрывает.

— Может, она не думает, что будут последствия, — предположил я. — Может, рассчитывает, что мама всё уладит.

Гулид вздохнула.

— Глупо на это надеяться, — сказала она.

— Её мама пока неплохо справляется, — заметил я.

— Когда я была маленькой, — начала Гулид, — мы жили в огромном доме с мраморными полами и слугами, которые их мыли. Я помню эти полы, можно было взять ковёр, разбежаться и прокатиться по коридору прямо в столовую. В гараже стояло пять машин, включая красивый ярко-зелёный «Мерседес», и каждое утро отец садился на заднее сиденье этого «Мерседеса», и его везли на работу.

Гулид поправила хиджаб.

— А однажды утром мама разбудила нас всех и усадила в этот самый зелёный «Мерседес», и отец повёз нас в аэропорт. На следующий день я проснулась в гостинице у Юстон-роуд. Нас было семеро в двух комнатах, и в туалете воняло. — Она сделала пометку в ежедневнике. — Мой отец был важным человеком ровно до того самого дня, когда стал никем. Власть в материальном мире преходяща.

— И всё же ты стала полицейским, — сказал я.

— Я сказала, преходяща, а не неважна, — ответила Гулид.

— А чем твой отец занимался? — спросил я.

Гулид захлопнула ежедневник.

— Мы будем давить на Оливию или нет?

— Жду адрес, — сказал я. Это было отчасти правдой.

— Где Дэвид?

— Он на разведке у своей цели, — ответила Гулид. — Ему удалось найти поэтажные планы на «Зупла», и теперь он проверяет, чтобы все выходы были под контролем.

— Тщательность окупается, — сказал я.

Гулид пожала плечами. Я понял, она снова поднимет вопрос об Оливии, но тут зазвонил телефон — это была Беверли.

— Ты мне должен по-крупному, детка, — сказала она и продиктовала мне условия.

Когда она закончила, я повесил трубку и пересказал всё Гулид. Она была не в восторге.

— Только ты? — спросила она.

— Если ты будешь там, это станет слишком официально, — сказал я. — Это наш лучший шанс узнать, кто поставлял наркотики.

— А если это окажется Оливия Макаллистер-Темз?

— Тогда хотя бы не будем зря тратить время на поиски кого-то другого.

— Ладно, — сказала она. — Но я буду сидеть в машине, пока ты внутри.

И вот мы снова в Мэйфэре, где постоянный поток денег делает улицы чистыми и свободными от неприглядных бедняков. Хорошо хоть кто-то остался в машине, легально припарковаться было негде.

— Будь осторожен, — сказала Гулид, когда я выходил.

— Эй, если через час не вернусь, звони президенту.

Леди Тай встретила меня у входной двери и на этот раз была не в костюме. Вместо этого на ней были джинсы и свободный зелёный джемпер из шерсти с островов Арран. Волосы были повязаны выцветшим африканским платком с зелёно-золотым узором. Либо она была между процедурами ухода за волосами, либо нервничала — ни то ни другое не сулило ничего хорошего.

Её взгляд скользнул по Гулид и вернулся ко мне.

— Вижу, ты оставил дочурку тайного полицейского в машине.

— Тай, — сказал я, — ты лучше меня владеешь сарказмом — сдаюсь. Какая разница? Давай просто покончим с этим?

Мысль о том, что я не горю желанием встречаться с ней больше неё самой, сбила её с толку ровно настолько, чтобы я успел проскочить в дом. Мы снова оказались на кухне — там же, где всё пошло наперекосяк в прошлый раз. Оливия ждала нас на том же месте, что и раньше, но теперь не было ни предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний, ни кого-то ещё. Это было неофициально, меня здесь нет, этого никогда не было, да я вобще не знаю о чем вы?

Поскольку она сидела, я остался стоять — как и её мама.

— Мы знаем про Фиби.

Оливия дёрнула головой, пытаясь скрыть реакцию, не помогло и то, что мать тут же спросила:

— Что про Фиби?

Я посмотрел на Леди Тай, но следил за реакцией Оливии.

— Ваш муж Джордж водит синий «БМВ»? — Я назвал номер машины.

— И что с того? — спросила Леди Тай, она явно собиралась устроить мне разнос по полной программе, но теперь у неё появилося новый повод для беспокойства — слава богу.

— Вы знаете, где сейчас эта машина?

— У Джорджа есть место на парковке у Мраморной арки. Он всегда оставляет её там, когда уезжает по работе.

— Машина с такими приметами использовалась для покупки наркотиков, которые убили Кристину Чорли.

— Это невозможно! — сказала Леди Тай и прошла через кухню к удивительно невзрачной сумочке-клатчу на столе рядом с микроволновкой. Из неё она достала ключи и покачала ими передо мной. — Есть только два комплекта ключей. Второй у Джорджа.

— Значит, это вы ездили на юг покупать наркотики, — сказал я.

— Это абсурд, — ответила она. — Ты же понимаешь, что это абсурд.

— У меня есть дилер, который может опознать вашу машину, и я могу доказать, что она была в нужном месте в нужное время — у меня есть записи с камер, — сказал я. Это была полная ложь. В лучшем случае шанс был пятьдесят на пятьдесят, что, потратив пять дней на поиски камер, я мог бы найти одну, которая зафиксировала событие. — Если это были не вы, то кто?

— Я же говорила, — раздался голос Оливии у меня за спиной. — Это была я.

— Оливия не умеет водить, — сказала Леди Тай. — Я предлагала оплатить уроки, но она даже не удосужилась подать заявление на временные права.

Это я знал — так же, как знал, что у Фиби Бомонт-Джонс были новенькие водительские права, выданные всего месяц назад. Очевидно, у неё было больше мотивации, чем у нашей Оливии.

— Значит, это были вы, — сказал я Леди Тай. Она в ответ лишь приподняла бровь. Я выпрямился и произнёс самым серьёзным тоном: — Сесилия Тайберн Макаллистер-Темз...

Я растянул её длинное имя как мог, но всё равно задумался, что бы было, если бы Оливия оказалась покрепче духом.

— Ладно, — сказала Оливия. — Ладно, хорошо, я была не одна.

Леди Тай встретила мой взгляд прежде, чем я повернулся к дочери — её глаза были холодны, ироничны и пугающи.

— Это была Фиби? — спросил я.

— Да.

— Она купила наркотики? — спросил я.

Оливия замялась.

— Она? — переспросила мать.

— Да.

Леди Тай спросила, была ли покупка наркотиков идеей Фиби и когда Оливия снова замялась, мать повторила вопрос тоном, который я узнал по своей маме. Этот тон говорил, «Да, будут неприятности, но это ничто по сравнению с тем, что ждёт тебя, если продолжишь меня злить».

— Да, — сказала Оливия. Это была идея Фиби, потому что Фиби была весёлой и заводной и не тратила свою жизнь на попытки соответствовать чужим ожиданиям. Фиби была бунтаркой.

— Да-да, — сказала Леди Тай. — Бунтарка, молодец. А ты собираешься сесть в тюрьму ради неё, почему?

— Ты забываешь, я видела тебя за работой, — сказала Оливия. — Я знала, что ты меня вытащишь.

— Я понимаю это, — ответила Леди Тай. — Я спрашиваю, зачем ты вообще рискуешь ради этой девушки? У меня есть близкие друзья, но я бы не села в тюрьму за них — даже за пакет сомнительного экстази.

Я видел достаточно таких ссор и понимал, мы приближаемся к уровню ДЕФКОН 1 и моё окно для получения хоть какой-то внятной информации стремительно закрывалось.

— Чья была идея пойти на вечеринку в «Уан Гайд-Парк»? — спросил я.

Мать и дочь повернулись ко мне.

— Какое это имеет значение? — спросила Оливия.

— Ты сказала, что не дружила с Кристиной. Значит, это Фиби предложила пойти на вечеринку?

— Я не обязана отвечать, — сказала она, но я был почти уверен, она уже ответила.

— Зачем ты это делаешь? — потребовала Леди Тай, снова поворачиваясь к Оливии. — Что ты можешь быть должна этой... девушке?

— Я её люблю, — тихо сказала Оливия.

— Что?

— Она моя девушка, — сказала Оливия и, чтобы не было семантической путаницы, добавила, — Моя любовница. А потом, потому что мать всё ещё смотрела на неё с ошеломлённым выражением лица, — Мы занимаемся сексом. Мы лесбиянки. Квиры. Розовые. Мы встаём с левой стороны кровати. Мы танцуем танец на лице...

— Хватит! — сказала Леди Тай. — Я поняла — ты лесбиянка.

К этому моменту мне очень хотелось слиться с кухонным гарнитуром в стиле французского фермерского дома за моей спиной.

Леди Тай глубоко вздохнула.

— Итак... давно?

— С одиннадцати лет.

— И ты мне не сказала? — Леди Тай повернулась ко мне и сверкнула глазами. — Он знает?

— А с чего бы ему знать? — спросила Оливия.

— А с чего бы МНЕ не знать? — спросила Леди Тай.

— Потому что я знала, что ты отреагируешь именно вот так! — выкрикнула Оливия и, когда мать продолжала смотреть на неё в ступоре, добавила уже тише, — Тётя Флит посоветовала мне рассказать тебе.

— Флит знает? — спросила Леди Тай. — Конечно, Флит знает! Почему я не удивлена?

— Мне нужно было кому-то рассказать! — сказала Оливия и вдруг замолчала на полуслове и уставилась на меня. Её мать тоже повернулась ко мне.

— Ты получил то, что хотел, — сказала она странным отстранённым тоном. — А теперь убирайся.

И я убрался.

***

Я нашёл Гулид всё ещё сидящей в машине, она читала что-то с телефона. Она воспользовалась моментом и сменила хиджаб — новый был цвета электрик-блю с серебряными и чёрными орнаментами. Хиджабы, как-то сказала мне Гулид, похожи на футболки, можно выбрать тот, который выражает твою индивидуальность. Но в отличие от футболки его можно носить с консервативным костюмом — как положено полицейскому на службе.

— Тебе не показалось, что эта Фиби больше связана с погибшей девушкой и Рейнардом, чем дочь Тайберн? — спросила Гулид после того, как я ввёл её в курс дела.

— Есть немного, — сказал я. — Придётся уточнить.

Мы уже ехали к дому Фиби Бомонт-Джонс в Сент-Джонс-Вуд. Она жила к западу от Примроуз-Хилл, в той самой полосе роскоши, что тянется от Хэмпстед-Хилл на севере до Мэйфэра на юге. По пути, как я не мог не заметить, вдоль скрытой реки Тайберн. Отец говорил, когда он был моложе, в этих районах кого только не было, но художников, музыкантов и прочих нежелательных элементов смыло непрерывным ростом цен на жильё в Лондоне.

Я был почти уверен, через десять секунд после того, как я вышел из её дома, Оливия позвонила или написала Фиби, чтобы предупредить — мы едем. Нужно было хотя бы взять дом под наблюдение на случай, если она попытается сбежать.

Но до этого Найтингейл позвонил и сказал, что они с леди Хеленой нашли Рейнарда Фоссмана.

— Где он? — спросил я.

— Ушёл в подполье в Арчвее — в «Отважном лисе».

— Вы серьёзно?

— Возможно, — предположил Найтингейл, — Он счёл, что сама очевидность этого шага будет достаточной маскировкой.

Очевидно, он нечасто сталкивался с полицией. Мы ведь обожаем всё очевидное. «Очевидность» — это наше второе имя.

Поскольку это была операция «Сокола» плюс неопределённые помощники, Найтингейлу я был нужен немедленно. Гулид пообещала присмотреть за домом Фиби, пока я не вернусь.

— У вас там в «Исааках» всё кипит? — спросила она.

— Откуда ты взяла это название? — спросил я.

— Разве Безумство не так называют? — сказала Гулид. — Я где-то слышала.

— Ты с Бев разговаривала?

— Это было бы неосторожно с моей стороны, — сказала она. Да, значит, с Бев.

Боже, надеюсь, с Бев. Потому что если с кем-то другим...

Гулид высадила меня на Уоррен-стрит, чтобы я мог сесть на метро до Арчвея.

Когда я был ребёнком, «Отважный лис» назывался «Арчвей-таверна» — печально известный паб в самом центре транспортной развязки Арчвея и определённо не то место, где приличный мальчик из Кентиш-Тауна решил бы выпить. Оригинальный «Отважный лис» был знаменитым пабом и музыкальной площадкой для металлистов, который выжили из Сохо как одну из первых жертв облагораживания Вест-Энда. Заведение ненадолго переехало в Сент-Джайлс, а затем в «Таверну», где выкрасило всё внутри и снаружи в чёрный цвет подростковой спальни и завесило стены готической символикой в надежде, что Мэрилин Мэнсон заглянет на пинту. Закрылось оно вскоре после нашего рейда, но хоть раз могу с чистой совестью сказать, это была не моя вина.

Арчвей — место, где послевоенная мечта о городской автомагистрали разбилась о сопротивление местных жителей и неспособность проектировщиков ответить на базовые вопросы организации движения. Так что А1 осталась нерасширенной, а тогдашняя «Арчвей-таверна» стояла гордо, как противотанковый ёж и кирпичный сортир на пути прогресса. Знаменитое публичное расследование вышло из-под контроля настолько, что инспектор по планированию сбежал от протестующих через пожарный выход.

Я часто думал, не связаны ли такие «неудобные» места Лондона с мистером Панчем — духом бунта и мятежа? Может, поэтому мне показалось, что я слышал его смех в тот день, когда мы взяли Рейнарда Лиса.

А может, это было отравление угарным газом, потому что мы с Кэролайн застряли на полоске тротуара шириной тридцать сантиметров с хлипким ограждением между нами и тремя полосами пробок. Мы были там потому, что именно здесь у «Отважного лиса» был чёрный ход и именно здесь мы ожидали, что Рейнард попытается дать дёру примерно через две минуты после того, как Найтингейл и леди Хелена войдут с главного входа.

— Что бы ни случилось, — сказал я Кэролайн, — не прикасайся к нему руками, если физически дотронешься — будут юридические сложности. Если покажется, что он уйдёт, попробуй сбить его своей магической верёвкой, а я навалюсь сверху.

— Тебе нравится быть полицейским? — спросила Кэролайн.

— Обожаю! А что?

— Ты умный парень — просто кажется, это пустая трата времени.

— Думаешь, мне стоит быть биржевым брокером? Или знаменитым шеф-поваром или кем-то ещё полезным?

— О! — сказала она. — Ты идеалист.

Я спросил Кэролайн, что она планирует делать со своими способностями?

— Научусь летать.

— С помощью магии?

— Конечно! Лицензия пилота у меня уже есть.

— И когда научишься летать? — спросил я. — Что будешь делать?

— Что я буду делать? Конечно, я буду летать!

Я скорее почувствовал, чем услышал удар изнутри «Отважного лиса», и уловил запах свечного воска.

— Это мама! — сказала Кэролайн.

Я жестом велел ей встать сбоку от двери, сам занял позицию с другой стороны.

— Осторожность не помешает.

Вдалеке раздался звон разбитого стекла — это точно был не вестигий, а затем серия пронзительных тявканий.

— Рейнард? — спросила Кэролайн.

Я пожал плечами.

Раздался звук, будто кто-то прокручивал назад плёнку со звуковой дорожкой из боевика Майкла Бэя, и что-то с силой ударило в дверь так, что рама задрожала.

— А это Найтингейл! — сказал я.

Потом стало подозрительно тихо. Мы оба напряглись и заставили себя сделать глубокий вдох, чтобы очистить разум. Ничего особенного, подумал я. Водяная бомба в лицо и отбросить его прямо в руки Найтингейла — он наверняка будет прямо за дверью.

Мы ждали целую вечность: рядом ревела пробка, угарный газ проникал в наши красные кровяные тельца. Затем дверь открылась и высунулась голова Найтингейла.

— Можете заходить! Мы его взяли.

Рейнард был не самым счастливым лисом, мы проволокли его по мрачным готичным коридорам паба и вывели через главный вход к тому месту, где Найтингейл оставил синий «асбо», потому что «Ягуар» был бы слишком заметен, и усадили его на заднее сиденье. Затем Найтингейл зачитал ему официальное предупреждение и я отметил — по современной форме.

Надо отдать ему должное, Рейнард выглядел так, будто собирался проявить непокорность — но вдруг сдулся и уронил подбородок на грудь.

— Куда вы его везёте? — спросил я. Технически Безумство — участок для содержания под стражей, но по отношению к базовому законодательству о правах человека он имеет столько же общего и с Гуантанамо.

— В Белгравию, — сказал Найтингейл и с улыбкой поднял настоящую небесно-голубую полицейскую книгу учёта доказательств и действий, открыл страницу «Лица/Задержанные» и показал мне, имя Рейнарда Фоссмана было вписано аккуратными заглавными буквами.

Интересно, что Рейнард попросит указать в графе «самоопределённая этническая принадлежность»? Для «антропоморфного сказочного животного» места явно не хватит.

— Стефанопулос сказала, что хочет присутствовать на допросе, — сказал Найтингейл.

Я покосился туда, где стояли леди Хелена и Кэролайн, не сильно скрывая, что подслушивают.

— А наши друзья?

— Они ждут Гарольда, который мчится из Оксфорда прямо сейчас, — ответил Найтингейл.

— Значит, вы его нашли? — спросил я. Если Гарольд Постмартин жертвует своим оксфордским комфортом, значит, речь может идти только о «Третьем принципе».

— Мы нашли кое-что, что может оказаться им, — сказал он. — Если повезёт, Гарольд сможет это подтвердить.

— Похоже, у вас всё под контролем, — сказал я.

— Не обязательно говорить это с таким разочарованием, — заметил Найтингейл. — Я всегда быстро учился, Питер. Но если хочешь проследить за моими успехами — можешь пойти с нами.

— Не-а, — сказал я. — В любом случае, я обещал Гулид вернуться до ужина.

Я объяснил, на каком этапе мы находимся с Фиби Бомонт-Джонс и её предстоящей добровольной помощью полиции в расследовании.

— Понятно, — сказал Найтингейл, — Тебе нужна помощь?

— Не беспокойтесь, — ответил я. — Думаю, мы справимся.

Знаменитые последние слова.