Найтингейл — большой сторонник принципа «в здоровом теле — здоровый дух», и, учитывая, что он выглядит отлично для человека, которому уже больше десяти лет назад должны были прислать телеграмму от королевы, я стараюсь следовать его советам. Поэтому, когда я работаю из Белгравии, иногда оставляю там один из своих «асбо», чтобы на следующее утро пробежаться. Маршрут отличный, по Сент-Мартинс-лейн, ещё грязной после вчерашней театральной толпы, через верхнюю часть Трафальгарской площади, а потом вниз по Мэлл, и, если её величество дома, можно помахать ей рукой.

В то утро было прохладно, и, несмотря на запах дождя, небо было ясным, а предрассветный свет окрашивал дорогу в приятный розовый оттенок. Я только что прошёл мимо Института современного искусства, когда мне позвонила Беверли — она звонит почти каждое утро, если я не остаюсь у неё на ночь.

— Не хочу показаться назойливой, детка, — начала она без предисловий, — но когда ты собирался рассказать мне, что столкнулся с Лесли?

Я замедлил шаг до ходьбы, потом остановился и глубоко вдохнул холодный воздух.

— Ну, для начала, я не собирался делать это по телефону, — ответил я. — Откуда ты вообще это услышала?

— Тайберн вчера «случайно» столкнулась со мной, — сказала Беверли. — Ей просто нетерпелось мне об этом рассказать. И что ты такого сделал, чтобы её разозлить?

— Я не выполнил свою норму по шерсти.

— А Лесли?

— Пыталась меня убить пару раз. Но не думаю, что это было что-то личное.

— Погоди-ка. Это было в «Хэрродс»?

— Может быть...

— Так это ты устроил заварушку в главном магазине? Неудивительно, что Тай в бешенстве. И что, ничего мне не прихватил?

— Я был немного занят в тот момент. А тебе что-то нужно?

— Всегда. Ты теперь охотишься за Лесли?

— Это не моя работа. За Лесли отвечает Отдел профессиональных стандартов, и они не хотят, чтобы я даже приближался к этому делу. А если ты любишь быть полицейским — а я люблю, — то не надо мешать ОПС.

— А настоящая причина?

— Она меня дразнит. После тех сообщений в прошлом году и появления в «Хэрродс». Думаю, она пытается выбить меня из колеи.

Ветер по Мэлл заставлял пот на ногах и спине холодеть. Я снова пошёл вперёд.

— Может, она пытается тебе что-то сказать? — спросила Беверли.

— Тогда пусть пришлёт мне письмо, — буркнул я. — Или, ещё лучше, сдастся.

— Эй, не кипятись. Просто спрашиваю.

— Прости, Бев.

— Ты придёшь сегодня? Мне надо завтра сдать эссе про углеродный цикл атмосферы — ты мог бы помочь мне с химией.

— Не могу, — сказал я. — Планирую взорвать несколько телефонов ради науки.

***

Кто-то оставил на моём столе экземпляр «Сан». Там была хорошая фотография офицеров Группы тактической поддержки, толпящихся под навесом «Хэрродс» — заголовок гласил, «УЖАС В ХЭРРОДС». Быстрый просмотр показал, что они понятия не имеют, что произошло, но это не помешало им посвятить этому шесть страниц. Оказалось, это была главная новость для большинства газет, кроме «Экспресс», который вышел с заголовком, «ПАРТИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ РАСКАЧАЕТ ВЕСТМИНСТЕР».

Я знал, что Стефанопулос и Сивелл уже прикрывали меня от кучи дерьма, но после того бардака на Трафальгарской площади Сивелл признался, что странная способность моей карьеры выживать после всех этих вылазок, сопровождающихся крупным материальным ущербом, объяснялась в первую очередь тем, что если столичная полиция всё-таки избавится от меня, они не могут гарантировать, что мой преемник не будет хуже.

— Найтингейл, блядь, неприкасаем, — сказал Сивелл. — А ты меньшее из двух зол.

Тем не менее я точно знал, весь участок Белгравии участвует в тотализаторе на тему того, сколько я продержусь и как именно уйду — варианты были, смерть, медотвод (физический), медотвод (психологический), бессрочная дисциплинарная приостановка, увольнение за проступок, командировка в Интерпол и, с одним-единственным голосом, вознесение на высший план бытия.

Последнее казалось маловероятным.

Через несколько минут появилась Гулид в кожаной куртке от «Хуго Босс» — по её словам, подарок мамы. Это означало, она занималась серьёзной полицейской работой.

— Коды доступа, — сказала она, увидев меня. — По их показаниям дети проникли в «Уан Гайд-Парк» через подземный служебный туннель из соседнего отеля «Мандарин Ориентал». Двое из них назвали Джеймса Мюррея, официального бойфренда жертвы, обладателем ключа и кодов безопасности. Было предпринято несколько действий для повторного допроса Джеймса Мюррея относительно того, где он взял коды, но всё это было отложено до этого утра.

— Коды ему дала Кристина Чорли, — сказала Гулид. — И ключ тоже.

Поскольку Джеймс не знал, где Кристина их взяла, а она была серьёзно мертва, Гулид решила зайти с другой стороны и выяснить, кому принадлежит квартира.

— Я думал, всё это уже отработано? — спросил я.

— Не знаю, заметил ли ты, но почти все остальные заняты убийством в Фулхэме, — сказала Гулид. — По сути остаёмся только ты и я плюс сколько-то времени удастся выбить у Дэвида.

— Не заметил, — сказал я, хотя это объясняло отсутствие остальных тем утром.

— Неудивительно, — сказала Гулид. — Ты был слишком занят разгромом «Харродс».

— На нас давят? — спросил я.

— А ты как думаешь? — спросила Гулид.

Я не стал уточнять, кто именно, потому что был практически уверен, что «инструментом» этого давления выступал заместитель помощника комиссара Фолсом — тот самый, с нелепыми бровями и кризисом среднего возраста, случившимся в опере. Он входил в ближний круг Леди Тайберн и, хотя не имел прямого влияния на отдел по расследованию убийств Белгравии, наверняка знал нужного человека — скорее всего, самого помощника комиссара.

Помощник комиссара будет спрашивать, стоит ли эта конкретная подозрительная смерть затраченных ресурсов, учитывая, что правительство урезает бюджеты и внезапно расплодились дорогостоящие расследования исторических преступлений.

И спорить тут было не о чем — распределение ресурсов это как раз то, чем занимаются офицеры Ассоциации старших офицеров полиции, и, если честно, преступлений всегда больше, чем бюджета. Поэтому Сивелл и Стефанопулос сняли большую часть команды с операции «Мэригольд», но оставили Гулид. Потому что, хотя эти двое любят результат не меньше любого другого полицейского, они предпочитают, чтобы этот результат соответствовал реальному положению дел — в этом плане они были очень современными.

Итак, дела делались, и мы с Гулид их делали, а колёса правосудия медленно, но верно вращались. Правда, на первой скорости.

Низкая передача привела Гулид к гражданскому сотруднику из отдела по борьбе с мошенничеством — другу её брата, который помог распутать намеренно сложную сеть подставных фирм и офшоров, окружавшую квартиру в «Уан Гайд-Парк».

— А потом одно имя сработало как флаг для некой операции «Уэнворт», — сказала она со сверкающей улыбкой. — Звучит знакомо?

«Уэнворт» — это расследование незаконного сноса башни «Скайгарден» — в котором, между прочим, участвовал и я — и деятельности компании «Каунти Гард Лтд.», которая вместе с «Каунти Финанс Менеджмент» и «Каунти Систем Компани» была известной подставной организацией Безликого.

— Что связывает Кристину Чорли и Рейнарда Фоссмана с Безликим, — сказал я. — Отдел по борьбе с мошенничеством уже год бьётся об это головой, это может быть их выигрышый билет.

— И именно в офисе «Каунти Гард», — сказала Гулид, — Вы впервые встретили достопочтенную Кэролайн Линден-Лиммер.

— Да.

— Которая связана с Рейнардом Фоссманом, который связан с Кристиной Чорли, которая связана обратно с «Каунти Гард».

Если только Рейнард не был связующим звеном с «Каунти Гард», подумал я. А мы знали, что Безликий обожал свои гибриды, тигро-мальчиков и кошко-девочек. Так почему бы и не лис?

— Так достопочтенная Кэролайн удобно оказалась на обоих концах этой цепочки, — сказала Гулид. — Я спрашиваю, ты действительно считаешь хорошей идеей приглашать её в твой секретный штаб?

***

Но они были приглашены, и в назначенное время я стоял в прихожей в своем втором по качеству костюме и ждал, когда они постучат в дверь. Они опоздали на пятнадцать минут.

Звонок в дверь прозвучал, и я задействовал противовесный механизм, благодаря которому двери эффектно распахиваются сами по себе — по крайней мере, меня это однажды впечатлило. Двери открылись, и за ними оказалась леди Хелена с полуулыбкой на губах. Она хорошо вжилась в образ стареющей богемной дамы — на ней были стёганая бордовая куртка и вельветовые брюки. Её дочь была одета в консервативный тёмно-синий костюм с юбкой, который сидел на её высокой фигуре настолько идеально, что мог быть только пошитым на заказ.

За исключением мамы и некоторых старших тётушек и дядюшек, я обычно не склонен к чинопочитанию. И уж точно не к наследственным титулам. Но я также верю в то, что людей нужно расположить к себе настолько, чтобы они начали делать ошибки, поэтому я улыбнулся и назвал её «леди Хелена».

Я заметил, что она не предложила мне называть её просто Хеленой.

Я пригласил их внутрь и позволил дверям закрыться за ними.

Леди Хелена остановилась перед статуей сэра Исаака Ньютона и прочитала надпись:

«Природа и законы природы были скрыты во тьме. Бог сказал: "Да будет Ньютон" — и всё стало светом».

— «Я не знаю, каким я могу казаться миру», — сказала она, и я узнал цитату, — «но себе самому я кажусь лишь мальчиком, играющим на морском берегу». Она посмотрела на меня и приподняла бровь.

— Где бы мы были без «великих людей» истории, чтобы вести нас?

И с этими словами она, без приглашения, направилась в атриум.

Я поймал взгляд Кэролайн, и она закатила глаза.

Мы используем атриум для послеполуденного чая, потому что Молли не разрешает нам использовать столовую для чего-либо, кроме завтрака, а главный обеденный зал хоть и имеет высокий потолок с прекрасной фреской эпохи Просвещения с Ньютоном, несущим свет миру, на самом деле немного мрачноват.

Тем не менее, зелёные кожаные кресла были искусно расставлены так, чтобы того удобного кресла с сильно потрескавшимися подлокотниками не оказалось среди тех, что выстроились подковой вокруг пары кофейных столиков из орехового дерева. Я заметил, что столешницы и зелёная кожа блестели, а в воздухе определённо витал запах полироли.

Серебряный чайный сервиз, который я видел только в качестве украшения буфета в малой столовой, был выставлен на эти кофейные столики. На нём громоздились горы печенья, кексов и розово-жёлтых глазированных пирожных — в таких количествах, что не постыдилась бы любая шведская домохозяйка. Молли пекла всю ночь в таком объеме, что Тоби к утру впал в диабетическую кому и сейчас лежал на кухне лапами кверху.

Найтингейл встал при появлении дам и жестом пригласил их к креслам. Я надеялся, что Молли вдруг материализуется за их спинами, но вместо этого она вплыла со стороны кухонной лестницы с серебряным подносом и квадратным чайником в стиле арт-деко из белого фарфора с золотой отделкой.

Леди Хелена наблюдала за приближением Молли. Она выглядела заинтересованной, но не удивлённой. Я задумался, что она знает о Молли? И что слышала о внутреннем устройстве Безумства?

Когда мы расселись и Молли разлила чай, Найтингейл слегка кивнул гостям и пригласил их есть и пить без страха обязательств.

— Благодарю вас, — сказала леди Хелена. — Но мне любопытно, вы действительно считаете такие вещи необходимыми?

— Между нами? — сказал Найтингейл. — Среди практиков я сомневаюсь в их необходимости. Но при Дворе Рек или среди Высших Фейри я не уверен, что рискнул бы обойтись без них.

Леди Хелена сделала глоток чая.

— Вы не думаете, что это основано на атавистическом страхе перед женским началом? — спросила она и, когда Найтингейл вежливо посмотрел непонимающе, добавила, — Пища и пропитание традиционно считаются женской обязанностью.

— Не имею ни малейшего понятия, — сказал Найтингейл. — Но я всегда предпочитал перестраховаться.

Они ещё некоторое время фехтовали подобными репликами,а я тем временем съел кусок клубничной тарталетки, а Кэролайн быстро съела два розовых ангельских пирожных.

— Я так понимаю, вас учила ваша мать? — спросил Найтингейл. — Это была обычная практика?

— Не думаю, что существовало нечто вроде «обычной практики», — сказала леди Хелена. — Мою мать учила её тётя, а тётю — друг семьи.

— Друг-женщина? — спросил Найтингейл.

— Естественно, — сказала леди Хелена. — Но думаю, мы исчерпали эту тем. Перейдём к делу?

— Разумеется, — сказал Найтингейл. — Что бы вы хотели обсудить?

Леди Хелена поставила чайную чашку — она едва к ней притронулась.

— «Гросбух Джонатана Уайлда», «Третий принцип», алхимия, секрет вечной жизни. — Она улыбнулась — ярким эхом молодой женщины с фотографии. — Этого достаточно для начала?

— Мы всегда заинтересованы в информации о возвращении украденного имущества, — сказал Найтингейл.

— Это тот самый случай? — спросила леди Хелена.

Найтингейл взглянул на меня.

— «Третий принцип» определённо был украден в тысяча семьсот девятнадцатом году, — сказал я. — Мастером Королевского монетного двора тогда был сэр Исаак Ньютон. Он был занят отправкой фальшивомонетчиков и обрезчиков монет на виселицу за преступления против валюты.

— По легенде его украл сам Джек Шеппард, — сказал Найтингейл. — Так что да, я считаю это украденным имуществом.

Леди Хелена подняла руку в знак признания поражения.

— Мы оба истинные наследники Исаака Ньютона, — сказала она. — Признаёте вы это или нет. Мы не можем игнорировать друг друга, уверена, вы согласитесь, любой конфликт между нами был бы бессмысленным и контрпродуктивным. К чему это нас приводит?

Найтингейл медленно кивнул.

— Вы думаете, мы должны работать вместе? — сказал он и взглянул на меня с улыбкой, — Привлечение заинтересованных сторон.

Он выглядит так, будто стоит на месте и позволяет современному миру течь мимо, подумал я. Но он всегда наблюдает, и когда что-то полезное привлекает его взгляд, он просто протягивает руку и берёт это — вещи, идеи, людей.

Улыбка исчезла, когда он снова посмотрел на леди Хелену.

— Давайте пока оставим вопрос об общем деле в стороне, — сказал он. — И начнём с того, чтобы прояснить ситуацию. Вы когда-нибудь слышали о волшебнике, который скрывает свою личность?

— Он использует гламур и маску, чтобы спрятать лицо? — спросила леди Хелена.

— Мы называем его Безликим, — сказал я, и Кэролайн не то чтобы фыркнула, но я понял, что ей очень хотелось.

— Мы считаем, что их могло быть двое, — сказал Найтингейл. — Один действовал в шестидесятых и семидесятых, а второй, если угодно, преемник, активен с середины девяностых.

— Старший мёртв, — сказал я.

— Если мы говорим об Альберте Вудвилле-Генри, — сказала леди Хелена, — То я чертовски на это надеюсь — ведь это я его убила.

Найтингейл был так потрясён, что выглядел ошарашенным почти полсекунды, прежде чем перейти к вопросу о том, когда именно это могло произойти.

— Банковский выходной в августе тысяча девятьсот семьдесят девятого года, — сказала леди Хелена.

— И вы уверены, что он был мёртв? — спросил Найтингейл.

— Вы хотите сказать, что нет? — спросила леди Хелена.

— Он объявился живым и здоровым и жил в Барбикане, — сказал я. — Под присмотром русской женщины.

— Погодите, — сказала леди Хелена. — Не Варвары Сидоровны Тамониной?

— Она самая, — сказал я.

— Вот лживая ведьма! — воскликнула леди Хелена и повернулась к дочери. — Ты говорила, что она лжёт, но я не хотела тебе верить.

— Так вы знакомы? — спросил я.

— Наши пути пересекались, — сказала леди Хелена. — Но к чёрту её. Альберт всё ещё жив?

Найтингейл сказал, что нет, и это явно принесло ей облегчение. Он рассказал кое-что из предыстории, Альберт был выведен из строя повреждением мозга из-за гипермагической деградации, но я заметил, что он не упомянул о том, что Варвара Сидоровна нашла и организовала уход за Альбертом Вудвиллем-Генри по поручению второго Безликого. Как и я, он хотел посмотреть, знает ли об этом уже леди Хелена.

— Возможно, вам стоит начать с того, почему вы вообще пытались его убить, — сказал Найтингейл. И тут я понял, именно поэтому он предложил чаепитие в Безумстве. Здесь мы все были единомышленниками из высшего общества и учёными людьми, а не полицейскими и подозреваемыми — леди Хелена собиралась рассказать нам интересную историю, а не обвинять себя в покушении на убийство. Поэтому у меня не было с собой блокнота.

Но разговор я записывал на транзисторный кассетный диктофон, купленный на «Ибей» специально для таких случаев и приклеенный скотчем к нижней части кофейного столика. Транзисторы живут не намного дольше микропроцессоров при контакте с магией, но магнитная аудиоплёнка остается целой. Это означало, что даже в случае, если возникунт серьёзные «разногласия» у меня останется запись. Вот почему мы тратим столько времени на эксперименты в лаборатории.

— Я выросла на ферме в Африке, — сказала леди Хелена. — Мой отец унаследовал титул и почти ничего больше от своего отца и поэтому после демобилизации из ВВС отправился искать там счастья.

Других детей не было, она выросла «как сорняк», сказала она, единственным ребёнком на сто миль вокруг.

— Это было в старые времена до того, как браконьеры истребили местную дичь, — сказала она. — Всё ещё случались нападения хищников на скот, а однажды леопард утащил пару деревенских детей. Мой отец возглавил охотничью партию, которая выследила и убила его. Он продал шкуру для поддержки фермы, но голову оставил как трофей.

— Она до сих пор у неё есть, — сказала Кэролайн. — В коробке на чердаке. Мы пугали себя тем, что тайком пробирались посмотреть на неё.

— Я всё гадала, почему вещи на чердаке постоянно двигаются? — сказала леди Хелена. — Я думала, может быть полтергейст. Вам повезло, что я не поставила ловушку.

Я взглянул на Найтингейла, он наверняка думал о том же, какую ловушку и где она научилась её ставить?

Её мать не одобряла убийства. С её точки зрения, человек был пришельцем в Африке и не должен удивляться тому, что животные просто следуют своим инстинктам.

— Если люди не готовы платить цену, дорогая моя, — говорила её мама, — то пусть живут где-нибудь ещё.

Не то чтобы она боялась за дочь, ту оставляли исследовать всё самостоятельно. Хотя обычно одному из слуг поручали присматривать за ней.

— К семи годам она уже научила меня драконьему щелчку, — сказала леди Хелена. Найтингейл попросил демонстрацию, она сделала щелкающий жест рукой — раздался треск и вспышка света, эхо отразилось от стен и заставило Молли внезапно появиться за креслом Найтингейла.

Это произошло слишком быстро для меня, я не успел прочитать её сигнум, но уловил тот же намёк на запах горящего свечного воска, который почувствовал в «Хэрродс» во время драки.

Найтингейл спросил Молли, нельзя ли нам свежего чаю? Кэролайн с энтузиазмом кивнула на это и взяла себе манчестерский тарт, или это был ливерпульский тарт, я их не всегда различаю.

— А что местные думали о магии? — спросил я. Мне вспомнилась мама с её определёнными взглядами на заклинания, ведьм и их место в хорошо организованном обществе — то есть подальше от нее.

— Это были люди из племён, — сказала леди Хелена. — Не думаю, что они видели в этом что-то странное — пусть мы и были вазунгу.

Они гораздо больше восхищались способностью её матери вправлять кости и лечить травмы. Найтингейл спросил, где она научилась этим навыкам?

— Основы передавались по наследству, — сказала леди Хелена. — Но она усовершенствовала технику на своих животных.

— И на туземцах? — спросил я.

Леди Хелена сверкнула на меня глазами и отвернулась.

— Вы должны понять, — сказала она и её взгляд был устремлён на Найтингейла. — Поблизости не было больниц или клиник, а она не могла отказывать людям в помощи.

Найтингейл понимающе кивнул.

Были ограничения в том, что могла сделать её мать. Грубые физические повреждения, сломанные кости, порезы и ссадины давались легко. Но болезни или хронические состояния были ей не под силу.

— Рак! — горько сказала леди Хелена. Очевидные опухоли она могла иссечь и затем ускорить заживление на месте. Но до системных процессов дотянуться не могла. Включая собственный лейкоз.

Она не рассказала семье до тех пор, пока для химиотерапии было слишком поздно.

— Это было после Чрезвычайного положения, — сказала она. — После того как мы переехали в Уганду.

Мне хотелось спросить о том, какие формы использовала её мать для сращивания костей и заживления тканей, но Найтингейл обсуждал это со мной заранее.

«Пожалуйста, постарайся не отвлекаться на детали, Питер!» — сказал он мне тогда. — «Мы хотим узнать о её связи с Фоссманом и что она знает о Безликом. Если всё пройдёт хорошо, будет достаточно времени, чтобы удовлетворить твоё любопытство позже».

Моё любопытство? — подумал я, когда леди Хелена рассказывала о костях, срастающихся за считаные дни. Доктор Валид нарушит свою клятву Гиппократа и убьёт нас за то, что мы его не пригласили. Слава богу, у меня будет запись, чтобы его задобрить.

После смерти матери отец отправил её в престижную школу заканчивать образование. Но это был Лондон шестидесятых, и для бесстрашной молодой девушки там не было конца проказам, в которые можно было ввязаться. Позировать для Дэвида Бейли было ещё не самым смелым поступком.

— Ты знаешь этот список, дорогой, — сказала она Найтингейлу. — Секс, наркотики, рок-н-ролл. Но, конечно, меня затянуло в то, что называют деми-мондом. — Она посмотрела на меня. — По-французски demi-monde, — пояснила она, явно не подозревая о существовании «Гугла». — В те времена это было более эксклюзивно и менее модно. — Она усмехнулась. — И менее безопасно.

Там она встретила молодого человека по имени Альберт Вудвилл-Генри, который умел творить магию.

— Не так хорошо, как я, — сказала она. — У него всё было грубо, грубо и ещё раз грубо — никакой тонкости.

— Вы были любовниками? — спросил Найтингейл.

— Время от времени, — ответила леди Хелена. — Когда было настроение.

— Друзья с привилегиями, — сказала Кэролайн.

— Какое вульгарное выражение, — заметила леди Хелена.

Кэролайн поймала мой взгляд и за спиной матери беззвучно произнесла: «секс-друзья».

Магия и свела их вместе. Летом шестьдесят шестого они сорвали банк в Монте-Карло, а зиму провели в Танжере, тратя выигрыш. Всё это время они учили друг друга магии и оттачивали технику.

— И занимались потрясающим сексом на крыше, — добавила леди Хелена. — Под Криса Фарлоу и Procol Harum по радио.

Кэролайн поморщилась.

Они вернулись в Лондон серым октябрьским днём шестьдесят седьмого года и обнаружили, что всё изменилось.

— Казалось, это сочится прямо из камней, — сказала леди Хелена. — И в старых местах появились новые лица. Это был уже не тот Лондон, который мы знали — он казался опасным, чуждым. По крайней мере, мне так казалось.

Альберту Вудвиллу-Генри, похоже, перемены пришлись по душе.

— К тому времени я уже нацелилась на Индию, — сказала она и уехала туда, правда, рейсом BOAC, а не по «тропе хиппи». — Я училась в ашраме, нашла себе пару гуру.

Но местной магической традиции она так и не обнаружила.

— Хотя у меня было сильное ощущение, что-то происходит под поверхностью. Тогда я ещё не знала о Реках, а то бы поискала в других местах. О вас они знали, — она кивнула Найтингейлу. — Не уверена, что вы оставили там хорошее впечатление.

— Значит, вы не нашли то, что искали? — спросил Найтингейл.

— И да и нет, — ответила Хелена. — Я так и не нашла индийскую магическую традицию, по крайней мере такую, которую мы могли бы понять как магию. Но я нашла призвание и смысл жизни в трущобах Калькутты.

— Если вы там не были, вы не поверите, каково это, — сказала она. — Огромная масса людей напирает со всех сторон, шум, цвета, хаос, запахи и боль, страдания. Если хочешь остаться — либо прячешься за стенами, либо засучиваешь рукава и пытаешься помочь.

Она помогла организовать бесплатную клинику в бедном пригороде и там нашла применение магическим техникам, которые разработала её мать в Африке.

— Сначала я держалась простого, — сказала она. — Переломы и физические травмы, но в Пайкпаре это лишь верхушка айсберга. Можно уработаться до смерти, только леча диарею. И мне хотелось этим заниматься, потому что именно это убивало детей. Но настоящая проблема была в антисанитарии и бедности.

— С этим я ничего не могла поделать, но думала, может быть, смогу что-то сделать с проказой? — сказала она, и я чуть не уронил второй кусок пирога с бэйкуэлльским джемом.

— Получилось? — спросил я. За что удостоился хмурого взгляда от Найтингейла.

— С самой болезнью — нет, — ответила она. — С симптомами, с повреждением нервов — иногда. Но совсем ненадёжно. Мне казалось, я вижу путь к решению, но нужны были деньги на медикаменты и оборудование. А также на то, чтобы хоть как-то облегчить ту безмерную нужду, которая окружала меня каждый божий день.

Поэтому она вернулась в Лондон создавать фонд для своей благотворительности и тут же угодила в объятия Альберта Вудвилла-Генри, который был так же обаятелен, как и раньше. После возобновления знакомства они заключили соглашение, Альберт предоставит стартовое финансирование и будет вести лондонскую часть благотворительности, а взамен Хелена поделится с ним техниками, которые разработала в Индии.

Я вспомнил «Стрип-клуб доктора Моро», где Альберт Вудвилл-Генри создавал настоящих кошко-девочек и тигро-мальчиков и существ, которых Найтингейл не позволил мне увидеть. И я вспомнил гладкую новую кожу лица Лесли Мэй и мне вдруг стало трудно сохранять выражение вежливого интереса.

— Вы никогда не подозревали, как он может этим воспользоваться? — спросил Найтингейл.

— Мне позвонили в мае тысяча девятьсот семьдесят девятого года, — сказала леди Хелена. — Звонивший спросил, знаю ли я, чем на самом деле занимается мой «добрый друг». Он дал мне адрес клуба в Сохо. Думаю, вы знаете какой.

— На Брюэр-стрит, — сказал Найтингейл.

— Вы знаете, кто звонил? — спросил я.

Леди Хелена не знала. Она была занята во время звонка и не поняла всех последствий.

— Женщина, — сказала она. — Определённо англичанка или по крайней мере без акцента.

То есть женщина с аристократическим акцентом, подумал я, потому что люди всегда считают своё произношение универсальным.

— Вы посетили клуб? — спросил Найтингейл.

— Я собиралась в Лондон тем летом, так что вместо того чтобы звонить Альберту и сообщать о приезде я заглянула туда по пути в отель, — сказала леди Хелена. — Знаете, что было в фойе?

Найтингейл кивнул.

Я-то уж точно помнил, отсечённую голову Ларри «Жаворонка» Пирсингема, мелкого преступника, стукача и наглядный пример того, почему не стоит переходить дорогу Безликому. Его оформили как гадательный автомат и, как позже установил доктор Валид, поддерживали в полуживом состоянии более тридцати лет.

Леди Хелена хлопнула ладонью по кофейному столику так, что фарфор зазвенел.

— Эту технику разработала я! — воскликнула она и лицо её внезапно вспыхнуло. — В экстренной ситуации можно использовать её, чтобы отсрочить смерть мозга! — Она снова подняла руку, но заколебалась и опустила её на колени.

— Вы научили этому кого-нибудь ещё? — спросил я.

— Вы имеете в виду, почему я не передала это фармацевтическим компаниям? — спросила леди Хелена. — Потому что это сложно, опасно для ведьмы и имеет один шанс из двадцати на успех. Я применяла это в крайних случаях и пыталась усовершенствовать, но чаще всего в результате — ужасная полужизнь.

— Зомби, — сказала Кэролайн, за что удостоилась гневного взгляда от матери. — Что? Я просто говорю, зомби. Вот что получается, когда всё идёт не так.

— Я решила, что не могу доверить эту технику никому, — сказала леди Хелена. — Меньше всего — медицинскому сообществу. Боже, вы можете представить, что с этим сделало бы министерство обороны? Об этом даже думать страшно.

Именно после встречи с Ларри Жаворонком она пришла к выводу, что медицинские знания, которые она разработала, слишком опасны, чтобы их передавать дальше.

— Я решила, что они должны умереть вместе со мной, — сказала она.

— А Альберт? — спросил Найтингейл.

— Вот именно, — сказала она. — Что насчёт дорогого старого Альберта?

Она договорилась встретиться с ним в отеле, но он, должно быть, услышал о её визите в клуб и пришёл готовым к драке.

— Это была своего рода взаимная засада, — сказала Кэролайн. — Он начал первым, но я всегда была быстрее его. Всё стало довольно неприятным, и, боюсь, отелю досталось больше всего. Так что хорошо, что я всегда жила под вымышленным именем.

— Это был отель «Понтипол» на Аргайл-сквер? — спросил Найтингейл.

— Вообще-то да, именно он, — сказала леди Хелена.

— Меня вызывали расследовать это дело, — сказал Найтингейл. — Сначала думали на утечку газа, потом на поджог и даже на ИРА. Только когда эти версии были исчерпаны, вспомнили обо мне, но к тому времени след уже остыл. — Он снова посмотрел на леди Хелену. — Спасибо, что прояснили.

Не говоря уже о том, что теперь к списку её прегрешений добавились покушение на убийство, преступная халатность и подделка личности, подумал я, или о то, как она весело пренебрегает медицинской этикой.

— Вы ведь понимаете, что бывает при чрезмерном использовании магии? — спросила она.

— Мы называем это гипертауматургической деградацией, — сказал Найтингейл.

Леди Хелена кивнула.

— Полезный термин, — сказала она. — Именно это случилось с дорогим Альбертом. Я сочла это подходящим наказанием. На «удар милосердия» времени не оставалось — полиция уже практически ломилась в то, что осталось от входной двери, когда я сбежала.

Найтингейл задумчиво кивнул так, что я понял, кому-то предстоит копаться в отчётах за 1979 год, и на этот раз это буду не я. Скорее всего, это будет целая коробка бумаг — а такой формат Найтингейлу подходит куда больше.

Без Альберта финансирование благотворительности испарилось, да и сама Хелена начала сомневаться в этичности своей работы.

— Но вы же должны были спасать жизни, — сказал я.

— Мировые болезни — как мировой голод, — сказала леди Хелена. — Мы могли бы покончить с ними завтра, если бы захотели.

И её стал пугать потенциал злоупотреблений.

— Представьте, что мог бы сделать военно-промышленный комплекс с гибридами животных, — сказала она. — Лучше пусть эти знания умрут вместе со мной.

Найтингейл взглянул в мою сторону и чуть заметно наклонил голову, мол, пришло время детишкам развлекаться самостоятельно. У меня было несколько вариантов, как выманить Кэролайн, но в итоге я просто спросил, не против ли она экскурсии, и она согласилась.

За нами увязался Тоби, он стряхнул с себя сахарную летаргию и явно решил, что ему тоже нужно немного внимания.

Я начал с лекционного зала, где поколения практиков дремали на демонстрациях и лекциях, потом показал курительную комнату с её отделкой в стиле ар-нуво и повёл в обычную библиотеку, где можно было подняться по лестнице к верхним стеллажам и пройти через потайную дверь на площадку. Затем ещё один пролёт вверх — и мы оказались в главной лаборатории.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Кэролайн.

В одном конце лаборатории лежала стопка модифицированных смартфонов первого поколения, на другом — заметно обгоревший лист металла на верстаке. Я нарисовал на металле и на полу вокруг него метки расстояния. На внутренних метках всё ещё были приварены остатки пары дешёвых калькуляторов — соскрести их я ещё не успел.

— Помнишь, когда погас свет в «Хэрродс»? — спросил я.

— Помню, как твой мастер сбил меня с ног, — сказала она.

— Он не мой мастер, — сказал я.

— Ну он же не твой отец? — сказала Кэролайн и тут же посмотрела на меня насторожённо. — Ведь не отец же?

— Он мой начальник, — сказал я. — Мой «шеф»

— Ясно, — сказала она. Она посмотрела на верстак. — Магия мешает работе техники — ты знаешь почему?

— Нет, — сказал я. — А ты?

— Нет, — она посмотрела на стопку смартфонов. — Но думаю, ты знаешь больше меня.

И я объяснил, насколько я мог судить, магия серьёзно разрушает микропроцессоры, а на транзисторы влияет меньше.

— Но не на электронные лампы или простые платы, — сказал я.

— Я знаю об этом, — сказала она и подняла руку, показав серебристые классические женские часы из нержавеющей стали из коллекции «Файрман» от «Болл», которые стоили не меньше восьмисот фунтов.

— Я показала тебе свои, теперь покажи свои, — сказала она и я показал свои чёрно-серебристые «Омега».

— Чёрт! — воскликнула она, схватила меня за предплечье и подтянула ближе чтобы рассмотреть, — Где ты их взял?

— Рождественский подарок, — сказал я.

— А твой начальник? Твой «шеф»? Что у него?

— Зависит от того, что на нём надето. Думаю, у него целый ящик часов вместе с запонками.

— Стильно одетый мужчина. Но на мой вкус несколько старомодный.

«О, ты даже не представляешь насколько, — подумал я — Только подозреваешь. И можешь подозревать дальше».

— Трудно быть в тренде, работая в таком месте. А что носит твоя мама?

— Голую кожу — сказала Кэролайн. — Она говорит, «время по часам — это навязывание индустриального капитализма и этому надо сопротивляться или игнорировать». К тому же она считает, это мешает потоку энергии вокруг чакр. И ты так и не сказал, для чего все эти телефоны?

— Кто-то, — ответил я имея в виду Лесли Мэй, — Нашёл способ напрямую подключаться к энергетическому потенциалу смартфона.

— Это обязательно должен быть «Эппл» или подойдёт «Андроид»?

— Подойдёт любой с микропроцессором.

— Погоди-ка! Ты хочешь сказать, магия не просто разрушает чипы? Из неё можно получать энергию? Откуда ты знаешь?

Потому что я научился создавать очень стабильный верлайт для тестов, а потом измерял выходную мощность, скармливая заклинанию калькуляторы, телефоны и, однажды, устаревший ноутбук. Затем я измерял это с помощью старинного оптического спектрометра, который нашёл в кладовке. Это была красивая вещь из латуни и эмали, похожая на два телескопа, привинченных к старому проигрывателю. Мне понадобилось ещё две недели, чтобы найти призму, она лежала в другой коробке вместе с записями, написанными от руки на латыни. Я не решался показать их Найтингейлу, чтобы он их не конфисковал. Я ещё не перевёл их, но по диаграммам был почти уверен, автор проводил эксперименты, похожие на мои.

— Как ты скармливаешь калькулятор заклинанию? — спросила Кэролайн.

— Так же, как делают ритуальное жертвоприношение животного, только без животного, — сказал я.

Это поразило Кэролайн, не в последнюю очередь потому, что она не знала, можно проводить ритуальные жертвоприношения животных — что, если подумать, не должно было меня удивлять, учитывая, кто её мать.

— Десять очков «Когтеврану», — сказала она.

— Правда? — сказал я. — Я всегда мечтал о «Гриффиндоре».

— Мечтай дальше, — сказала она. — Определённо «Когтевран».

— Я думаю, — сказал я, — что, возможно, удастся запустить что-то вроде магической цепной реакции, которая будет питаться от микропроцессора без участия практика. Я чуть не сказал, «это как перегрузить фазер», но я научился держать такие шутки при себе даже с людьми, которые делают отсылки к Гарри Поттеру. Особенно с ними.

— И для чего это нужно? — спросила Кэролайн.

— С магической точки зрения это просто создаёт много «шума», но побочный эффект — превращает в пыль все микропроцессоры в радиусе примерно двадцати метров.

Утром я прошёлся по месту преступления в «Хэрродс» с лазерным дальномером и карманным микроскопом и обнаружил, что каждый чип в пределах десяти метров уничтожен, до двадцати — повреждён без возможности восстановления, а на тридцати — видны признаки повреждения. Я надеялся, что дальнейшие исследования покажут, что это подчиняется закону обратных квадратов, потому что иначе мне пришлось бы звонить в ЦЕРН и попросить их сделать перерыв на чай.

— У меня есть похожее заклинание для отключения электронного зажигания, — сказал я. — Я называю его «убийца машин».

— О, отличное название! — сказала Кэролайн.

— Согласен, — сказал я. — А как называется та штука с дымовой верёвкой, которую ты делаешь?

Она сказала, что у этого есть название на санскрите, бенгали или на каком-то из этих языков, но она просто называет это «дымовым трюком».

— У нас внизу есть тир, — сказал я. — Хочешь показать мне, как это делается?

***

И это оказалось не так просто, как выглядело у неё. Я показал ей «убийцу машин» и «тощую гранату», но «водяные бомбы» оставил при себе, ведь у мужчины должны быть свои секреты. Мы оба нанесли серьёзный урон стандартным картонным мишеням НАТО и мы, возможно, перешли бы к пейнтбольным ружьям, но взрослые пришли за нами и сказали, что Кэролайн пора домой.

Я проводил их за угол к месту, где была припаркована их машина. Это был настоящий ранний «МГ МГБ», судя по приборам на панели — 1968 года выпуска, хотя в какой-то момент его перекрасили в отвратительный салатовый цвет. Что ещё раз доказывает: девять из десяти классических автомобилей достаются владельцам, которые их не заслуживают. Помахав им вслед я записал номер машины для добавления в их номинальное досье.

Найтингейл сказал, что договорился с леди Хеленой. Они займутся выслеживанием Фоссмана, а я продолжу работу по операции «Мэригольд» и посмотрю, удастся ли мне подтвердить его причастность с этой стороны. А если я попутно смогу выяснить, кто снабдил Кристину Чорли смертельной дозой и одновременно снять подозрения с дочери Тайберн — тем лучше.

— Просто чтобы прояснить одну вещь, — сказал я. — Когда вы найдёте Фоссмана, ему зачитают права и допросят под протокол. Так?

— Ты считаешь это мудрым? — спросил Найтингейл. — Учитывая обстоятельства?

— Либо мы закон, либо нет, — сказал я.

Найтингейл серьёзно кивнул, а затем отвернулся и улыбнулся.

— Согласен, — сказал он.

— Хорошо, — сказал я, но эта улыбка меня обеспокоила.

Я ожидал, что останется немного торта, но когда вернулся в Безумство, то обнаружил, что Молли упаковывает всё, что не надкусано в заводские коробки для тортов. Она точно не думала их хранить — мы бы никогда не съели их до того, как они зачерствеют, а Молли никогда ничего не замораживала.

— Приюты для бездомных, — сказал Найтингейл, когда я догадался спросить, — Я узнал об этом, когда у ворот появилась приятная молодая особа на фургоне.

— Мы должны выяснить, с кем она там сотрудничает, — сказал я.

— Зачем? — спросил Найтингейл.

— Ради элементарной безопасности.

— Но, Питер, — сказал Найтингейл, — Если мы это сделаем, то Молли может понять, что мы знаем о ее затее, — Он взял сиротливый кусок ливерпульского тарта. — Ей слишком нравится проделывать это за нашими спинами, чтобы мы это испортили.