Когда я просыпаюсь, язык у меня всегда распухший, слишком большой, чтобы шевелить им в полости рта. Он перекрывает дыхательные пути, я чувствую давление на легкие. «Долго мне еще задыхаться?» – задаюсь я вопросом, и язык тут же скукоживается. Жесткий и сухой, он становится похож на старую губку, медленно втягивается внутрь к пищеводу и тащит за собой всю голову.

Тогда, во сне, я стояла на пустой автотрассе. Мое тело целиком состояло из языка. Вдалеке я заметила лежащего на животе мужчину в форме. Я убедила себя, что ничего не видела. У языка глаз нет. Тут из ниоткуда появились двое полицейских и заговорили со мной. Я была единственной, кто мог видеть жестокое убийство. Тот, кто стреляет в спину людям в форме, подлежит суровому наказанию. На самом же деле лежащий был оловянным солдатиком. Из кармана металлических штанов выглядывала тлеющая сигарета.

Я была языком. Я прямо так вышла из дома – голая, розовая и невыносимо влажная. Людей на улице восхитить было легко, никто, правда, не хотел до меня дотрагиваться. В витринах стояли пластиковые женщины без половых органов. Цены на этикетках зачеркнуты красной ручкой. Осторожные граждане прикасаются лишь к тем языкам, которые упакованы в полиэтиленовую пленку.

Вся моя личность состояла лишь из языка. Так что никакой работы я не получила. Тогда я написала автобиографию. Жизнеописание языка. Я выступала с ним на публике: в Мельзунгене, в Хеммельсдорфе, в Винзене, в Бад-Херсфельде, в Бендесторфе, в Ройтлингене и Иттингене.

Уже несколько недель у меня при чтении возникают трудности. Буквы на бумаге рукописи выстраиваются в стену, я терпеливо иду вдоль этой стены, но в ней нет ни двери, ни окна, ни даже звонка. Я не могу прочесть предложения, хотя сама их написала. (Как можно так легкомысленно говорить «сама»? Когда строчки написаны, они отдаляются и превращаются в другой язык, который я уже не могу понять.)

Не зная, что делать, я начинаю кое-как выговаривать первые слова. Каждое преграждает мне путь. «Если бы только в тексте не осталось больше слов, – думаю я, – тогда я смогла бы читать бегло». Стена из букв заслоняет мне обзор. Некоторые предложения обрываются так резко, что я чуть не проваливаюсь в дыру точки. Едва опасность миновала, перед глазами уже встает следующее предложение, и у него тоже нет входной двери.

Как же мне начать предложение? Слова становятся всё более громоздкими и угловатыми. Скоро из них прорастут очередные буквы. Где начинается слово? Где оно заканчивается? Мое мужество, состоящее из одного лишь языка, скукоживается, пока не становится меньше запятой. Крошечными шагами мне приходится взбираться на каждую букву, не видя, что за ней стоит. Каждый звук – падение. Голос становится всё тише, а письменные знаки звучат всё громче.

Я больна. Вся моя болезнь в языке. Ищу в телефонном справочнике слово «врач», но не понимаю, кому звонить. Мой прошлый стоматолог ненавидел языки, они мешали ему лечить. Терапевт, по-хорошему, должен интересоваться языком: по нему можно изучить состояние желудка. Но показать терапевту язык я никогда не смела. Листаю телефонный справочник дальше. В разделе «языки» наконец-то нахожу языколога.

На следующий день звоню языкологу и иду к нему на прием. Я рассказываю ему о своем языкопадении и языкоболи. Человек в белом халате перебивает меня и сразу дает советы: в каждом предложении надлежит выискать слово, которое я хочу подчеркнуть. Это слово должно господствовать над остальными и держать всё предложение в своей власти. Иначе наступит анархия в полости рта. Мне надлежит держать перед глазами лишь это слово, а все остальные побороть легким ритмом дыхания. Мой язык внезапно начинает говорить по-японски.

itsudemodonnatokinidemoyomigaettekurusoreyananiwoshi

temodoushiyoumonaiarewaittainani.

То есть не так, мне надлежит подчеркнуть только одно слово.

Но я не могу выделить лишь одно среди остальных. Дело не в том, что протестует мое демократическое чувство, а в том, что сбивается ритм дыхания. Но врач остается при своем мнении. Мне всё же приходится подчеркнуть одно-единственное слово, причем не за счет более высокого тона: мне нужно придать слову больший вес. И вновь японский вырывается из голосовых связок, или это чужие магнитофонные ленты в аппарате?

ueenobottarishitaeoritarikoetoisshonihirahirahatamekikoto

batorinokoeyamushinokoedeagattarisagattarishitani

nattariueninattari.

То есть не так, а всегда в одной тональности, иначе звучит неприлично, так говорит врач. Тоны в мире фонетики считаются проститутками.

А еще звук «п» не должен звучать как вкрадчивый весенний ветерок, ему надо выходить со взрывом. В «постель», например, нужно запрыгивать пружинисто, а не пробираться тайком.

Следуя указаниям врача, я теперь выделяю лишь избранные слова, и внезапно каменные буквы исчезают. Это странно: чтобы читать, надо смотреть в текст, но чтобы не запнуться, нужно сделать вид, что букв там нет. Это загадка алфавита: букв больше нет, и в то же время они не исчезли.

Во сне я встречаю на улице Золтана. Я приглашаю его на чай. Темнеет. В неоновом свете его лицо кажется бледным. Что с тобой? Его кожа стала полупрозрачной, под ней красные и синие вены образуют письменные знаки. На внутренней стороне обнаженного бедра я вижу «н». Что это? Золтан отвечает смущенно: он похудел, и поэтому больше не может прикрыть кровь жиром. В ледяном воздухе мрачной комнаты его кожа становится всё более прозрачной, словно покрытой коркой льда. Я рада, что на мне шуба. «У тебя есть татуировка?» – спрашиваю я осторожно. «Нет, это самопроизвольное», – бормочет он [17]. Но что насчет «з»? Это какой-то произвол.

Он говорит, что не нужно прижимать заднюю часть языка к нёбу, когда произносишь звук «з», вместо этого кончиком языка необходимо упереться в заднюю поверхность передних зубов. Иначе согласную не будет слышно, и я просто отрежу первую часть его имени.

sonnanonandakanondakurenotonchinkannoiukotomitaidechin

punkanpun.

Нет, не так, «з» должна звучать совсем по-другому. Но для меня это невозможно физически. Если за «з» не следует гласная, то язык невозможно вытянуть вперед. Так, например, я не могу сказать «зазноба», потому что язык упирается не в согласную, а в мягкий член Золтана. Кажется, его прозрачная кожа действительно уже ничего не может прикрыть. Я вижу, как бесчисленные маленькие буквы вливаются в член. Вот бы между ними стояло «о»! «Зазоноба» я могу произнести без труда. Так почему бы мне не завести зазонобу вместо зазнобы? Если однажды «о» мне больше не понадобится, я смогу ее выкинуть. Но пока сохраню зазонобу. Член твердеет, его поверхность мягкая, как шелк. Человеческому сознанию, пожалуй, нужна зазноба, эскиз будущего, но у меня-то нет сознания, я же язык. К тому же я даже не могу выговорить слово «сознание» из-за одинокого «з». Я кричу: «Созонание!». В этот момент член Золтана взрывается. Из него брызжут жидкие буквы, отражают неоновый свет и тут же исчезают в тишине безмолвного вкуса.