Когда в июле 2011 года я прибыла в Клаппхольтталь, местечко на острове Зюльт в Северном море, нижнюю часть моего поля зрения тут же заполонили ярко-зеленые кусты роз. Цветы излучали ту же элегантность и величие, что и городские розы, украшающие бальные залы дворцов, но всё же казались более скромными, возможно, оттого, что цвет их распределен не столь насыщенно и равномерно. Лепестки были тонкими, как незатейливое платье неимущей девчонки, танцующей с ветром на пляже. Искусством танца она овладела не в танцевальной школе. Ее учителем стал пляжный флаг, а партнером по танцу – ветер. Девочка точно понимала, когда нужно подстроиться. Я подумала о великом молчании долгой зимы и тягостной жизни прошлого, когда человек развил кротость перед природой.

Пожилая женщина, хорошо знавшая эти края, рассказала мне о названии «камчатская роза». Женщина объяснила, что эта роза пришла из Японии. Я сказала: полуостров Камчатка Японии не принадлежит. Мне хотелось не изображать всезнайку, а поскорее отделить Евразийский континент от Японии, до того, как кто-нибудь упрекнет меня в оправдании японского колониализма.

Названия растений стараются цвести вне политики. Prunus serrulata[18] в Германии называют «японская цветущая вишня». Название не должно намекать на желтую угрозу и призвано подчеркнуть экзотическую притягательность вишни. Так же невинно женщина произнесла фразу «камчатская роза пришла из Японии». Возможно, мне стоило переименовать цветок в «советскую розу», чтобы доходчиво донести свое смятение.

Сорт вишни Someiyoshino (Cerasus× yedoensis)[19] был высажен японцами в восточных регионах нынешних Китая и России в конце XIX века. Деревьями цветущей вишни империалисты обозначали места, которые позднее должны были стать «японскими».

Камчатскую розу, поселившуюся в Северной Фрисландии, также называют зюльтской розой. С таким наименованием я сразу смогла подружиться. Мое разрешение на пребывание в Германии носит официальное название Niederlassungserlaubnis – разрешение на поселение. У слова niederlassen, «поселяться», вес смещается вниз. Как приятно опустить на землю тяжелую голову и плечи, словно дорожный багаж[20]. Я здесь поселилась! Но в отличие от зюльтских роз, я не хочу пускать корни, иначе больше не смогу летать, не вырывая их из земли.

Не знаю, что более жутко: укоренение роз или натурализация людей[21]. Розы не станут коренными жителями, им не вырвут коренной зуб. При натурализации переселенца объявляют частью нации, и тем самым нация становится натурой.

Год спустя зюльтские розы вновь встретили меня в полном цвету. На этот раз их оттенок напомнил мне цвет пояса оби для летнего кимоно юката, которое я в детстве надевала на летний праздник. Внезапно я поняла, что знала эти розы еще до того, как в прошлом году встретила их на Зюльте. Зюльтская роза идентична Hamanasu! Из-за внушительного названия «камчатская роза» я не вспомнила ни слово «хаманасу», ни то, что растение мне уже знакомо.

Я попыталась выявить места обитания слов у себя в голове: «зюльтская роза» и «хаманасу» жили друг от друга так же далеко, как две звезды в бесконечном космосе.

В процессе перевода одно слово может заменить, вытеснить, исказить, переставить, сдвинуть, утвердить, разрушить или изгнать другое. Но, возможно, я мыслю излишне территориально. Должно быть, существуют совсем иные пространства, в которых можно существовать, не занимая чье-то место.

Если погода хорошая, словосочетание «зюльтская роза» идет гулять и находит на пляже ложных друзей, например, стрекозу[22]. У зюльтской розы и стрекозы есть общие черты, которых достаточно для дружбы, пусть для кого-то они и незначительны. Позже зюльтская роза встречает еще одного ложного друга, зюльтского мат-роса[23], отправляется с ним в кругосветное путешествие, останавливается в Новой Зеландии, и там вспоминает, что слово «Зюльт» может быть образовано от «Зе-ландии». Вот так она находит путь от старой Зеландии к новой.

Хаманасу цветут на севере Японии. «Хама» означает «пляж», а «насу» – «баклажан». Зюльтская роза – пляжный баклажан. Хаманасу еще называют «хаманаси», пляжная груша. Одни говорят, что слово «хаманасу» возникло вследствие регионального перемещения звуков в слове «хаманаси» и никак не связано с баклажаном. Другие утверждают, что название «хаманасу» встречается еще в средневековом ботаническом справочнике. Неважно, груша или баклажан, – у меня новый урожай. Обратный перевод, или этимологическое путешествие, порой приносит мне новые плоды.

Миграция растений имеет давнюю традицию. Экзотические цветы в саду выдают тоску по дальним странствиям, любопытство, алчность или завоевательские фантазии владельца сада. Экзотические растения на улице, напротив, способны вызвать у некоторых людей страх перед захватчиками. Во Флориде я услышала, что японское висячее растение определенного сорта распространилось, как чума. В Японии я этого растения не знала. За границей растения и животные, зачастую не имея там естественных врагов, могут быстро размножаться, что недостижимо в стране происхождения. Звучит как закон природы, но дело не только в природе. В Корее, как я слышала, расплодилась, вытеснив местные виды, особо уродливая японская жаба. Дружелюбные люди о политике говорят на эзоповом языке, а в этом случае – на эжабовом[24].

В интернете я обнаружила еще больше названий зюльтской розы: «японская яблочная роза» и «картофельная роза». К баклажану и груше добавились яблоко и картофель. Мне нужно разместить все эти фрукты и овощи в крошечном словесном погребе розы, который и так уже забит шиповником. Кроме того, я должна разместить под одной крышей Камчатку, Зюльт и Японию. Из чего состоит эта крыша? По зюльтской традиции крыши кроют соломой. А чем покрыта крыша языковой памяти?

Позже я узнала, что хаманасу были вывезены из Японии в Северную Европу и прошли там селекционную доработку. Новый сорт, полученный в результате селекции, был импортирован обратно в Японию. Назвали его не «хаманасу», а hybrid Rugosa, гибридная роза. Для меня стало новостью, что характеристику «гибрид» применяют не только в отношении собак, автомобилей и писателей, но и для роз. Серфингуя по Северному морю интернета, я нашла слово «Artbastard», использующееся как синоним гибрида. Оно подавалось как нейтральный профессиональный термин, но звучало так враждебно, что я почти услышала слово «вырожденец»[25].

Слово «бастард» я слышала в одной телевизионной семейной драме как ругательство. Мне наконец-то стало понятно, почему большинство людей боится «бастарда». Когда внебрачный ребенок в один прекрасный день появляется на пороге дома сводного брата или сестры, это значит, что с ним, возможно, придется делиться наследством. Но ведь главное наследие человечества заключается в языках и их различии. Почему бы не поделиться им с другими? От раздела это наследство не уменьшается, а становится больше.

Я обезвреживаю опасное слово, намеренно переводя его сикось-накось. Мой перевод слова «Art-Bastard» звучит так: «искусство смешения».