1. Одно из немецких слов, которые мне сильно понравились в последнее время, – «Zelle». С помощью него я могу представить множество крошечных живых пространств в своем теле. В каждом пространстве звучит голос рассказчика, так что эти Zellen можно сравнить с Telefonzellen (телефонными будками), Mönchzellen (кельями монахов) или Gefängniszellen (тюремными камерами). Так красиво, когда ночью на темной улице видишь телефонную будку, освещенную изнутри. В токийском районе, где я выросла, был парк с деревьями гинкго. В одном из уголков парка стояла телефонная будка, которую очень любили молодые девчонки. Она была постоянно занята от заката до полуночи. Видимо, талант рассказчиц девочкам было проще реализовать в будке, чем в родительском доме. Они крепко держали трубку в руке и, пока разговаривали, озирались по сторонам выразительно пустым взглядом, словно видя собеседника где-то в воздухе. Освещенный изнутри прозрачный стеклянный короб, в котором находились девчонки, стоял между темных силуэтов деревьев в парке: эта картина завораживала меня, когда я сама еще была девчонкой. Правда, содержание разговоров меня почти не интересовало. Девочки обычно говорили о людях мужского пола, с которыми у них были отношения. Иногда телефонная будка выглядела как прозрачное дерево, в котором стоял дух дерева. Японская сказка «Принцесса из бамбука» начинается с того, что старик видит сияющий бамбук и рубит его. В дереве он находит новорожденную девочку и растит ее вместе с женой. Сказка заканчивается тем, что девочка становится взрослой женщиной и улетает туда, откуда появилась, – на Луну.
Ночная телефонная будка могла быть космическим кораблем, который только что прибыл в парк. Лунные люди отправили лунную девочку на Землю, чтобы узнать о нашей жизни. Девочка как раз составляет первый отчет. Что она расскажет об этом парке? Много ли уже есть что рассказать, когда прошло так мало времени после ее прибытия?
Гораздо позже в Австрии я увидела Zelle, которая сразу напомнила мне телефонную будку. Сделанная из древесного массива, она стояла в неосвещенном углу католической церкви. Стены Zelle излучали тепло и покой, и я сразу подумала, что с удовольствием стояла бы там рассказчицей, как те девчонки из телефонной будки. Знакомый объяснил, что эта Zelle называется Beichtkammer, исповедальней, и что там, как и в телефонной будке, рассказывают о сексуальных похождениях. В отличие от современной телефонной будки, исповедальня сделана из древесины и стояла словно дерево, глубоко пустившее корни в землю. Она не летала, как космический корабль. Получается, будки-рассказчицы бывают оседлые, а бывают кажущиеся подвижными.
Вот так я и поняла, почему комната для письма, похожая на Gefängniszelle, тюремную камеру, больше подходит для сочинения эротического текста, чем большая комната, в которой инсценируется оптическая чувственность. Я низкого мнения об аскезе, так как не считаю, что желание может вылиться в написанные слова, только если в жизни его подавляют. Утверждать, что пишущие люди неправильно живут, могут лишь те, кто воспринимает человека и его жизнь субъектом и объектом. Они даже могут заявить, что человек должен прежде всего жить свою жизнь. Я бы сказала: я живу, и жизнь моя живет. И текст мой тоже живет. Поэтому вопрос, живет ли человек свою жизнь, когда пишет, – криво поставленный вопрос. Его задают только для того, чтобы поставить человека в центр.
Здесь нет ничего общего с аскезой, когда кто-то сидит в Zelle и пишет. Это скорее активация Fleischzellen, клеток плоти, которые образуют в теле собственные телефонные будки, кельи монахов и тюремные камеры. В подобных замкнутых пространствах рассказывают разное. Пока я пишу, я пытаюсь услышать рассказы, исходящие из тела. Слушая, замечаю, как чужды мне собственные клетки. Они состоят из того, что я унаследовала, и из того, что съела. По этой причине часто случается, что рассказ, услышанный из тела, кажется очень далеким от меня во времени и пространстве.
Можно ли вообще понять язык Zelle? Когда задаешься этим вопросом, на ум приходит еще одна Zelle – кабина синхронных переводчиков. На международных конгрессах часто можно увидеть красивые прозрачные кабины, в которых сидят рассказчики: они переводят и таким образом делают пересказ. Движение губ, жестикуляция и взгляд у синхронных переводчиков совершенно разные, и даже не верится, что все они работают с одним текстом. Возможно, в действительности нет никакого общего текста, а переводчики, занимаясь своим делом, показывают, что этот текст одновременно представляет собой множество текстов. В человеческом теле тоже много кабин, в которых идет переводческая работа. Предполагаю, что там переводят без оригинала. Но некоторые люди считают, что при рождении человеку дается оригинальный текст. Место, где он хранится, они называют душой.
2. На берегу Эльбы в Гамбурге есть маленький порт под названием Тойфельсбрюк. В стародавние времена людям не удавалось построить мост через Эльбу, который мог бы выстоять в мощные осенние грозы. Дьявол пообещал отчаявшимся гамбургским купцам возвести неразрушимый мост, в качестве вознаграждения запросив одну душу. Купцы согласились отдать ему душу, когда мост будет готов. После того как дьявол закончил работу, выяснилось, что ни один из купцов свою душу отдавать не хотел, поэтому через мост к дьяволу отправили крысу. Тот в ярости растоптал ее и провалился под землю. С тех пор порт называется Тойфельсбрюк, «дьявольский мост».
Когда мне впервые рассказали эту легенду, я ее не поняла, так как не знала, что у крыс нет души. Вернее, у крыс нет души для дьявола в христианской традиции, а в других религиях, в которых упоминаются души животных и растений, у крысы, разумеется, есть душа – причем не меньшей ценности, чем у гамбургского купца. Дьявол остался бы доволен.
У меня два образных представления о человеческой душе. Согласно первому, душа выглядит как длинная булочка, которую я однажды съела в Тюбингене. Этот тип выпечки в Швабии называют «Seele», душа, и у многих людей душа имеет эту форму. Не то чтобы душа была помещена в тело в виде булочки. Скорее, душа как дырка в теле, которую постоянно нужно заполнять или булочками одинаковой формы, или эмбрионом, или паром любви. Иначе у носителей души возникает ощущение, словно чего-то не хватает.
Согласно второму представлению, душа подобна рыбе. По слову «Seele» сразу видно, что она связана с «See» – морем, озером или с водой в целом. Я размышляю о душе шамана. Например, у тунгусов душа претендента в шаманы плывет вниз по родовой реке к местам, где обитают духи их предков. Там, у корней родового дерева шамана, лежит его мать-зверь, которая проглатывает прибывшую душу и потом рождает ее в виде зверя. Зверь может быть на четырех ногах, а может быть птицей или рыбой, в любом случае он выполняет функцию двойника и духа – охранителя шамана.
Приятно представлять, что где-то в мире душа ведет собственную жизнь в виде зверя. Душа независима от личности. То, что ведает душа, человек знать не может, и тем не менее между человеком и его душой существует связь. С персоной, которую я называю «душа моя», я тоже хочу вести жизнь, подобную той, что шаман ведет со своей душой: я ее не вижу, не говорю с ней, но всё, что я переживаю и записываю, соотносится с ее жизнью. Я выгляжу бездушным человеком, потому что душа моя всегда в пути.
3. В одной книге об индейцах я прочла, что душа не может летать так быстро, как самолет. Поэтому во время перелета человек теряет ее и прибывает в пункт назначения душевно отсутствующим. Даже поезда Транссибирской магистрали едут быстрее, чем летит душа. В первой поездке в Европу по Транссибирской магистрали я потеряла свою душу. Когда я возвращалась, душа еще была на пути в Европу. Я не смогла ее поймать. Когда я вновь поехала в Европу, душа была на пути в Японию. Потом я стала так часто летать туда-сюда, что теперь вообще не знаю, где сейчас душа. В любом случае это одна из причин, почему большинству путешественников не хватает души. Вот почему рассказывать о большом путешествии нужно без души.
4. Согласно Вальтеру Беньямину, существует два типа рассказчиков: «„Кто проделал дальний путь, тот найдет что рассказать“, – говорят в народе и рассказчика себе представляют как человека, явившегося издалека. Но с не меньшей охотой слушают и того, кто, честно добывая свой хлеб, оставался в родном краю и знает его истории и предания. Если мы пожелаем представить обе эти группы в лице их архаических представителей, то одна получит свое воплощение в оседлом земледельце, а другая – в торговце-мореплавателе»[16].
Есть люди, которые отправляются в куда более дальнее путешествие, чем мореплаватели, и дольше самого старого земледельца остаются на одном месте: мертвецы. Поэтому нет более интересных рассказчиков, чем мертвые. Правда, существует проблема: мы не понимаем их язык, даже не воспринимаем его акустически. Как услышать рассказы мертвых? Это одна из самых сложных задач литературы, и в различных культурах ее решают по-разному.
Театр, например, часто становится тем местом, где мертвые обретают голос. Простой пример мы видим в «Гамлете»: мертвый отец выходит на сцену и рассказывает, что его убил брат. Это решающий момент пьесы, без которого ни у Гамлета, ни у зрителя не было бы доступа к прошлому. Им пришлось бы и дальше верить убийце, утверждавшему, что отца Гамлета ужалила ядовитая змея. Благодаря рассказу мертвого мы познаем отрезок прошлого, который без этого рассказа познать невозможно. Театральная сцена – то место, где слышишь непознаваемое. В других местах мы слышим почти исключительно рассказы живых. Они пытаются отстоять свои истории, чтобы оправдать себя и жить дальше, как дядя Гамлета. Мертвые рассказывают совершенное иное, поскольку делают это не для того, чтобы скрыть собственную уязвимость.
5. Помимо театральной сцены, есть и другие места, где можно услышать рассказы мертвых, например, музей этнологии. В этнологическом музее Гамбурга стоит длинный ряд прозрачных гробов, в каждом из которых находится мертвая фигура. Каждая фигура олицетворяет собой один народ. Стоящий гроб напоминает телефонную будку, потому что фигуры внутри выглядят так, словно в состоянии что-то рассказать. Видимо, в этом причина того, что гробы стоят, а не лежат, как обычно.
Сделанные из пластика фигуры в гробах наглядно демонстрируют связь между куклой и смертью: все народы, представленные в виде манекенов, когда-то в ходе истории были культурно или экономически завоеваны другими народами, а некоторые и уничтожены. Как и в других музеях, здесь видно соотношение сил: изображаемое одновременно представляет собой завоеванное. В зоологическом музее, например, выставляют чучело волка, а вот волк не может выставить чучело человека. В историческом музее царят иерархические отношения между прошлым и настоящим.
Пока чужак кажется угрозой, человек пытается его уничтожить. А когда чужак мертв, человек заботливо выставляет его манекен в музее. Можно рассмотреть манекен, прочесть описание его прежнего образа жизни, увидеть фотографии его земли, но что-то всё равно остается непонятным. Завеса отделяет посетителя музея от мертвой куклы, так что узнать можно не так много. Гораздо больше человек узнаёт, когда пытается описать представителей выдуманного народа. Как должна выглядеть их жизнь? Как устроен их язык? Как работает абсолютно незнакомая социальная система? Так же интересно играть в наблюдателя родом из несуществующей культуры. Как бы он описал «наш» мир? Это попытка создания фиктивной этнологии, в которой фиктивно не описываемое, а описывающий.
6. То, что куклы немыслимы в отрыве от смерти, демонстрирует короткий пример. Давным-давно, когда люди во многих японских деревнях страдали от беспросветной нищеты, иногда случалось так, что женщины сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых всей семье пришлось бы умереть от голода. За каждого убитого ребенка мастерили деревянную куклу, кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей.
7. Язык кукол понять сложно. Для нашего уха они чаще всего немые. Язык мертвых, собственно говоря, тоже невозможно понять. Как правило, его не слышно. Человек способен услышать мертвых, лишь когда перестает зацикливаться на понимании.
Помню, когда у меня возникло ощущение, что я услышала язык мертвых. Двенадцать лет назад, весной, по пути в Европу, я на неделю остановилась в Катманду у знакомых. Пока мы пили чай, в дом зашел их близкий друг, непалец. Он хотел показать нам две вещи, которыми очень гордился: бутылку самодельного шнапса и только что купленный новый мотоцикл. Узнав, что я в Катманду впервые, он предложил сделать кружочек по городу на его мотоцикле. Я села на заднее сиденье, и мы поехали. Это был «кружочек» в прямом смысле слова, потому что он без остановки ехал по круговой улице. Вскоре у меня закружилась голова. Разреженный воздух стал еще реже, далекие горы побледнели. Через час мы оказались не в кафе, как предлагала я, а в тибетской деревне за городом. Перед глазами возник храм, из которого доносились молитвы. Я точно услышала несколько голосов. Заглянув в храм, я увидела, что там сидит и молится один монах. Все голоса исходили из его тела. Набрав в легкие воздуха, монах словно ковром развернул свой низкий голос, из которого потом появились другие. Он вытаскивал из тела голоса, предоставляя вокальные резонаторы рассказчикам, у которых их не было. Так, мертвые, у которых нет собственных резонаторов, обрели звучание в голосе монаха.
Тогда я сама попробовала соткать ковер из голосов. Получилось не очень, но я впервые отчетливо услышала колебания побочных голосов в своей речи. Я начала обращать на них внимание, когда говорила. Рассказывание больше не заменяло слушания, более того, рассказ благодаря слушанию и появлялся.
Возможно, орган рассказывания – не рот, а ухо. Иначе почему отцу Гамлета яд влили именно туда? Чтобы отрезать человека от мира, нужно в первую очередь лишить его слуха.
8. Существуют куклы, способные воспроизводить живую человеческую речь. Однажды я отправилась в Лондон, чтобы с этими куклами познакомиться. Произносить слова на нашем языке могут не только поющие и разговаривающие восковые фигуры любимых рок-музыкантов, но и незнакомые аппараты в обличье прорицателя или врача. На ярмарочной площади я увидела врачеаппарат. Когда я села напротив него, он механическим голосом велел мне положить ладони на стеклянную панель. Между нами стоял письменный стол, а на нем лежало стекло, через которое было видно восхитительно сложную механику аппарата. Линии на моей руке были прочитаны, то есть расшифрованы, как буквы. Врач кивнул и уверенным движением руки взял листок бумаги. Записал на нем рецепт и отдал мне. К сожалению, его почерк оказался нечитаем. Волнистая, будто бы взбешенная, линия слева направо – вот как выглядел перевод в текст складок на моей ладони. Я сделала вид, что прочла текст, поблагодарила врачеаппарат и покинула ярмарку.