Подвижный отряд вышел в ночь — туда, где кончался наш передний край и начиналась полоса немецкого отхода, зыбкая, не имеющая ясной линии земля, по которой откатывался к Днепру враг и по которой рыскала зондеркоманда майора Майнхарда.

Отряд собрали крепкий: стрелковую роту на машинах, взвод Гордеева — Корнев настоял, чтоб Гордеев, потому что в таком деле охотничий глаз старого сибиряка стоил роты, — разведку, два станковых пулемёта, и людей Лагоды, смершевцев, молчаливых, цепких, знающих своё дело. Гриша вцепился и не отпускал — пошёл со своим отделением; и Тимоша увязался санитаром, и Корнев его взял, потому что в таком деле без санитара нельзя, а Тимоша уже стоил двоих. Нину Корнев оставил при медсанбате — наотрез, несмотря на её просьбы. «Твоё место — там, у стола, — сказал он. — А это — не операция, это охота. Останься. Так мне спокойнее». И она осталась, хоть и с обидой в глазах.

Командовал отрядом Лагода — по своей смершевской линии; Корнев шёл при нём советником, тем, кто знает зверя. И первое, что он сказал Лагоде, когда отряд втянулся в тёмную, гиблую полосу отхода, было то, чему научил его ещё сорок первый, ещё Колпино:

— Искать его, Лагода, надо не там, где он бежит, а там, где он жалит. Майнхард не побежит сломя голову — он отходит методично, по плану, и напоследок обязательно сделает своё чёрное дело. Зачистит, угонит, повесит — оставит за собой страх и пустыню. Значит, искать его надо там, где есть кого казнить. Где есть кого угонять. — Он смотрел в темноту, на чёрные силуэты сёл впереди. — Где люди — там и он. Веди туда, где ещё остались живые сёла. Там и встретим.

— По населённым пунктам, что он ещё не тронул, — кивнул Лагода, поняв. — Где есть пожива для его «акции». Дельно, доктор. Так и пойдём — на упреждение. Не за ним вдогон, а ему наперерез.

Гордеев же читал след по-своему — по земле, по приметам, как читал всю жизнь и в тайге, и на этой войне.

— Прошли тут ихние, доктор, — говорил он, присев на корточки у развилки, ощупывая колею. — Машины, гусеничные тоже. Недавно — день, может, два. К тому селу забирают, вон, где колокольня. — Он поднялся, повёл носом, как зверь. — И, доктор… собаки у них. Я по следу вижу — собак ведут. Ищейки. Это уж точно он, твой волк. Кто ж ещё с собаками по нашему тылу гуляет. — Он усмехнулся недобро. — Ну, собаки так собаки. Я зверя путать умею. И этого волка с его собаками — запутаю. Помнишь, доктор, как под Жилёвом? Я его и тогда водил за нос. И теперь поводим.

Так они и шли — две охоты разом: Лагода вёл по данным разведки и доносам жителей, на упреждение, к нетронутым сёлам; Гордеев читал след по земле; а Корнев вёл по третьему — по тому, что знал о самом Майнхарде, о складе его ума, о его повадках, изученных за два года незримой дуэли. И эти три охоты, сложенные вместе, сужали круг.

* * *

На вторую ночь они успели.

К большому селу, ещё живому, ещё не тронутому, по данным Лагоды и по чутью Корнева, должна была вот-вот наведаться зондеркоманда — угнать население за Днепр и зачистить «неблагонадёжных». Отряд вышел к селу на исходе ночи, опередив карателей на считаные часы, и затаился на опушке, на околице, по балкам — и стал ждать.

Они пришли на рассвете. Корнев, лёжа в посадке над дорогой, увидел в сером свете знакомую картину, от которой стиснул зубы: грузовики, бронетранспортёр, спешивающиеся солдаты в маскхалатах, собаки на поводках. И — впереди, у головной машины, не суетясь, спокойно, оглядывая село в бинокль, — стройная фигура офицера в фуражке с высокой тульей. Очки блеснули в рассветном свете.

Майнхард.

Два года. Через два фронта, через тысячу вёрст, через дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, через эфир радиоигры, через ров за околицей и повешенного старосту — вот он, снова. Тот же. Стройный, спокойный, методичный. Корнев смотрел на него сквозь ветки и чувствовал, как внутри поднимается то холодное, ясное, что было сильнее ненависти, — готовность.

— Он, — выдохнул Лагода рядом. — Он, гад. Узнаёшь, доктор?

— Узнаю, — сказал Корнев. — Из тысячи узнаю. — Он быстро оценивал. — Лагода. Бить надо так же, как под Колпином, помнишь, я рассказывал. Главное — в первые секунды снять тех, кто у согнанных людей, чтоб не положили жителей в последний миг. Жителей — командой «ложись», чтоб легли, чтоб карателям не за кем спрятаться. Пулемёты — по конвою на флангах, не задевая толпу. А его, — Корнев смотрел на очки, блестящие в рассвете, — его попробуем взять. Живым. Но он хитёр и уйдёт при первой возможности. Не дать ему уйти — вот главное. Гордеев, твой взвод — отрезать ему путь к машинам, к дороге. Чтоб не было куда нырнуть.

— Понял, — процедил Гордеев. — Отрежу. На этот раз не уйдёшь, волчина.

Они растеклись по позициям, охватывая село и дорогу. Каратели тем временем начали своё — погнали солдат по хатам, залаяли собаки, закричали по-немецки, и на площадь, к церкви, стали сгонять людей: стариков, баб, детей, подростков. Майнхард стоял у машины и наблюдал — спокойно, буднично, как тот бухгалтер смерти, о котором рассказывал учитель. И, видно, уже доставал свою книжечку со списком.

Корнев поймал в прицел трофейного автомата солдата у согнанной толпы, выждал, пока все займут места, пока Гордеев отрежет дорогу. И — как тогда, на Богородицком, как под Колпином — выстрелил первым.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у толпы; в ту же секунду из десятка глоток заорали по-русски: «Ложись! Свои! На землю!!!» — и согнанные люди, поняв, рухнули наземь, обнажив карателей. Пулемёты с фланга ударили по конвою. Гордеев со взводом рванул отрезать дорогу. Завязался скоротечный, злой бой на околице.

А Корнев рвался к одной фигуре. К очкам. К Майнхарду.

И Майнхард — Корнев успел увидеть — не запаниковал. Ни на миг. Поняв, что нарвался на засаду, что его переиграли, он не заметался, не закричал — он мгновенно и хладнокровно оценил обстановку и стал делать единственно верное: уходить, прикрываясь солдатами, к машинам. Как под Вязьмой. Как под Колпином. Опытный, осторожный, ускользающий зверь.

— Майнхард! — заорал Корнев, кидаясь вперёд, не думая зачем, просто чтоб тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!! Стой!

И немец на бегу обернулся.

На один миг — через дым, через стрельбу, через площадь, полную упавших людей, мёртвых карателей и кричащих, — они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Как под Колпином, через двор. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

И Майнхард — Корнев это увидел ясно, несмотря на расстояние и дым, — Майнхард его узнал. Холёное лицо за стёклами очков дрогнуло, и по нему прошло то, чего Корнев не ожидал: не страх, не ярость, а что-то почти радостное. Азарт. Узнавание. Будто охотник, годами гонявший неуловимого зверя, вдруг увидел его в двух шагах. Майнхард даже не вскинул оружие сразу — он на долю секунды замер, вглядываясь, словно говоря: вот ты. Наконец-то. Тот самый. Русский военврач, который думает иначе, чем все.

А потом эта доля секунды кончилась, и Майнхард нырнул за бронетранспортёр, и Корнев ударил очередью, и пуля высекла искру из брони у самой его головы, и Гордеев со взводом уже почти отрезал дорогу — почти.

Почти.

Потому что Майнхард был не дурак и водил с собой не дураков. Один из бронетранспортёров, прикрывая отход командира, развернул пулемёт и хлестнул длинными по гордеевскому взводу, заставив залечь; а сам Майнхард, под этим прикрытием, метнулся в крайний грузовик, и грузовик рванул — не по перехваченной дороге, а напролом, через огороды, через плетни, в балку, в спасительную лощину, уходившую к лесу. Двое солдат, прикрывавших его, полегли, дав ему уйти. А машина с Майнхардом исчезла в лощине прежде, чем Гордеев успел перебросить пулемёт.

— Уш-шёл! — Гордеев выматерился так, что Корнев его таким и не помнил. — Опять ушёл, гад! По огородам, через плетни, как заяц! Я ему дорогу отрезал, а он — по бездорожью!

Майнхард ушёл. Снова. В третий раз — после Вязьмы и Колпина — выскользнул в последний миг.

Но село было спасено. Согнанных на площадь людей — стариков, баб, детей — не угнали и не казнили; зондеркоманду положили почти всю; Майнхард ушёл битым, бросив добычу, потеряв людей, едва унеся ноги. И жители, спасённые в последнюю минуту, поднимались с земли, не веря, и плакали, и кидались к бойцам, и крестили их, — как тогда, под Вязьмой, как всегда, когда успеваешь.

Корнев стоял посреди спасённого села, тяжело дыша, и смотрел на лощину, в которой исчез грузовик с Майнхардом.

— Ушёл, — сказал подошедший Лагода, отирая пот. — Но мы ему акцию сорвали, команду положили, людей спасли. Не зря ходили, доктор. — Он сплюнул. — Хотя злюсь — спасу нет. Так близко был. Вот так. — Он показал пальцами. — И опять выскользнул.

— Он всегда выскальзывает, — сказал Корнев. — В последний миг. Будто чует. — Он смотрел на лощину. — Но теперь он знает, Лагода. Знает, что это я за ним пришёл. Он меня узнал — я видел. И он не отстанет теперь и подавно. — Корнев помолчал. — Боюсь, Лагода, не мы его — он нас ловить теперь будет. Мы ему показали, что охотимся. А он этого и ждал. Он же коллекционер. Ему не уйти от меня надо — ему меня заполучить надо. Понять, кто я. Он два года эту встречу копит.

Лагода глянул на него тревожно.

— Думаешь, обернётся? Из дичи — в охотника?

— Уже обернулся, — сказал Корнев. — В тот миг, когда меня узнал. Теперь жди от него ответного хода. И ход этот будет — на меня. Лично.

* * *

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, — документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг — отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл. Внутри был лист — несколько строк тем же чистым почерком, какой он уже знал по запискам, найденным в сорок втором:

«Доктор. Вы пришли за мной — я польщён. Значит, вы помните меня так же, как я вас. Два года я собираю Вас по крупицам — по тому, что Вы делаете, по тому, как Вы думаете. И знаю теперь почти всё. Кроме одного — главного. Кто Вы. Откуда у простого военврача знание, которого нет ни у Ваших генералов, ни у наших. Вы предсказываете. Вы знаете наперёд. Я проверял — Вы знали про Сталинград загодя, про эту дугу, про всё. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете. Я хочу разгадать эту загадку прежде, чем один из нас умрёт. И я её разгадаю — потому что, доктор, теперь моя очередь искать Вас, а не Вам — меня. До скорой встречи. На сей раз я выберу место сам. М.»

Корнев перечёл дважды. И ощутил, как по спине, под гимнастёркой, прошёл холодок — не страха, а той ясности, что приходит перед неотвратимым.

Майнхард знал. Не «что именно», но «что» — что Корнев предсказывает, знает наперёд, что так знать нельзя. Единственный из всех. Гордеев знал правду — потому что Корнев сам ему сказал. Спивак догадался — и умер с догадкой. Лагода чувствовал — и перестал спрашивать. А этот, враг, по ту сторону, сложил по крупицам, по делам, по предсказаниям — и подобрался к самой сути ближе всех. «Вы знаете наперёд. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете».

— Что пишет, доктор? — спросил Лагода, который, конечно, уже прочёл.

— Что теперь он будет искать меня, — сказал Корнев, складывая лист. — И что место встречи выберет сам.

Лагода нахмурился.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень плохо, доктор. Когда такой, как он, выбирает место сам — это ловушка. Он тебя выманивать будет. На живца. Или прямо за тобой придёт. — Он стиснул зубы. — Не отходи теперь от своих ни на шаг. Слышишь? Без охраны — никуда. Я тебе людей дам. Этот волк теперь по твою душу пойдёт всерьёз.

— Дашь людей — хорошо, — сказал Корнев. — Но знаешь, Лагода… — Он смотрел на запад, в лощину, куда ушёл Майнхард, и дальше, за неё, где готовил враг свой «Восточный вал» и где-то складывал в папку всё про русского военврача. — Знаешь, я ведь и сам хочу этой встречи. Не меньше его. У меня к нему счёт — за всё. За Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Я хочу посмотреть ему в очки вблизи. Сказать, чего он стоит. — Он помолчал. — Только вот цена. Лагода, ты сам сказал — нехорошее чувство, дорого станет. И я это чувствую. Будто кто-то из наших за эту встречу заплатит. И не знаю кто. — Он сжал листок в кулаке. — Вот это и страшно. Не встреча. Цена.

Лагода молчал. Над спасённым селом вставало солнце, жители подбирали своё разбросанное добро, бойцы хоронили убитых карателей в той самой яме, что те готовили для других. А где-то на западе майор Майнхард, уйдя битым, уже обдумывал свой ход — место и время встречи, которое он обещал выбрать сам.

И Корнев знал — той не спящей частью мозга, что слышит беду раньше головы, — что ход этот близок. И что чувство насчёт цены его не обманывает. Война таких узлов даром не развязывает.

Оставалось ждать, когда и где Майнхард выберет место.

Ждать пришлось недолго.