Майнхард выбрал место сам — как и обещал. И выбрал его умно: он выбрал не место, а приманку, против которой Корнев был беззащитен.

Прошло несколько дней. Лагода, как обещал, приставил к Корневу двух смершевцев — молчаливых, цепких, не отходивших ни на шаг; сам он умотал по своей части в соседнюю полосу, где взяли крупного агента, обещав вернуться через сутки-двое. Дивизия теснила немца к Днепру, бои шли тяжёлые, поток раненых не иссякал, и Корнев работал в медсанбате, не отпуская от себя ни тревоги о Майнхарде, ни той не спящей части мозга, что ждала беды.

Беда пришла под вечер — в обличье, против которого у Корнева не было защиты.

Прибежал боец с переднего края — взмыленный, в крови, с дикими глазами:

— Товарищ военврач! Доктор! Беда! Наших — роту почитай — немец накрыл на хуторе, впереди, в излучине! Контратаковал, отрезал, потом отошёл — а наших там полно раненых, лежачих, никого из медиков, фельдшера убило! Кровью исходят, доктор! Послали за подмогой, а тут — вы ближе всех! Богом прошу — туда, пропадут же!

Корнев замер.

Та холодная, знающая часть мозга ударила тревогу мгновенно: стоп. Думай. Немец накрыл, отрезал, потом сам отошёл — и оставил раненых. Зачем отходить, оставляя добитую роту? Почему именно тут, на отшибе, в излучине, куда «вы ближе всех»? Это не похоже на бой. Это похоже на приманку. На «место, которое он выберет сам». Майнхард писал: я обращу твоё добро против тебя. Вот оно. Он знает, что я не могу не пойти к раненым. Он на это и ставит.

Корнев понял это ясно, в одну секунду. И всё равно — стал собираться. Потому что была и другая часть его, не холодная, и она говорила: а если не приманка? А если там и вправду рота истекает кровью? А если ты сейчас побоишься ловушки — и они умрут, те, кого можно было спасти? Кем ты тогда станешь? Тем, кто бросил раненых из страха? Майнхард ведь и на это рассчитывает — что я просчитаю ловушку и струшу, и тогда он победит, даже не явившись: я сам предам своё, своими руками.

— Сколько раненых? — спросил он бойца.

— Десятка два, не меньше! Тяжёлые! Лежачие!

Два десятка. Лежачих. Истекающих. Сейчас, пока он раздумывает о ловушках.

— Тимофей! — крикнул Корнев. — Перевязочное, носилки, кровь — хватай! Едем! Машину! — И смершевцам: — Со мной. Оба. И ещё бойцов сколько-нибудь, кого Гордеев даст. Это, похоже, западня. Так что — оружие к бою, глядеть в оба. Но ехать надо. Там раненые.

Один из смершевцев, постарше, нахмурился:

— Товарищ военврач, нам велено вас беречь. Майор Лагода ясно сказал — никуда без него, особенно ежели пахнет западнёй. А тут прямо ею и пахнет. Может, обождём? Гонца к Лагоде, подмогу собрать?

— Пока соберём — раненые помрут, — отрезал Корнев. — Я врач. Я не могу обождать, когда люди кровью исходят, из страха за свою шкуру. Не для того живу. — Он закидывал сумку. — Но ты прав — пахнет. Потому едем малой группой, быстро, налегке, готовые ко всему. Заскочим, заберём раненых, выскочим. Если ловушка — будем драться и уходить. Гордееву передайте — пусть с взводом следом идёт, прикрытием, на случай. Всё. Время, мужики. Время не ждёт.

Он понимал, что делает глупость. Понимал, что Майнхард просчитал его, как просчитывают ход в шахматах, — поставил приманку, перед которой Корнев бессилен, и теперь Корнев шёл в неё, зная, что идёт. Но не идти он не мог. Это было сильнее расчёта. Это было то, чем он был, — врач, бегущий на стон. Майнхард изучил его за два года и нашёл единственную брешь в его броне, не закрываемую никаким знанием наперёд: он не мог бросить раненых. И бил именно туда.

— Дурак ты, доктор, — сказал бы Гордеев, будь он рядом. Но Гордеев был у себя, и пока добежал гонец, пока поднялся взвод — Корнев уже выехал. Малой группой. В сумерки. В излучину. В западню.

* * *

Хутор встретил их тишиной и кровью — и кровь была настоящая.

Это было самое страшное в замысле Майнхарда: он не подделал приманку. Раненые на хуторе и вправду были — настоящие наши раненые, из роты, что немец накрыл по-настоящему, отрезал и оставил. Корнев, заскочив в первую хату, увидел их — лежачих, истекающих, стонущих, без помощи, — и забыл на миг про всякую ловушку, потому что перед ним была работа, его работа, не терпящая отлагательства.

— Тимофей — жгуты, кровь! — Он уже опустился над первым. — Этого — срочно, кровит из бедра! Этому — клапан на грудь! Носилки готовь, грузим самых тяжёлых первыми, и — назад!

Они работали быстро, лихорадочно — Корнев, Тимоша, двое смершевцев на подхвате и подоспевшие бойцы. Корнев летал от раненого к раненому, останавливал кровь, вливал, грузил на носилки, в машину. Десять минут. Пятнадцать. Та холодная часть мозга всё это время не молчала — она кричала: уходи, это ловушка, он ждёт, пока ты увязнешь в работе, пока соберёшь всех в одну точку, и тогда захлопнет. Уходи с тем, что есть. Но раненые были, и их надо было грузить, и каждый лишний, кого успеешь, — живой, и Корнев тянул, тянул эти роковые минуты, забирая ещё одного, и ещё.

И Майнхард захлопнул — ровно тогда, когда Корнев увяз глубже всего.

Это случилось разом, профессионально, без единого лишнего звука до самого удара. Только что была тишина сумеречного хутора — и вот уже с трёх сторон ударили пулемёты, грамотно, кинжально, отрезая хутор от дороги, по которой пришли и по которой думали уходить. Захлопали мины — точно, по заранее пристрелянным точкам, по дороге отхода, по машине: машина вспыхнула первой же миной — Майнхард позаботился отрезать им колёса. Из посадки, из балки, из-за плетней поднялись маскхалаты — егеря, охотничья команда, много, со всех сторон, охватом, по-волчьи.

— Засада! Круговую! — заорал старший смершевец, и они залегли, и стали отстреливаться, но Корнев в первую же секунду понял ту холодную, ясную, безнадёжную правду, которую понимал всегда быстрее других: их обложили чисто. Профессионально. Не вырваться. Машина горит, дорога под огнём, кругом — кольцо, и кольцо это вяжет мастер.

Завязался короткий, отчаянный, безнадёжный бой. Смершевцы дрались зло, бойцы тоже, Тимоша палил из винтовки, прикрывая раненых в хате, — но против охотничьей команды Майнхарда, против пулемётов и охвата, у горстки не было шансов. Один смершевец упал, потом другой. Бойцов выбивали. Кольцо сжималось.

— Тимофей! — крикнул Корнев, перетаскивая раненого за стену, под прикрытие. — К раненым! Не высовывайся! Их не бросать!

И тут рядом грохнула граната.

Корнева швырнуло, ударило, оглушило — взрывной волной, не осколками, повезло, но оглушило крепко, мир качнулся, поплыл, в ушах встал ватный звон, как тогда, в воронке на Богородицком поле, в самый первый миг этой войны. Он попытался встать — ноги не держали, земля уходила. Сквозь звон и плывущую муть он увидел: маскхалаты совсем близко, бой кончается, его бойцы — кто лёг, кто поднимает руки. Увидел Тимошу — живого, целого, кинувшегося к нему, к оглушённому Корневу, заслонившего собой, что-то кричавшего, чего Корнев не слышал сквозь звон.

А потом над ним выросли серо-зелёные фигуры. Крепкие руки выкрутили оружие, заломили локти, вздёрнули. Корнев, оглушённый, плохо понимающий, болтающийся между явью и беспамятством, чувствовал, как его волокут, как волокут рядом упирающегося Тимошу, как кончается стрельба.

И сквозь муть, сквозь звон, перед ним возникло лицо.

Молодое. Холёное. Спокойное. В очках.

Майнхард смотрел на него сверху вниз — вблизи, лицом к лицу, впервые за два года не через дым, не через прицел, не через эфир, а вот так, в двух шагах, глаза в глаза. И на этом лице не было ни торжества, ни злобы. Было то, чего Корнев не ожидал и что было страшнее злобы: спокойный, глубокий, почти научный интерес. Так смотрит исследователь на редкий экземпляр, который наконец-то поймал живым.

Майнхард наклонился ближе. И сказал — по-русски, чисто, почти без акцента, тихо, так, чтоб слышал только Корнев:

— Здравствуйте, доктор. Наконец-то. — Он чуть улыбнулся — вежливо, без тепла. — Я ведь предупреждал — место выберу я. Вы пришли на раненых. Я знал, что придёте. Вы не умеете иначе. — Он выпрямился. — Не бойтесь. Я не для того Вас два года искал, чтобы пристрелить в грязи на хуторе. Это было бы расточительно. У нас с Вами будет долгий разговор. Очень долгий. Мне многое нужно у Вас спросить.

Корнев, оглушённый, не мог ответить — язык не слушался, мир плыл. Он только смотрел в эти спокойные глаза за стёклами очков и думал, проваливаясь в беспамятство, одно, ясно и горько:

«Вот и цена. Вот она. Я сам в неё вошёл. Ногами. Зная, что иду».

А потом звон в ушах поглотил всё, и мир окончательно качнулся и погас.

* * *

Гордеев со взводом опоздал на четверть часа.

Четверть часа — вот всё, чего не хватило. Он гнал взвод бегом, по сумеркам, по бездорожью, чуя беду всем своим охотничьим нутром, материясь на доктора, на его проклятую жалость, на Лагоду, которого не было рядом. И прибежал — к догорающей машине, к мёртвым на хуторе, к раненым, которых Корнев так и не успел вывезти, к разгромленной, выбитой группе.

Майнхарда уже не было. Он сделал своё — взял, кого хотел, — и растворился со своей командой в сумерках, по-волчьи, не приняв настоящего боя, как всегда.

Гордеев метался по хутору, считая своих, ища одно лицо — и не находя.

— Доктор где⁈ — рычал он, тряся за плечи раненого бойца, единственного, кто был в сознании и видел. — Корнев где⁈ Говори!

— Увели, товарищ младший лейтенант, — прохрипел боец. — Немцы. Доктора оглушило гранатой, и его — увели. И Тимошку-санитара с ним, тот к нему кинулся — обоих и уволокли. Живых. Я видал. Офицер ихний, в очках, командовал — увести, мол, живыми, не трогать. Их живыми взяли, товарищ младший лейтенант. И увели. Туда. — Он показал слабой рукой на запад, в сумерки, за хутор.

Гордеев выпрямился. Лицо у него стало страшным — то лицо старого сибиряка, какое бывает у охотника, когда зверь задрал кого-то из своих.

— Живыми, — повторил он глухо. — Увели. Доктора и Тимошку. — Он стиснул изуродованный кулак так, что хрустнули суставы. И сказал — тихо, ровно, и от этой ровности веяло смертью: — Ну, волк. Теперь держись. Ты у меня доктора взял. Доктора, которого я с сорок первого берегу. Теперь я тебя из-под земли достану. Из самого пекла достану. И отниму его у тебя. Слышишь, нет тебя? Достану.

Он повернулся к взводу — собранный, страшный, готовый.

— Гонца к Лагоде — пулей! Доложить: доктора взяли, Майнхард, живым уволок на запад. Раненых — в санбат. А мы… — Он повёл белёсыми глазами по своим. — А мы со следа не сойдём. Я волка по следу пойду. Я след читать умею. Уволок — значит, оставил след. А раз есть след — я его найду. И достанем доктора. Покуда живой — достанем. — Он закинул автомат. — За мной. По следу. Бегом. Каждая минута — наша.

И взвод Гордеева, не передохнув, кинулся в сумерки — по следу зондеркоманды, уволокшей Корнева, читая землю, не давая следу остыть, навстречу ночи и неизвестности.

А где-то впереди, в той же сгущающейся тьме, увозили оглушённого военврача Корнева и лопоухого санитара Тимошу — туда, где майор Майнхард приготовил для долгого разговора место, которое выбрал сам.

Цена была назначена. Оставалось узнать, кто её заплатит.