Сутки напролет в тайге звучали выстрелы. Казаки атаковали хунхузов и, используя численный перевес, погнали их к Амуру, перекрыв все остальные пути.

— Прижмут к реке — и все, — сняв шапку, невозмутимо пояснил Иван. — Вода сейчас холодная. Но, хунхузы — те еще дьяволы! Могут и вплавь…

Высланные соглядатаи — Иван и Кондратий — скрытно наблюдали за ходом развернувшейся в тайге стычки. Эвенк только что вернулся с докладом.

— К реке, говоришь, погнали? — переспросил я. — А в какое именно место?

— Если от Кобыльей ноги считать, то, на восход солнца верст пять.

Вот тут я удивился:

— Крюк, значит?

— Знамо дело, крюк… — кивнув, согласился Ваня.

Мы сидели в маленькой моей фанзе, которую все здесь именовали «конторой». Легкие стены, крыша, крытая камышом. Наверное, зимой вес же лучше будет ночевать в общей избе. Там крыша тесовая, стены из лиственницы в три обхвата, печь — никакой мороз не страшен!

Я посмотрел в застекленное оконце — за орешником, за высокими соснами, сверкал синим сполохами батюшка-Амур! Кстати, в хорошую погоду в бинокль было видно, как играла рыба на плесе. Что и говорить, рыбка здесь была знатная — таймень, калуга, сазан… Ловили и на уху, и засаливали на зиму в бочонках.

— А что, хунхузы такие дурни, что спокойно в засаду пошли? — я искоса глянул на собеседника. — Что, в тайге тайны тропок мало?

Тот, попросив разрешения, вытащил табак и, набивая свою «козью ножку», и покачал головой:

— Хунхузы не дуракы-ы, нет… Да и тропок немало, да-а… Лючи-казаки не все ведают. А хунхуз — мало-мало людей. Здэсь, на этот берэг — мало. А на том — много. В Хайлуцзянь! Я так думай, они на врэмя там спрачутся. У сэбя! Пэрэсидят, людэй подыщут — и снова к нам. С новыми силами! Хунхуз всэгда так дэлай, да. А места в тайга много. От Кобыльей ноги верст с десяток — Росомахина падь, однако. Для лагеря место удобное. Зимой даже, да. Там все тропы… Старатели, промысловики, спиртоносы… Не пройдут мимо!

— Это все понятно, — поднявшись на ноги, я прошелся по небольшой горнице… единственной комнате в фанзе. На стене висели иероглифы удачи и счастья, тщательно нарисованные тушью на белой рисовой бумаге — подарок Ли Вэя.

— Непонятно только, как они собрались на тот берег переправляться? — усевшись обратно за стол, я поиграл конторскими счетами. — Под обстрелом! Да и не май месяц, водичка то…

— Думаю, лодки у них там спратаны, да, — чиркнув спичками Лундстрема, производства Благовещенской фабрики Кунста, невозмутимо пояснил эвенк. Смуглое, испещренное морщинами, лицо его, как всегда, оставалось бесстрастным, в темных узких глазах нельзя было прочитать ничего.

— Лодки?

— Да, хозяин. Хунхузы очень предусмотрительны. Иначе б туда и не шли… А казаки… Казаки их там не догонят! Так что никто стрэлять не будет. Спокойно уйдут. И совсэм скоро вэрнутся!

— Я думаю, Дьяков будет рассуждать так же… — протянул я. — Если еще жив.

— Жив. Хотя, если ты прикажешь…

— А где гарантия, что другой будет лучше?

Тут меня вдруг осенило:

— А что, если поймать есаула на какой-то крючок?

— Э-э, на крючок, — пуская дым, усмехнулся Иван. — Как рыбу, да?

— Правда, для этого нужно знать про него все… Как он живет, с кем дружит, что любит…

— Золото любит, да!

— Золото… Золото все любят, — я пощелкал счетами. — Предлагаешь его подкупить? А зачем это ему? Раз уж он на прииск нацелился… Не-ет, надо на чем-то другом взять… На чем-то противозаконном! Но тут, опять же — свидетели нужны… Хоть господин Пантелеев и хваткий следователь, а все же и у есаула покровители найдутся… Черт!

Резко вскинув голову, я хлопнул в ладоши:

— Они же на прииск напали! Без всякого на то основания… Официального! И свидетелей тому — весь форт!

— Э-э, зако-он… — махнув рукой, протянул Ваня. — В тайге закон — медведь. Кто сильней, того и правда.

— А вот не скажи! — я шлепнул ладонью по счетам. — Казаки — люди государственные. И по государственным же законам и должны жить! А, ежели не хотят, то ничего хорошего для них из того не выйдет.

Эвенк все же сомневался, но я уже не обращал на него внимании, обдумывая пришедшую в голову мысль. Собрать показания всех наших, подать заявление в полицию, в суд… еще лично городскому голове можно… И жандармам! Да-да, жандармам — тоже! Мол, нападавшие хорохорились и громко ругали власть. Мол, они здесь власть, а не царь-батюшка! Вот именно так и написать. Все мои люди это слышали, подтвердят. Проверку начнут обязательно — слава Богу, на дворе не семнадцатый век, а просвещенный и жутко научный девятнадцатый! Телеграф имеется — вести о таких безобразиях быстро запросто до Петербурга дойдут. И уж потом Дьякову точно не до нас будет. Должность бы сохранить да хоть как-то оправдаться!

Докурив, Иван отправился на общую кухню, а оттуда — снова в тайгу, на берег Амура. Наблюдать, как там да что.

Я же, прихватив по пути Полозова, заглянул в медпункт. Доктор Решников — рыжеватый молодой человек в накинутом поверх сюртуке белом халате — встретил нас с улыбкою, да тут же и доложил:

— Больных в стационаре нет, раненых тоже. С утра на прием заходил Шепотков Григорий с фурункулом. Фурункул вскрыт, рана продезинфицирована. Наложена повязка. О чем имеется запись в журнале приема.

— А вы большой молодец, Илья Фомич! — присаживаясь на стул, я кивнул Полозову на топчан, стоявший у стены напротив. И рассказал про свою задумку.

Илья — как и всякий ссыльный — среагировал вполне предсказуемо:

— Закон? Да где ж вы видели в Российской империи законы? Тем более, теперь… После цареубийства… Эх, зря они так! Террор — не метод. Но и закон… Как в народе говорят? Закон — что дышло…

— Ну, ты не совсем прав, Илья, — тут же возразил инженер. — Интересы страны опираются на законы. И мелкие, плюющие на закон, сатрапчики, как тот же Дьяков, как раз под юрисдикцию подпадают! Государство таких защищать не будет. Наоборот! А вот покровительство конкретных чиновников — это другой вопрос.

В этих вот спорах и родился документ. Прямо так и назвали: «Жалоба на противоправные и антигосударственные действия г-на Дьякова, есаула Амурского казачьего войска». Там уж прописали все, чернил не жалели! И гнусное нападение с убийствами, и нелестные отзывы о политике государя и правительства, и полное попирательство законов — игнорирование государственной бумаги: права на аренду земли. Такой вот вышел букет!

Жалобу составили в четырех экземплярах — на имя градоначальника, в полицию, жандармерию и городскому прокурору. Еще заготовили и сжатый текст для телеграммы в Санкт-Петербург.

Вот тут Решников вдруг заколдобился, глянул на нас с Михаилом с усмешкой:

— Вы что, действительно, думает, что кто-то эту телеграмму отправит? Да любой телеграфист побоится. И обязательно донесет! Нет, тут письмом надо. И не на адрес государственных служб. Обязательно вскроют!

— Ну, а куда же тогда писать? — поправив очки, развел руками Полозов.

— На частный адрес! — Илья резко кивнул. — Остались у меня друзья… Ни в чем таком не замеченные. Им и напишем. Только не я буду писать… и не вы, Александр Андреевич! Ясно же, почему…

Я покачал головой:

— Ну, вы — понятно. Ссыльный! А меня-то почему должны перлюстрировать?

— А, думаете, этот ваш недруг… Огнев… не подкупил на всякий случай почтмейстера? — покусав губы, резонно заметил инженер.

Экие все хитрованы однако! А, в общем-то — оба правы.

— Хорошо, — хмыкнув, отрывисто бросил я. — Найду, кого в городе попросить…

Конечно же, в первую голову вспомнилась о Елизавете Петровне… Но, я тут же подумал — а не опасно ли это? Вдруг, да и подписанный девушкой конверт на почте вскроют? Какой-нибудь мелкий клерк — чисто из любопытства…

— Морозова попрошу… или того же Хворостова. Ознакомлю с нашей «жалобой». Любой поможет!

* * *

К вечеру явился Иван. Не один, а с какой-то девчонкой! Одета та была странно — темный штопаный армячок, самотканая шерстяная юбка до пят, серый глухой платок… лапти! Вот это было странно — в здешних местах лаптей отродясь никто не нашивал! Да и такую убогую одежонку — тоже.

Благоразумно обойдя прииск и мастерскую — чтоб не пялились зря! — хитрый эвенк привел девушку прямо в мою фанзу. В контору, так сказать.

— Заплутала, — коротко пояснил Иван. — Пришлось с собой взять. Там у распадка тигр бродит. Как бы не съел!

— Ну, здравствуй, красавица! — указав гостье на лавку, улыбнулся я. — Поди, голодная?

— Да ничо, — девчоночка зарделась. — Мы привычные. Орехи в тайге, ягоды. Лимонник хоть и перезрел давно, а есть можно. Сухарики еще были… кончились…

— Вань… — я перевел взгляд. — Не в службу, а в дружбу. На кухню не заглянешь? Кто там сегодня за повара?

— Хань Линь. Рыбку, чую, жарит!

— Рыбка — хорошо! Да, с хунхузами что?

— Как и говорыл. Ушли на тот берег. Лодки там были припрятаны.

— Хитры!

— Так хунухузы ж! У нас про таких говорят — эрудук эрувэ тавдяри бэе! Собирают худое из худшего! И еще хужее, да.

Весело усмехнувшись, эвенк вышел из фанзы.

— Ты лапти-то сними — тепло, — подмигнув гостье, улыбнулся я. — И платок посуши — мокрый. Эвон — печка!

Я кивнул на только что растопленный очаг, сложенный из обмазанных глиной камней. Не знаю, как будет зимой, но сейчас тепла хватало вполне.

Девчонка испуганно дернулась:

— А можно… Можно, я вот чуток погреюсь и дальше пойду?

— И куда ж ты путь держишь?

— В Благовещенскую. В город. Теперь уж по бережку-то дойду!

Хм… дойдет она! Тоже еще, путешественница. Вымокла вся, осунулась. Видно — устала.

— Пешком-то далековато будет. Да и тигры…

— Ничо! Тигр посейчас сытой.

Вот ведь, все ей нипочем! Интересно, кто такая и откуда вязалась? Впрочем, сначала гостью накорми, а уж потом расспрашивай!

Как раз явился и Иван со свежей лепешкою и чугунком, полным тушеной рыбы. Лепешки пекли китайцы в чем-то вроде тандыра. Старатели же у себя в печи выпекали самый настоящий хлеб, очень даже вкусный!

— Спасибо, Ваня! — от души поблагодарил я. — Ступай, отдыхай.

Коротко кивнув, эвенк одернул малицу и удалился.

— Хороший человек. Добрый, — протянула девушка. — Хоть и тунгус.

— Ты давай, разувайся, руки мой — и к столу. Ужинать будем. Сейчас вот чайник поставлю… ага… Ты армяк-то свой снимай. Вон, повесь у печки… Да! Меня Александром Андреевичем зовут. А тебя как?

На этот раз девчонка не стала перечить, сняла и армяк, и лапти… и, украдкой обернувшись, развязала платок…

Бог мой! Ну и волосы у нее были! Густые, светлые, с небольшой рыжиной, словно напоенные летним солнцем и медом. И большие серые глазищи, казалось — на пол лица.

— Благодарствую… — поклонившись, девушка усела за стол… И накинулась на угощение.

— Ты много-то сразу не ешь, — строго предупредил я. — Заворот кишок будет.

— Знаю, — прожевав, улыбнулась гостья. — Я ж с осторожкой.

— Кушай, кушай… Потом руки, вон, вымой… Да — чай!

Наконец, насытившись, девчонка подошла к рукомойнику. Обернулась:

— Меня Пелагеей кличут. Издалека я… Тайгой три дня идти.

— У Кобыльей ноги, что ли?

— Не-е, далече! Я сначала по реке, на долбленке… А там потом камни, пришлось дале пешком.

— Устала?

— Ну… да.

Гостья вновь вернулась за стол. Я заварил чаю. Хороший был чаек, китайский.

— Сахар вон… Бери щипчики.

— Са-хар? — удивленно переспросила Пелагея. — А что это? А как его едят?

— Да вот, в чай… Впрочем, можешь вприкуску.

Я отколол кусочек, протянул:

— Только сразу не грызи — зубы сломаешь.

— Благодарствую, батюшко! Ой… Вку-усно-то как, Господи! — девчонка перекрестилась на висевшую в углу кину Николая Угодника. — У нас в скиту этакого-то добра нет!

Ага-а! Скит, значит… Кержаки! Раскольники-староверы.

— А что за скит?

Пелагея нахмурилась:

— Плохо там. Недобро. Бьют.

— И ты сбежала!

— Так, батюшко…

— Черт тебе батюшка! — рассердился я. — Сказал же — Александр Андреевич! Так и зови. Поняла?

— Поняла, батюш… Александр Андре-е-вич.

Хм… понятливая.

— Так что там про скит?

— Сказала же — плохо! — Пелагея дернулась и сверкнула глазами, злобно и бешено, словно рысь.

Ишь ты — характер! И в скиту не сломали… Но, верно, пытались. Оттого в побег и сорвалась. В Благовещенск… В лаптях! Однако, лапти-то за день пути снашиваются… Черт, а ноги-то у нее! Красные, распухшие… Видать, босиком шла, бедолага, а лапти берегла.

— Так, тебе бы к доктору… Обязательно! Да-да, что ты так смотришь? Доктор у нас тоже есть. А я здесь, на прииске, главный!

— Поняла… Александр Андреевич, — встав, девушка поклонилась.

— Эй, эй! — я шутливо погрозил пальцем. — Ты мне эти ветхозаветные прибамбасы брось! Кланяться она тут повадилась… Девятнадцатый век на дворе! Просвещение… и прогресс.

— Меня в чулане заперли, выпороли чуток. Не сильно, так, для острастки… Но обещано было строго — при всех! Этакая епитимья… Вот я и… Давно собиралась. Как сестрица моя… года три назад или боле… уж и не помню. Пистимея, старица, за мной погоню снарядила. Послала на лодке мужиков, да в лес. Я в кусточках схоронилась, видела. Собак еще — с цепи… А что собаки-то? Я ж их и кормила. Они меня знают, вот и не лаяли — ластились. Дождалась — мужики вернулись. Я и пошла. Добленку взяла старую… на нижних мостках, не в самом скиту… далече…

— Значит, в Благовещенск? — я задумчиво посмотрел на девчонку. Красивая!

— Так, Александр Андреевич. Туда. Теперь уж по бережку дойду.

— Зачем пешком, когда у нас пароходы ходят?

Пелагея вскинула голову:

— Паро… что?

— Такие большие корабли.

— А-а-а… Про корабли слыхала. И про ковчег!

Слыхала она…

— А ты грамоту-то знаешь?

— Немножко. Псалтырь умею читать.

Псалтырь…

— А лет-то тебе сколько?

— Не знаю, ба… Александр Андреевич. Матушка давно померла, так кто ж эти лета считал?

— И ты вот так вот… из скита да сразу в город? В чужой незнакомый мир? Одна…

— Так говорю ж — сестра!

— Родная?

— Ну… как… У нас все братья-сестры.

Понятно — скит!

— А если сестрица до Благовещенска не дошла?

— Это Дорофея-то не дойдет? — Пелагея неожиданно расхохоталась. — Да она куда хошь! Уж, если что решила…

Дорофея… знакомое имя… Где-то я его уже слышал. Вот только где?

— Ладно, поможем найти твою Дорофею. Фамилия у нее какая?

— Дак Устиновы мы. Благочестивый старец Устин скит-то наш и построил!

— Хорошо… Значит, Дорофея Устинова, — взяв карандаш, я сделал запись в блокноте. — Узнаем.

Я поднялся на ноги и накинул тужурку:

— Ты сейчас вот ложись на лежанку и отдыхай. Я доктора приведу. Ты только не бойся — он тебя просто осмотрит. Мало ли что? Не боишься докторов?

— Я тигров-то не боюсь! И росомахи! А… А доктор — это кто?

— Увидишь.

Выйдя на улицу, я неспешно зашагал к медпункту. Холодало. Над рекою стелился густой туман. Из общей избы доносились голоса и раскаты хохота. Окна медпункт светились тусклым керосиновым светом.

— Огни притонов заманчиво мигают… — вполголоса напел я.

Почему-то вдруг вспомнилась эта песня. Ну, а к песне — притон. Тот самый, приснопамятный, на улице Беспардонной. Фешенебельное заведение мадам Динаы Ларошель. Притон… И хорошенькая девушка — мадемуазель Лулу.

Лулу…

Черт!

Дорофея Устинова — вот как Лулу звали на самом деле! Да, она ведь тоже сбежала из скита… Из того самого, что и… Черт! Однако, поворотик! Из скита — в публичный дом. Сейчас и сестрица Пелагея — туда же… Одна-ако!

Ладно. Будем думать, чего уж теперь. А что, если ее здесь на какое-то время оставить? Скажем, поварихой…

Э-э, Александр Андреевич! Остынь! — я тут же осадил сам себя.

Мало тебе проблем, так хочешь мужикам красивую девку подсунуть? Чтоб они тут передрались все? Не-ет, оставлять Пелагею на прииске нельзя ни под каким видом. Первым же пароходом спровадить в город! В город… А куда? В заведение мадам Дианы?

В медпункте распахнулась дверь…

— Илья Фомич! Никак, собрались куда? — я ускорил шаг.

— Да нет, Александр Андреевич. Просто решил проветрить.

— Тогда пойдемте… Есть тут кое-что для вас…

* * *

Представив врача Пелагее, я вышел на улицу — девчоночку не смущать. Усевшись на крыльцо, смотрел на звезды… но краем уха все же прислушивался. Еще вопрос — позволит ли эта дикая девчонка себя осмотреть? Может и пристукнуть доктора чем-нибудь тяжелым… Но, вроде, тихо пока…

— Все в порядке, — выйдя из фанзы, Решников присел рядом и усмехнулся. — Но, конечно, забавная она! Раздеваться наотрез отказалось. Хорошо, хоть кофту сняла. Да я, признаться, и не неволил. Так, вербально… опросил. Ничего не сломано, руки-ноги целы, ничего не болит. Сделаю мазь — пусть стопы помажет.

— Ну и хорошо. Да, Илья Фомич… Я сегодня у вас в медпункте заночую. Сейчас только, скажу…

Войдя в дом, я улыбнулся гостье:

— Ну, что? Все в порядке с тобой.

— Добрый человек этот ваш… доктор, — зевнув, протянула та. — Забавный! Все расспрашивал… Я сразу ж поняла — лекарь он! Славный какой.

— Да, славный… Ты ночевать одна не забоишься?

— Тю! Сказала ж… Я в тайге ночевала! А если б ружьишко еще…

Ха, ружьишко!

— Ты стрелять-то умеешь чудо?

— Стрелять-то? Моге-ом!

В медпункте Решников сразу же поставил на печку остывший чайник:

— Сейчас Миша зайдет. Так, поболтать.

Надеюсь, не о политике! — подумал я, но вслух ничего не сказал. Не хотелось обижать доктора недоверием.

И правда, вскоре заскрипели ступеньки.

— О! И вы здесь, Александр Андреевич?

— Да. Там у меня гостья спит. Ваня из тайги привел.

— Из тайги! А что за гостья?

Я рассказал. Все же вместе думать сподручнее…

— Н-да-а, — взяв горячую кружку, Полозов покачал головой. — Ситуация. К мадам Диане ей, конечно, нельзя. Да и здесь… Но, с сестрицей-то пусть увидится! Не думаю, что та так уж сильно на нее повлияет. Но, вы правы. Надо ее куда-то деть. В приют, что ли какой?

— Зачем в приют? — поставив кружку на стол, весело усмехнулся доктор. — В пансион!

— Х-ха! — Михаил хлопнул себя по коленкам. — Ты имеешь в виду… бывший сиротский дом?

— Именно. Пансион фрау Эльзы фон Оффенбах!

— Ну-у, Ильюша… — задумчиво протянул инженер. — Там такие эмансипе… Но, да — дисциплина железная, прусская!

— Для девочки из скита — самое оно то!

С улицы вдруг донесся звон разбитого стекла… Послышались грубые пьяные голоса, ругань. И звуки ударов!

Я тут же вскочил на ноги:

— Черт возьми! Драка, что ли? А ну-ка, быстрей…