Я рванул к бараку, где жили старатели. Там уже стоял невообразимый гам: кто-то орал, кто-то матерился, звенела посуда, и в открытую дверь вылетела опрокинутая табуретка.

Внутри творился сущий кавардак.

В центре, сцепившись, катались по полу двое. Федот и Грива. Лица красные, глаза налиты кровью, рубахи порваны. Грива, здоровенный мужик с кулаками, как две гири, пытался оседлать Федота, но тот, худой и верткий, извивался ужом и норовил достать оппонента головой в переносицу.

Вокруг толпились остальные — кто-то пытался разнять, кто-то подбадривал, кто-то просто наблюдал с любопытством пьяных глаз. Тут же, на полу, валялась четвертная бутыль из-под самогона — пустая, разбитая у горлышка. Из лужи, растекшейся по доскам, разило сивухой пополам с какими-то травами.

Все понятно…

— А ну! Расступитесь! — рявкнул я, входя.

Мужики шарахнулись, освобождая пространство. Драчуны меня не услышали — или не захотели слышать. Они продолжали молотить друг друга, тяжело дыша и матерясь.

— Всё, хватит! — Я шагнул вперёд, рванул Федота за шиворот, отшвырнул в сторону. Грива, освободившись, тут же вскочил, замахнулся…

— Стоять! — Мой голос ударил как плеть. — Ещё один удар — выгоню вон из форта. Обоих.

Подействовало. Грива опустил руки. Федот тоже успокоился, уставившись в одну точку. В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины в светце.

— Что за бардак? — Я обвел взглядом мужиков. — Кто объяснит?

Мужики переглядывались, молчали. Никто лезть в это явно не хотел.

— Я вопрос задал. Чего молчим? Рассказывайте!

С нар поднялся Артамон. Губа рассечена — видно, тоже успел встрять.

— Федот… — начал он, косясь на здоровяка, — начал он… Говорит, работаем, как каторжные, а золото… ну, уходит туда, сюда… на доктора, на больницу, на эти… на пилюли, говорит… А Грива вступился. Сказал — барин своё дело знает, нечего языком чесать. Слово за слово… ну и… пьяные просто…

«Ага, Федот, — мысленно отметил я. — Недоволен властью. Это надо на заметочку взять, может и ничего страшного, но бывает, что и из таких росточков вырастает сорняк».

— А самогон где взяли? — жёстко спросил я.

— Та… — Артамон запнулся, пожал плечами.

— Говори! — рявкнул я.

— Грива с прошлой баржи… втихаря припрятал… для себя, думал. А Федот нашел… ну и…

— Всё ясно.

Я посмотрел на Гриву. Тот, наконец, поднял глаза. Пьяные, мутные, но уже с проблесками осознания.

— Барин… я не со зла… — начал он.

— Молчать, — оборвал я. — Говорить будешь, когда слово дам.

Повернулся к Федоту. Тот стоял, ссутулившись, исподлобья глядя на меня. В его взгляде читалась обреченность — он знал, что виноват.

— Значит, так, — сказал я, с трудом сдерживаясь. Эх, высечь всех палками, по старинке, чтобы до ума дошло! — Оба дебоширы — за решетку. В подвал. До утра.

— Барин! — взмолился Федот. — Там же…

— Ничего, там сухо и темно, как раз хорошо, ничего постороннего не отвлекает от размышлений о своем поведении. А то, что мыши, так то не страшно, заснуть не дадут. Утром, как в голове прояснится — на самые тяжелые работы. Киркой глину бить, на погрузке бревен. И так — два дня.

Мужики зашумели, переглядываясь. Такая кара была суровой — работать на погрузке и отбойке тяжелее, чем у шлюза.

— А после, — продолжил я, не давая им опомниться, — когда отработаете смену — драить полы. Во всем бараке. В каждом углу. И у врача в лазарете. И в столовой. И в моей конторе. Пока не засверкает как у кота… глаза!

Грива открыл рот, чтобы возразить, но я взглядом заставил его заткнуться.

— Ещё одно слово — выгоню. Обоих. И будете по тайге пешком до города топать. Оружия не дам, припасов тоже. Как хотите, так и добирайтесь. Поняли?

Грива молча кивнул. Федот, опустив голову, кивнул следом.

— А теперь — в подвал. Марш!

Их увели. Мужики, потупившись, начали расходиться по нарам — укладываться спать.

Я вышел на крыльцо. Ночь была звездной, холодной. Вдалеке, за частоколом, чернела тайга. Я глубоко вдохнул, выдохнул.

Внутренний конфликт — это всегда плохо. Но то, что он вылез наружу, даже хорошо. Обнажились слабые места. Пьянство и драки — это не просто так. От безделья. Когда нечем заняться.

«Надо бы на минутке подумать, как быт им скрасить, — подумал я, возвращаясь к себе. — Может и в самом деле библиотеку открыть, как Михаил говорил?»

* * *

Утро ворвалось в узкие оконца моей фанзы вместе с приятной песенкой птицы, усевшейся где-то совсем неподалеку. Я поднялся чуть свет, первым делом проверил, как там наши дебоширы в подвале — Федот и Грива сидели тихо, хмурые, с похмелья злые, но уже более-менее осознавшие свою вину. Я велел выпустить их через час, покормить и отправить на погрузку брёвен. «Работы — на двоих. Полный день. Если кто будет ныть — ещё день добавлю», — предупредил я караульного.

Потом, заскочив по пути в столовую и взяв там еды, заглянул к Решникову.

— Илья Фомич, как там наша гостья?

— Ах да, Пелагея! — доктор улыбнулся, принимаясь за дело. — Все нормально, без происшествий. Хорошая девушка. С характером конечно, но послушная. Я её вечером мазью натёр, велел босой не ходить. Всё сделала, молодец. Покормить бы её плотнее.

— Покормлю, — пообещал я.

Я осторожно приоткрыл дверь своей фанзы.

Пелагея уже не спала. Девушка сидела на лежанке, поджав под себя ноги, и с любопытством рассматривала иероглифы на бумажных листах, что Ли Вэй прикрепил к стенам. Волосы её, распущенные и чуть растрёпанные, отливали на солнце тёплой медью. Увидев меня, она слегка смутилась и попыталась пригладить их рукой.

— С добрым утром, — сказал я, проходя к столу. — Завтракать будем.

— Здравствуй, батюш… Александр Андреевич, — поправилась она, и в её больших серых глазах мелькнуло что-то вроде робкой благодарности, смешанной с любопытством.

Я поставил поднос: глиняная миска с густой пшённой кашей, сдобренной топлёным маслом, ломоть свежеиспечённого хлеба, кружка с травяным чаем и на блюдце — кусок мёда в сотах.

— Это всё мне? — она удивлённо округлила глаза. — Ой, много как…

— Ешь, поправляйся. Ты вон какая худая — одни глаза.

Я сел напротив, наблюдая, как она пробует еду. Пелагея ела неспешно, с достоинством, но видно было, что голодна — ложка ходила ходко. Жевала тихо, без чавканья, как и подобает человеку, выросшему в строгих правилах.

— Спаси тебя Господи, — выдохнула она доев кашу и приложив руку к груди. — Давно я так сытно не… Да и чай… душистый какой.

— Это китайский, с жасмином. Ли Вэй угостил.

— Ли Вэй? Это который иероглифы рисовал? Колдун, что ли?

— Нет, художник. Резчик по кости. Он хороший человек.

Пелагея отпила чай, вздохнула полной грудью. И вдруг спросила, глядя на меня из-под ресниц:

— А что ж вы такой, Александр Андреевич… добрый-то? У нас в скиту сказывали, что в миру все злые. А мужики и вовсе… нехристи. А вы… каша, чай, одеяло дал… Доктора привели.

— Не все злые, — я усмехнулся. — И не все добрые. Всякие есть. И я не добрый — я справедливый. Это разное.

Она кивнула, будто соглашаясь, и уставилась в кружку. Повисла недолгая пауза. Я решил, что пора переходить к главному.

— Пелагея, мне с тобой поговорить нужно. О деле.

Она насторожилась — вся подалась вперёд, как зверёк, почуявший опасность.

— Ты не можешь здесь оставаться, — сказал я прямо, без обиняков. — Понимаешь? Здесь мужики. Бывшие бандиты, каторжане. Не все они конечно плохие — большинство я за собой привёл, и они уважают меня и форт. Но бывает всякое. Случится что — я не прощу себе. А ты — девушка молодая, беззащитная. Вчера вон напились, подрались.

— Я не беззащитная, — упрямо возразила Пелагея, но голос её чуть дрогнул.

— Знаю. Ты сильная. И тигра не боишься. Но здесь, в форте, не тигры страшны. А человеческая темнота. Приставят к тебе руку пьяные — что потом делать будешь? Им срок, тебе — позор. Нельзя, Пелагея. Тут я тебе не указчик, не хозяин — человек просто. А понимаю, что опасно тебе здесь. Потому и говорю.

Девушка опустила глаза, теребя край одеяла. Я видел, как в ней борются два чувства: страх перед неизвестностью и нежелание возвращаться туда, где обижали.

— Ты не волнуйся, не бросим тебя. Есть одна мысль. Я тебя в городе устрою, — продолжил я мягче. — Есть там пансион. Хорошая женщина его держит, немка. Эльза фон Оффенбах. У неё девочки живут, из благородных, но обедневших. Учат их, воспитывают. Приютят тебя, оденут, будут за тобой смотреть. Грамоту подтянешь, знания нужные получишь. А там, глядишь, и работу найдёшь — может, в швеи, может, в учительницы, коли грамоту одолеешь.

— А… а сестрица Дорофея? — подняла она на меня глаза.

Тут я замялся. Сказать ей правду — что её сестрица работает в публичном доме? Разбить все её мечты, выставить на посмешище женщину, которую она, возможно, боготворит? Нельзя. Но и промолчать — тоже нельзя.

— Пелагея, — осторожно начал я, подбирая слова. — Я знаю, где живёт твоя сестра. Но… я бы тебе не советовал к ней идти. Пока. Дай срок. Вот устроишься в пансион, выучишься, освоишься. А потом, когда встанешь на ноги… тогда и решишь, хочешь ли ты с ней видеться. И захочет ли она.

— Почему ты так говоришь? — в её голосе зазвенели слёзы. — Она же сестра! Она меня не бросит!

— Я не говорю, что бросит. — Я взял её за руку — тонкую, с длинными пальцами. — Я говорю — подожди. Дай себе время привыкнуть к городу, к людям. Сестре тоже сейчас не легко, должна понимать. А тут ты нежданным гостем. Лучше обожди. А потом уже… потом будет видно. Ты не сердись на меня. Я тебе добра желаю.

Пелагея выдернула руку, отвернулась к стене. Я видел, как дрожат её плечи — она плакала молча, не всхлипывая. Я не стал её трогать.

— Пансион тот — место хорошее, — добавил я после паузы. — Хозяйка строгая, но справедливая. Девочек не обижает. И платить я за тебя буду сам, пока не устроишься. Не волнуйся.

— А… а вы где будете? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я в форте. У меня здесь дело. Но в город буду наведываться, по торговым делам. Могу тебя навещать, если захочешь.

Она замолчала, успокаиваясь. Наконец, шмыгнула носом, повернулась ко мне. Глаза красные, но в них уже не было отчаяния — только принятие неизбежного.

— Когда мне ехать? — спросила тихо.

— Сегодня. Сейчас. У нас баржа до города отходит. С тобой поедет Михаил Игнатьевич — наш инженер. Он проводит, покажет пансион, познакомит с фрау Эльзой. Если я поеду — лишние вопросы будут. А так — тихо, спокойно. Никто не узнает, откуда ты.

— А вещи?

— Какие вещи? — я улыбнулся. — Купим всё в городе. Тебе новое платье нужно, не в армяке же ходить. Не волнуйся, я распоряжусь.

— Александр Андреевич… — она посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило моё сердце ёкнуть. — Вы… ты не забывай меня там. Хорошо?

— Не забуду, — пообещал я, чувствуя неловкость. — Обещаю.

Она кивнула и, взяв меня за руку, осторожно, едва касаясь губами, поцеловала в щёку. Я даже не успел опомниться — девушка уже вскочила, бросилась умываться и собираться, напевая под нос какую-то нехитрую песенку.

* * *

До отхода баржи оставался час. Я велел Пелагее собраться и вышел к пристани. Встретил Михаила, объяснил задачу. Тот кивнул, поправил очки, спросил:

— А в пансион-то мы её как определим? Фрау Эльза не всякого примет.

— Скажешь, что она дочь моего знакомого купца из Хабаровска, который попал в трудное положение. Фамилию дадим вымышленную. Платить я буду. Вот задаток, — я протянул ему несколько купюрь, — отдашь фрау. Основной взнос пришлю с первой же оказией. Пусть держат её, пока не устроится.

— Дорогое это удовольствие, — заметил Михаил, глянув на деньги.

— Но правильное, — парировал я. — Ты видел её глаза? Ребенок еще. Я их, таких, знаю. В миру они пропадают. А в хороших руках — цветут. Кстати, заодно и про бочку узнай там, и про пушку. Я имею ввиду для паровой машины.

— Понял, уточню.

— Если нужно будет — покупай сразу, не мелочись. Отправишь баржей.

Когда всё было готово, я подошёл к трапу, за которым стояла Пелагея. Она надела свой армяк, повязала платок, но лицо её было свежим и умытым, а в глазах — благодарность и грусть одновременно.

— Прощай, Александр Андреевич, — сказала она, перекрестившись на храм, которого здесь, конечно, не было. — Дай бог тебе здоровья и счастья. И людям твоим. И всем, кто здесь живёт.

— Прощай, Пелагея. Пиши письма. Вот, — я протянул ей небольшой мешочек с деньгами и конверт. — Это на первое время.

Она кивнула, взяла мешочек, спрятала за пазуху. Потом, словно решившись, подошла ближе.

— Спасибо за всё, — прошептала она и, не оглядываясь, взбежала по трапу на баржу.

* * *

Вечер. Рабочий день закончился. Солнце уже село за сопки, оставив на небе багровые разводы заката. Из общей избы доносился нестройный гул голосов, звон ложек, крепкий мат. В выражениях не стеснялись. Надо бы правила какие-то ввести, приличия что ли. А то как дикари, ей-богу. За мат по копейке взымать в общий котел. А потом, в конце месяца на эту сумму покупать чего. Я шёл мимо, направляясь к себе в фанзу, как вдруг меня окликнул Артамон.

— Барин! Александр Андреевич! — он выскочил на крыльцо, смущённый, но решительный. — Можно слово?

— Валяй.

— Барин, мужики просят… — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Может, карты разрешите? А то совсем скучно. Сидим, как сычи. Балакаем — и всё. Хоть бы в картишки перекинуться, а?

Я посмотрел на него. Парень был молодой, горячий, ему бы бегать, а не сидеть в избе, глядя в потолок.

— Карты? — переспросил я. — На деньги что ли?

— Так мы ж… на интерес, — Артамон замялся. — Не на деньги, а… ну, на щелбаны, что ли.

— На щелбаны, значит? — Я усмехнулся. — А кто из вас в карты-то играть умеет?

— Федот умеет. И Грива. Шепотков, говорят, тоже. А мы научимся.

Я задумался. Карты — это не страшно, если без азарта. Но азарт — зверь. Раззадорит людей, а там и до драки недалеко. А после драки — кто его знает. Вон, вчера уже набузили.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Карт не будет. Игра азартная — ещё одна причина для ссор. А нам ссоры ни к чему.

Артамон поник, что-то буркнул под нос и уже собрался уходить, как меня осенило.

— Стой. — Он замер. — Скажи-ка, а шашки умеете?

— Чего? — не понял парень.

— Шашки. Игра такая. Простая. На доске.

— Не, барин, не слыхал. А что это?

— Игра такая. Ладно, так поступим. Я сейчас чертежик набросаю, а вы выточите из дерева. А лучше с Ли Вэем договоритесь, пусть он вам из кости вырежет шашки. Как сделаете правила объясню.

— Спасибо! — просиял Артамон.

Я двинул к себе, попутно размышляя о том, что в Форт зашла еще одна беда, гораздо опасней всех, что здесь были до этого. И имя этой беде — скука.

* * *

На следующее утро, после завтрака, я подошёл к Степану.

— Из плотников кто самый умелый? Доски потоньше может выстругать?

— А зачем? — насторожился десятник.

— Хочу игру на досуге сделать. Шашки называется. Чтобы мужикам было чем заняться вечером. А то вижу — маются по вечерам. Брагу вон уже ягод лесных делать начали.

— Так мы же…

— Ладно, не оправдывайся. Отчитывать тебя не буду, но бутылки ты эти попрячь. Дурным пьяным головам в форте не место. Так что там по плотнику?

Степан хмыкнул, что-то прикинул.

— Дык… да любой может.

— Хорошо. Тогда вот тебе чертеж, тут все указано — размеры и вид. Пусть выточит пару -тройку досок. Все веселей будет.

— Ну, барин, тебе виднее, — буркнул Степан и пошёл отдавать распоряжения.

К вечеру были готовы три доски — ровные, гладкие, расчерченные по клеткам. И шашки — выточенные из ствола молодой берёзы, белые и тёмные (тёмные просто обожгли на огне). Как сказал Ли Вэй костяные тоже будут, но позже — работа тоньше требуется, а значит время.

Я собрал мужиков после ужина.

— Так, народ. Скучно вам? — Я выложил на стол доски и шашки. — Вот вам игрушка. Называется шашки. Игра — не на деньги. Об этом сразу предупреждаю. Увижу кого, кто на монтеы играет — даже на копейку, — сразу за ворота.

— А на щелбаны можно? — крикнул кто-то из мужиков.

— На щелбаны? Можно. Только не такие, как у Пушкина в сказке его про попа Балду!

В зале прокатился смешок.

— Играйте, для ума и развития.

— Какое же тут развитие? — спросил Федот. Почесав голову.

— Вполне обычное. Стратегически мыслить, ходы просчитывать. Учитесь, играйте. Надоест — придумаем ещё что-нибудь.

Мужики принялись с недоумением разглядывать квадратные доски и деревянные кругляши. Федот взял шашку, повертел в руках.

— И как в это играть?

— А вот. — Я уселся на лавку и начал объяснять правила.

* * *

Первый вечер шашек в форте Громов удался на славу.

После того как я объяснил правила, мужики поначалу отнеслись к игре с недоверием. Слишком просто выглядело: деревянная доска, круглые фишки, ходи по диагонали, руби противника, превращайся в дамку. Ни тебе азарта карточного, ни звона монет.

— И что в этом интересу? — буркнул Федот, всё ещё хмурый после вчерашнего наказания. — Детская забава.

Но Степан, который, кажется первым разглядевший потенциал игры, сел за доску и сказал:

— А ну, давай, Федот, сыграем. Посмотрим, чья возьмёт.

Парень нехотя присел напротив. Начали. Первые ходы были неуверенными, запинающимися. Пришлось подсказывать и напоминать правила. Федот то и дело спрашивал: «А так можно? А сюда? А если я тут, то он…?» Степан, морщась, терпеливо объяснял.

— Даже я уже выучили правила! — недовольно буркнул он.

Вокруг собрались зрители — Грива, Артамон, Шепотков, несколько китайцев из бригады Ли Вэя, которые с любопытством заглядывали через плечи.

— О! О! — вдруг вскрикнул Артамон. — Федот! Ты дамку-то упустил! Вон она, в угол забилась!

— Сам вижу, — огрызнулся тот.

Когда Степан провёл свою простую шашку в дамки и снял с доски две фигуры Федота подряд, вся изба ахнула.

— Вот это ход! — восхищённо протянул Грива. — Хитро, Степан! Хитро! А ну-ка, я с тобой теперь!

— Нет, я первый! — встрял Артамон.

— Куда ты первый? Ты ещё правил не знаешь!

— А ты знаешь? Вон, сейчас сам спросил, можно ли назад ходить!

В избе поднялся гомон. Мужики спорили, советовались, показывали пальцами на доску, предлагали варианты. Кто-то попросил ещё одну доску, и вскоре уже за двумя столами шла игра. Третью доску заняли китайцы.

Грива проиграл Степану три партии подряд, но не расстроился — наоборот, загорелся.

— Научите меня, — попросил он Артамона. — А то я опять в дураках.

— Да тут учить-то нечему, — ответил тот. — Надо думать. Вперёд думать. Не на один ход, а на два, на три.

— А как этому научиться? — не унимался Грива.

— Практикой, — серьёзно сказал Степан. — Игрой. Чем больше играешь, тем лучше понимаешь.

Уже давно было пора ложиться спать, но народ не утихал. Игра набирала обороты. Кто-то принёс свечи, потому что в избе стало темно. Федот, забыв про вчерашнюю обиду, советовался с Гривой, как обыграть Артамона. Китайцы уже сбились кучкой, обсуждая свои партии и периодически взрываясь короткими, гортанными возгласами.

Степан, уставший, отошёл от доски, уступив место молодому парню из новых.

— Ну как? — спросил я его.

— Хорошо, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Давно я так не… не отдыхал, что ли. Работа — она есть работа. А тут… голова работает, а тело отдыхает. Спасибо, барин.

— Эх, — вздохнул я, выходя на крыльцо. — Были бы ещё шахматы… Но это потом. Всему своё время. А сейчас пора укладываться.

Народ нехотя заворчал. Пришлось кивнуть Степану, чтобы тот утихомирил людей. Но и Степан, судя по его кислому лицу, не сильно желал укладываться.

Наконец народ начал расходиться по койкам. Я уже собирался тоже идти к себе, как меня остановил Ли Вэй.

— Барин, спасибо за игру! У нас есть тоже одна идея, как скрасить вечер.

— Шахматы? — спросил я.

— Лучше, — ответил китаец. — Гораздо лучше! И интересней. Нам нужно только немного подготовиться.

— Что-то нужно? Какие-то материалы?

— Кожа. Много кожи.

И хитро улыбнувшись, выскользнул из комнаты.

— Ох, не нравится он мне, — буркнул Базиль, подойдя ближе. — Как бы с нас спящих он эту самую кожу не срезал бы…