Прошло несколько дней после той схватки с Дьяковым. Есаул не соврал, его казаки и в самом деле ушли из наших мест. Хотелось верить, что навсегда. Впрочем, несколько бойцов из отряда Дьякова все же явились в форт и попросились ко мне на службу. Мой поединок впечатлил их. После некоторого раздумья, я дал «добро», подчинив их Базилю, которому строго-настрого велел следить за казаками, чтобы чего не вычудили, а тем более не стали докладывать кому не следует о наших делах. Выход из Форта я им запретил. Также установил им испытательный срок — для проверки. Они не возражали. Как оказалась служба у Дьякова была для них не фонтан.

Один за другим потянулись зимние дни, серые, однообразные. Добыча приостановлена, особых дел нет.

Я сидел в конторе, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку. Перед глазами всё ещё стояла та сцена — клинок Дьякова, свистящий у виска, хищная улыбка есаула, красные пятна на снегу. И секунда, когда я упал на спину, а шашка ушла в сугроб, и я не мог подняться, потому что нога… нога просто перестала слушаться.

«А если бы он не стал ждать? Если бы рубанул сразу, пока я лежал?»

Я мотнул головой, прогоняя наваждение. Да, только сейчас до конца начала доходить суть ситуации. А если бы я умер? Опять… Где бы я оказался? Да и оказался бы? Возможно, Всевышним мне дан единственный шанс начать все сначала? Эх, не упустить бы его.

Коленка ныла. Решников велел беречь ее, парить в бани, делать примочки и мазать медвежьим жиром. Эвенк принес какие-то травы, неведомо откуда он их вообще достал! Я некоторое время заваривал их, пил, но потом бросил — горькие, да и толку от них никакого нет.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я, не поднимая головы.

Вошел Базиль.

— Александр Андреевич, к нам гости.

— Какие еще гости? — я поднял голову. — В такое время года?

— Две дамы. Из Благовещенска.

— Дамы? Кто такие?

— Говорю же, дамы, — повторил Базиль. — Лет по тридцать пять — сорок. Не из бедных. Одна в соболях, другая — в каракуле. Сани у них — загляденье, лошади — в яблоках. Денежные, видать, дамы.

— А что им здесь нужно? В форте? Тем более таким, видным. Золото хотят купить?

— Говорят, слышали, что у нас представления диковинные имеются, каких в городе не увидишь. Театр теней. Вот желают посмотреть. Велишь пустить? Или прогоним?

Я хотел сказать «прогоним» — не до гостей сейчас, когда нога болит и мысли в голове, как гвозди ржавые. Но потом подумал — а почему бы и нет? Китайцам новый зритель только в радость будет. Да и сами мужики, думаю, не прочь на дам посмотреть будут.

— Пусть войдут, — сказал я. — Раз уж приехали.

Базиль кивнул и вышел.

Я поднялся, поправил рубаху, пригладил бороду. Коленка болела, но я старался не хромать. Не перед дамами же.

Вышел на крыльцо.

У ворот стояли двое саней — расписные, с полозьями, обитыми железом, с медными фонарями по бокам. Лошади — сытые, холеные, с лентами в гривах. Рядом — двое кучеров в синих кафтанах, навыкате. У крыльца, отряхивая снег с шуб, уже поднимались две женщины.

«Надо же, через тайгу зимой не побоялись ехать!» — подумал я, оглядывая гостей.

Первая — высокая, тонкая, в черном каракуле, с острым, птичьим лицом и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Вторая — пониже, покруглее, в дорогой собольей шубе, с румяным, добродушным лицом и пухлыми губками, сложенными в улыбку.

— Господин Громов? — спросила та, что в каракуле, чуть склонив голову.

— К вашим услугам, — я кивнул.

— Марья Ивановна Савицкая, — представилась она, кивнула на подругу. — А это — Надежда Петровна Кожина.

— Очень приятно, — я постарался улыбнуться. — И что же привело таких прелестных дам к нам?

— Слухами земля полнится, — улыбнулась в ответ Кожина. — Говорят, у вас представление имеется — загляденье. Ни в одном театре Благовещенска такого не увидишь. Китайский театр теней.

— Больше приукрашают, — честно сказал я. — Какой театр? Простыня на стене да тени от лучины. Просто для себя забаву сделали, чтобы скучно по вечерам не было.

— Тем и интереснее, — парировала Савицкая. — Настоящее искусство, народное, без прикрас. Не то что в городе.

— А что в городе? — не понял я.

— Сплошная безвкусица, — сморщилась Савицкая, — картонные декорации, суфлёры, натянутые улыбки актёров. Театр нынче в кризисе. В весьма глубоком кризисе. Мы ведь известные театралы с Надеждой Петровной. Поэтому в высоком искусстве разбираемся, знаем о чем говорим.

Я посмотрел на Базиля, который стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Тот, кажется, и не слушал вовсе дам, все больше засматриваясь на их внушительные бюсты.

— Так что, господин Громов? Можем ли мы посмотреть сегодня представление? Если нужно мы заплатим.

— Театр у нас и в самом деле сегодня будет, — сказал я. — Как раз вечером. Можете остаться. А платить ничего не нужно.

— О, благодарим! — Кожина сложила руки на груди. — А мы боялись, что вы прогоните.

— Зачем прогонять? — я развёл руками. — Добрым гостям мы рады. Место найдётся. Правда, удобств — не обещаю. Изба общая, лавки деревянные. Не дворец. Да и мужики одни, и не из высшего общества, так что определенную осторожность все же нужно проявлять.

— Мы не гордые, — усмехнулась Савицкая. — Да и постоять за себя сможем.

— Тогда — милости просим, — я сделал шаг в сторону, пропуская их в контору. — Располагайтесь. До вечера время есть.

Они прошли, шурша шубами, оставив за собой запах дорогих духов. Я кивнул Базилю, и мы остались на крыльце вдвоём.

— Сами приехали? — спросил я тихо. — Или кто послал?

— Вроде сами, — Базиль пожал плечами. — Слухи, я говорю, давно по Благовещенску ходят насчет театра. Люди толкуют, что китайцы такое чудо показывают, какое никто никогда не видел. Люди любопытны.

— Как думаешь, дамы эти не шпионки? Не от Огнева?

— Вряд ли, — он покачал головой. — Этих дам в Благовещенске знают. Савицкая — купчиха, торгует пушниной. Кожина — из дворян, вдова, в городе у неё дом. Сами делами они вроде особо не занимаются, на все хозяйство люди у них поставленные. А они вот по театрам, да заведениям ходят. Не станут они с Огневым связываться.

— Ладно, пусть остаются. Только глаз с них не спускай.

— Конечно.

Я вернулся в контору. Женщины уже сидели на лавке, с любопытством оглядывая стены, чертежи на столе, иероглифы, подаренные Ли Вэем.

— Уютно у вас, — сказала Кожина. — Не ожидала.

— Форт, — ответил я. — Не дворец, но жить можно.

— А что это за письмена такие? — спросила Савицкая, кивнув на иероглифы.

— Китайские. На удачу. Друг подарил.

— У вас и китайцы есть?

— Есть, — я не стал вдаваться в подробности. — Хорошие люди. Работают. Они же представление и показывают.

— А я думала это просто название такое, для привлечения людей — китайский театр теней.

Савицкая хотела спросить ещё что-то, но я поднял руку.

— Дамы, извините, у меня дела. До вечера располагайтесь. Если что нужно — скажите Базилю. Он проводит, покажет, где умыться, где отдохнуть.

— Благодарим, — они кивнули.

Я вышел, оставив их разглядывать иероглифы.

* * *

Вечер наступил быстро, как это бывает зимой — солнце только село за сопки, и сразу стемнело.

Мужики принарядились. Еще бы — женщины в форте! Слух об этом разлетелся со скоростью света. Степан надел новую ситцевую рубаху, которую берег для выходов в город. Федот, всегда угрюмый, даже пригладил бороду и сунул за голенище чистый платок. Гришка выскреб сапоги до блеска и всё крутился перед маленьким зеркальцем, которое выпросил у Кузьмы.

— Вырядился, жених! — хмыкнул Артамон, но сам тоже не отставал: жилетка на нём была хоть и старенькая, но чистая, а из кармана торчал бумажный кулёк — конфеты у Пряника купил.

Дамы уже сидели на лавке у печки, когда мужики начали подтягиваться. Савицкая — тонкая, острая, в тёмном шерстяном платье — рассматривала обстановку с лёгким любопытством. Кожина — румяная, добродушная — улыбалась и кивала каждому вошедшему.

Первым подошёл Артамон. Поклонился, протянул куль:

— Извиняйте, барышни, чем богаты. Конфетки, не обессудьте.

Кожина всплеснула руками, взяла одну, развернула.

— Ах, какая прелесть! Спасибо, милый!

Савицкая тоже взяла, кивнула сухо, но без пренебрежения.

Увидев это, остальные мужики зашевелились. Гришка подскочил с вопросом, не нужно ли подушку под спину. Федот притащил скамеечку под ноги. Степан предложил чаю — самовар, мол, кипит.

Дамы отбивались как могли, но было видно, что им приятно такое внимание. Кожина даже покраснела и всё поглядывала на мужиков с лукавой усмешкой.

— Что вы, что вы, не надо суеты! — причитала она, но подушку приняла.

Я сидел в углу, украдкой наблюдал.

«Вот тебе и театр, — подумал я, глядя на мужиков, вьющихся у дам. — Представление уже началось, еще до выхода Ли Вэя».

Когда погасили свет и за простыней зажглись лучины, все затихли.

Ли Вэй показывал новую сказку — о прекрасной принцессе и драконе, который хотел украсть звезду с неба. Тени двигались плавно, почти невесомо; принцесса плакала, дракон извивался, и в какой-то момент Кожина не выдержала — всхлипнула, вытерла глаза платочком.

— Необыкновенно, — прошептала Савицкая, когда занавес опустился. — Ни в одном театре Благовещенска такого нет! Какая тонкая история!

— Трагичная, — поддержала ее подруга.

Мужики зааплодировали. Артамон, воодушевлённый, крикнул:

— Ещё! Ещё давайте!

Но Ли Вэй покачал головой — мастера устали.

— Завтра, — сказал он. — Завтра новая сказка.

Дамы встали, отряхнули платья, подошли ко мне.

— Благодарим, господин Громов. Слухи и в самом деле не врали, театр выше всяких похвал! — воскликнула Кожина.

— Александр Андреевич, — сказала Савицкая вполголоса, чтобы не услышали другие, — а что, если ваш театр… привезти в Благовещенск? Я бы помогла. У меня есть знакомые в городской управе, есть связи с купечеством. Сняли бы зал, пригласили публику — успех был бы оглушительный. Право слово!

Я покачал головой.

— Невозможно, Марья Ивановна.

— Почему? — она удивилась. — У вас же артисты хорошие, я бы даже сказал гениальные! Такое мастерство. Уж я то в этом кое-что понимаю.

— Артисты хорошие, — согласился я. — Но они не захотят. Это не артель, не работники, которых я могу послать куда прикажу. Ли Вэй и его люди — вольные мастера. Они работают по кости, режут фигурки, продают через меня. А театр — для них забава, отдых. Домашнее представление для своих. Не товар.

— Забава для своих? А вы что же, зимой не работаете?

— Не работаем, — пожал я плечами. — Сковало все льдом, не до добычи. Готовимся к летнему сезону, кое-что строим, ремонтируем. Поэтому и театр чаще стал представления показывать.

— Тем более, — воскликнула Савицкая. — Если нет работы почему бы не съездить?

— Китайцы не поедут.

Савицкая нахмурилась, но я продолжил.

— У них здесь дом, мастерская, покой. Они не захотят ехать в чужой город, выступать перед незнакомыми людьми.

— А если хорошо заплатить? — не сдавалась Савицкая.

— Дело не в деньгах, — уклончиво ответил я.

Говорить правду о том, что китайцы беглые зеки с каторги, пусть и китайской, не стоило. Чем меньше шума, тем лучше.

Савицкая помолчала, потом вздохнула.

— Жаль. Я думала, получится.

— Спасибо за заботу, — я кивнул. — Но театр этот — для наших, для форта. Своя забава.

Она ещё раз оглянулась на простыню, на погасшие лучины, и Ли Вэя, который уже собирал фигурки в берестяной короб.

— Жаль, — повторила она уже тише. — Ну да ладно. Хоть сегодня посмотрели. Спасибо и на том.

— Приезжайте ещё, — сказал я. — Всегда будем рады.

— Замечательный вечер! Мы обязательно еще придем. А сейчас нам пора.

— Куда же? — удивился я.

— Домой, в Благовещенск, — ответила Савицкая, не глядя на меня. Кожина тоже встала, запахнула шубу. — Дорога недолгая, к утру доберёмся. Не впервой.

— Не впервой? — переспросил я, хмурясь. — Ночью, по тайге, с одними кучерами? Да еще зимой!

— А что такого? — удивилась Савицкая.

— Вы, как я вижу, и волков не боитесь, и морозов лютых?

Я перевёл взгляд на Базиля. Тот стоял чуть поодаль, у дверного косяка, и, уловив мой взгляд, пожал плечами — мол, и сам в шоке от таких смелых женщин.

— Ночью, — сказал я, — по тайге, одним очень опасно. Не отпущу.

Савицкая вскинула подбородок:

— Господин Громов, мы не дети. И не ваши подданные.

— Конечно не мои подданые, — ответил я спокойно. — Но я не прощу себе, если с вами что-то случится на полпути. Ваши кучеры, слуги, уж извините, не защита. Тут ведь не только волки водятся. Но и тигры.

Кожина, которая до этого только улыбалась и кивала, вдруг побледнела. Румянец сошёл с её лица, и она быстро перекрестилась — мелкими, частыми крестами.

— Господи… — прошептала она.

Савицкая поджала губы, и я увидел, как на её скулах заиграли желваки. Женщина боролась с собой: гордость требовала ехать, разум говорил остаться.

— Мы не боимся, — процедила она.

— А я боюсь, — сказал я. Не соврал. — За вас. За ваши жизни. Если с вами что случится — кто ответит? Я. Потому что пустил. А я не хочу иметь на совести две души.

Тишина повисла такая густая, что стало слышно, как за стеной кто-то зевнул и завозился на лавке.

Подскочил Артамон.

Парень был разгорячённый, взлохмаченный — видно, убежал от мужиков, которые уже начали расходиться. Он встал перед дамами, поклонился, чуть не задев головой висящую лампу.

— Барышни, барышни! — заговорил он быстро, даже голос у него сел от волнения. — Не ездите, Христа ради! Там же темно, дороги, зверьё! Барин истину говорит. А у нас — изба тёплая, печь, ужин. Переночуете, а утром — с Богом, и караул дадим, до самого города проводим.

Кожина посмотрела на него — долго, с удивлением, а потом вдруг улыбнулась. Не вежливо, как раньше, а тепло, по-настоящему.

— Милый ты какой… — сказала она.

Артамон зарделся, как маков цвет.

Савицкая оглянулась на меня, на Артамона, потом перевела взгляд на мужиков, которые уже не расходились, а стояли кучкой, поддакивая и кивая. Даже Федот и тот кивнул — мол, оставайтесь, не глупите.

— Ладно, — сдалась Савицкая. — Уговорили. Ночевать останемся.

Кожина облегчённо выдохнула.

— Но с условием, — Савицкая подняла палец. — Утром — без проволочек. Чтоб к восходу уже были в санях.

— Договорились, — кивнул я. — Утром — как солнце встанет, так и поедете.

Я посмотрел на Артамона. Парень всё ещё стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда девать глаза.

— Артамон, — сказал я. — Поможешь барышням вещи перенести.

— А? Да! Конечно, Александр Андреич! — он встрепенулся, подхватил шубы, которые дамы уже начали снимать, и засеменил к выходу.

* * *

Я разместил дам в своей конторе — там было чисто, просторно, стояла железная печь. Не в бараке же с мужиками им стелить в самом деле!

Я застелил свежие простыни на лежанки, поставил чайник, положил пряников — спасибо Кузьме.

— Если что — зовите Базиля, начальник охраны, в соседней избе ночует.

— Спасибо, Александр Андреевич, — почти хором сказали дамы.

Я кивнул и вышел, притворив дверь.

Ночь была морозной, звёздной. Над сопками висела луна, заливая двор серебристым светом.

Пошёл не к себе — к Михаилу, у того горел свет в избушке, парень тоже не спал. Как раз и идея появилась в голове, которую подкинули внезапные гости, и какую обсудить хотелось.

Инженер, как обычно, сидел над чертежами. При свете керосиновой лампы его сутулая фигура казалась ещё более худой, а очки отбрасывали на бумагу длинные тени.

— Не спишь? — спросил я, входя без стука.

— Не спится, — он поднял голову. — А вы? Дамы разместились?

— Разместились. Спят уже небось, — я сел на лавку, вытянул больную ногу.

— Александр Андреевич, — Михаил снял очки, протёр стёкла, — я тут подумал. Лето короткое. Месяца три-четыре — и всё, шлюзы встают. А зимой порода мёрзнет, не прокопаешь.

— Ты прям мои мысли читаешь! — улыбнулся я. — К тебе и зашел по этому вопросу. Хотел переговорить, обсудить.

— Мозговой штурм? — улыбнулся Михаил, припомнив мое странное выражение из будущего.

— Мозговой штурм, — кивнул я. — Тем более есть о чем помозговать. Из-за холодов мы теряем почти полгода. Ремонты ремонтами, но добычи нет. А это убытки.

— Вот именно, — Михаил подался вперёд. — Я вот тут подумал… А если попробовать зимой? Не на всю зиму, конечно, но хотя бы на месяц-другой. Вскрыть верхний слой, добраться до жилы.

— Как? — спросил я, хотя уже догадывался, куда он клонит. — Земля стылая. Долбить будем дольше.

— Прогревать можно, — Михаил взял карандаш, начал чертить на клочке бумаги. — Мёрзлую землю надо оттаивать. Можно кострами. Небольшими, по краям участка. Ночью жжёшь, днём — копаешь. И так — метр за метром.

Я усмехнулся.

— Ты представляешь, сколько дров уйдёт? Мы весь лес переведём. А зима — она не только холодная, но и снежная. Костры под снегом тухнуть будут.

— А если укрыть, — не сдавался Михаил. — Над костром — железный лист, сверху — земля. Жар пойдёт вниз, в грунт. И снег не завалит.

— Ты это вычитал где-то или сам придумал?

— Вычитал, — он смутился. — В журнале была статья про золотодобычу на Урале. Там мужики так делали. Правда, в небольших масштабах.

Я задумался. Если получится… если мы сможем добывать золото хотя бы два зимних месяца — это уже прибыль. А прибыль — это новые шлюзы, новые люди, новые участки.

— А если не кострами, а паром? — спросил я, вспомнив из прошлой жизни — в той, другой — «паровых иглах» для оттаивания грунта.

— Паром? — Михаил поднял брови.

— Ну, знаешь… — я замялся, подбирая слова. — Трубы в землю, а в них — горячий пар. Греет грунт без огня. И прогрев более глубокий. Костер только на поверхности согреет, а вот трубу можно и на метр углубить, и на два.

Михаил присвистнул, почесал затылок.

— Это уже инженерия, Александр Андреевич. Много чего нужно.

— Значит, так, — я посмотрел на Михаила. — Есть три варианта. Давай по порядку.

Михаил поправил очки, приготовил карандаш и чистый лист.

— Первый, — начал я. — Костры. Как ты говорил. Ночью жжём, днём копаем. Дешево, сердито, дров много.

— И толку мало, — добавил Михаил, но без насмешки, просто констатируя. — Земля оттаивает на два-три вершка. Потом снова мёрзнет. Работа копеечная.

— А если не мелкими кострами, а большими? — спросил я. — Залить участок, сверху угли жечь? Как в старину, когда дёготь гнали?

Михаил покачал головой, но записал.

— Можно попробовать. Но угля у нас — кот наплакал. А лес жечь жалко. Оставим как запасной план.

— Согласен, — я потер коленку, устраиваясь поудобнее. — Второй вариант. Шалаши. Навес, внутри печь-буржуйка. Дым вытягивать — труба над крышей.

— Уже теплее, — Михаил оживился, начал чертить. — Если накрыть участок не навесом, а брезентом или войлоком — тепло держать будет. Печь раскаляется, земля под ней оттаивает.

— А дым?

— Дым в трубу. Вытяжка.

— А угар?

— Труба нужна хорошая, сквозняк, — Михаил задумался. — Но зимой, в мороз, тяга плохая. Может, кузнечные мехи поставить, воздух нагнетать.

— Сложно, — я покачал головой.

— Да, — Михаил вычеркнул несколько строк. — Оставим печи для обогрева людей, а грунт попробуем греть паром. Это третий вариант.

— Пар, — я кивнул. И задумался. — Только вот котел новый нужно искать опять…

— А зачем искать новый? — Михаил поднял голову, глаза его блестели. — У нас же паровой молот работает. Котёл есть! Если от него отводку сделать, трубы проложить под землёй, пустить пар — порода оттает на пол-аршина за ночь.

— А что? Отличная идея! Голова!

Идея была безумной, но в ней было что-то элегантное.

— Сколько труб нужно? — спросил я.

— На один участок — саженей тридцать. На два — шестьдесят.

— Дороговато получается.

— Но эффективно, — Михаил не сдавался. — И потом, трубы не сгорят, не сломаются, если правильно уложить. На следующий год опять пригодятся.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я. — Разработаем план.

Михаил удивился:

— Вы серьёзно? Не шутите?

— Какие шутки? — я протянул ему карандаш. — Конспектируй.

Я начал диктовать, а Михаил записывать.

— Первый этап — костры. Все же попробуем, чем черт не шутит. Хотя шансов мало. Но не на основном участке, а на вспомогательном. Возьмем небольшую площадку, проверим, как быстро оттаивает и сколько дров уходит. Если выгодно — будем масштабировать.

Михаил записал.

— Второй этап — навес с печью. Построим один на краю площадки, поставим железную печь. Проверим, как держится тепло, не дымит ли, не вымораживает ли. Если не получится — продадим этот навес Кузьме, он давно просит магазинчик себе.

— Кузьме? — удивился Михаил. — У вас ничего не пропадет, Александр Андреевич!

Еще бы! Прошлый опыт давал о себе знать. И если уж что-то строить, то нужно быть уверенным, что эта постройка потом окажется нужной, пусть даже и такая небольшая.

— Третий этап, и самый важный, — продолжил я. — Трубы от парового котла. И тут тебе, Михаил, придется потрудиться.

Парень вопросительно глянул на меня.

— Нужно сделать расчет, — после паузы ответил я и Михаил понял, к чему я клоню.

— Расчет такой, чтобы история с Гривой не повторилась вновь… — произнес Михаил.