Следующим утром все застелил морозный туман.

Солнце ещё не поднялось из-за сопок, но небо на востоке уже заливалось розовым, предвещая ясный, но студёный день. Дым из труб форта стлался низко, почти по земле, смешиваясь с паром, который поднимался от лошадиных спин. Кучеры дам, зябко кутаясь в овчинные тулупы, уже возились у саней, проверяя полозья и поправляя сбрую.

Я стоял на крыльце конторы, зябко кутая шею в шарф. Нога ныла — старый Громов явно не заботился о своем здоровье. Но виду я не подавал. Рядом, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Артамон. Парень пришёл «проведать» гостей ещё засветло, но увидев, что дамы ещё не выходили, замер у крыльца, словно вкопанный. Рубаха на нём была свежая, белая, на голове — смазанный какой-то мазью чуб.

«Ишь, жених выискался», — подумал я, пряча усмешку.

— Александр Андреевич, — тихо позвал Артамон. — Может, самовар поставить? Чтоб барышни погрелись перед дорогой?

— Уже, — ответил я, кивнув в сторону кухни, откуда доносился запах свежего хлеба и топлёного молока. — Всё готово. Ступай, принеси. И вели Никодиму — пусть дорогу расчистит до самых ворот. Намело за ночь.

— Сделаю! — Артамон, довольный, что получил дело, метнулся прочь, едва не поскользнувшись на ледяной корке.

Двери конторы отворились, и на крыльцо вышли дамы. Савицкая, как и вчера, была подтянута и строга — ни тени сна на бледном лице, глазки ясные, колючие. Кожина выглядела более сонной, но увидев Артамона, который уже поднимался с чайником, быстро улыбнулась и поправила выбившуюся из-под платка прядь.

— Спасибо за гостеприимство, Александр Андреевич, — сказала Савицкая, кивая. — Век не забудем.

— Рад был гостям, — я слегка склонил голову, стараясь не хромать. — Как спалось?

— Отлично, — ответила Кожина, принимая у Артамона кружку. — Тепло, уютно. Давно я так не высыпалась.

Она отхлебнула чай, с наслаждением зажмурилась.

— А представление, — добавила Савицкая, — право слово, жаль, что такие таланты пропадают в глуши. Вы бы, Александр Андреевич, всё же подумали о гастролях. Многие бы дорого дали, чтобы такое увидеть.

— Подумаю, — ответил я уклончиво. — Но не обещаю.

Пока дамы допивали чай, я отошёл в сторону, где уже стоял Базиль. Начальник охраны был мрачен — то ли не выспался, толи злился, что кого-то надо куда-то отправлять.

— Василий Михайлович, — сказал я негромко, чтобы не слышали остальные. — Распорядись: двое твоих людей поедут с дамами.

Базиль поднял бровь.

— В Благовещенск? Зачем? Сами доедут, вон какие кучеры бравые.

— Кучеры — не охрана, — возразил я. — Дорога дальняя, мало ли что. Да и волки, говорят, шалят. Отправь двоих, надёжных. Пусть проводят до самого города.

— Рино? — спросил Базиль.

— Рино пусть остаётся — он при тебе нужен. А вот Митьку и Еремея можно. Они мужики крепкие, бывалые, с оружием управляются. Пусть сядут в наши сани — и до Благовещенска сопровождением.

— Понял, — кивнул Базиль и тут же добавил: — А назад как?

— А назад пусть по морозцу и скачут на следующий день. В городе пусть задержуться — дело есть.

— Какое?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— У Решникова медикаменты кончаются. Он ещё на той неделе говорил — надо бы йоду, хлороформу, перевязочного материала. И ещё кое-что по мелочи. Пусть твои парни заедут к нему в лазарет, спросят список. Со списком — в город, в аптеку. Купят, что скажут. Потом — в форт, — Я вдруг задумался. — Хотя, знаешь… Я передумал.

— Что? — начальник охраны насторожился.

— Я сам поеду, — сказал я, глядя куда-то в сторону, на заснеженную дорогу, уходящую за ворота форта. — Сам куплю все необходимое. А твои люди со мной пусть тоже едут, сопровождением.

Базиль уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Александр Андреевич, вы? В город? Зачем? У нас дел — невпроворот. И нога у вас…

— Нога — моя забота, — перебил я жёстко, не давая ему договорить. — А дел не так уж и много. Какие дела зимой? Сам же знаешь — стоим, добычи нет.

— Но…

— Базиль, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Это не обсуждается. Ты остаёшься за старшего. Следи за порядком, за шлюзами, за мастерской. Степану скажи, чтобы без меня ничего не начинали. Я дня на два, не больше. В городе кое-какие дела надо уладить.

Базиль хотел ещё что-то возразить, но, увидев моё лицо, сдался. Вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, хозяин. Но парней я с вами всё равно отправлю. Мало ли что. А сами — с Богом. Только вертайтесь быстрее.

— Вернусь, — пообещал я, хлопнув его по плечу. — Не в первый раз.

— И оружие возьмите.

— Конечно возьму!

Я не сказал ему, зачем мне в город на самом деле. Не сказал, что хочу увидеть Елизавету Петровну. Что сердце, проклятое, ноет по её серо-зелёным глазам, по лёгкой усмешке, по тому, как она поправляет прядь волос, когда говорит о делах. Базиль человек надёжный, но эти мысли — мои. И делиться ими я не собирался.

— Собирай парней, — сказал я уже другим, деловым тоном. — И вели дамам, что я еду с ними. Пусть не удивляются.

— Сделаю, — кивнул Базиль и, качая головой, пошёл к казарме.

А я остался стоять на крыльце, глядя на тающий в тумане след саней, и думал о том, что, может быть, в этот раз повезёт чуть больше, чем в прошлый. Или хотя бы не случится ничего дурного.

Базиль хмыкнул, козырнул и пошёл отдавать распоряжения. Я вернулся к дамам.

Дамы, узнав, что я еду с ними, удивились, но, кажется, обрадовались. По крайней мере, Кожина — точно. Она даже захлопала в ладоши, как девчонка, и воскликнула: «Ах, вот славно-то! А то всю дорогу с этими мрачными копытами — одно расстройство!» Савицкая лишь поджала губы, но глаз её блеснул с удовлетворением.

— Что же вас, Александр Андреевич, в городе так ждет, что вы вдруг сорвались? Или кто? — спросила она с лёгкой усмешкой.

— Дела, — отмахнулся я. — Тем более, мои люди всё равно едут, а я заодно. Не пропадать же добру.

В сани сели втроём: дамы сзади, укрывшись поверх шуб тёплыми пледами, я — рядом с кучером, чтобы не стеснять их своим присутствием. Митька и Еремей, мои охранники, двинулись на вторых санях позади, с ружьями наготове — на всякий случай.

Трогаться решили сразу, не дожидаясь, пока рассеется туман. Дорога была знакомая, но зимой она меняется — её заносит, петляет, прячет под снегом ухабы и коряги. Кучер, пожилой мужик с рябым лицом и цыганскими серьгой в ухе, правил лошадьми умело, но осторожно — не гнал.

Первая верста далась легко. Сани скользили по накатанной колее, полозья поскрипывали, лошади фыркали, выбрасывая облачка пара. Дамы молчали, глядя по сторонам. Тайга стояла белая, пушистая, искристая на солнце. Где-то вдалеке стучал дятел, перекликались синицы.

— Красота-то какая, — прошептала Кожина, высовывая нос из-под пледа.

Савицкая промолчала, но я заметил, как её глаза задержались на одной из сопок, залитой утренним светом.

На пятой версте началось бездорожье. Тропа, по которой мы ехали, сузилась, снег стал глубже. Кучер чертыхнулся, натянул вожжи.

— Придётся объезжать, барин. Там, впереди, поваленные деревья — бурелом. Не проехать.

— Объезжай, — кивнул я.

Мы свернули влево, в лес. Сани заскрипели, зарылись в сугроб. Лошади напряглись, вытягивая нас.

— Ох, Господи! — причитала Кожина, хватаясь за борт. — Упадём же!

— Не упадём, — буркнул кучер и хлестнул лошадей.

Сани выскочили на плотный наст, но ненадолго. Через сотню саженей путь преградил замёрзший ручей, покрытый буграми льда. Переезжать его было рискованно — можно сломать полозья.

— А ну, мужики! — крикнул я Митьке и Еремею. — Спешивайтесь! Подложите лапнику, чтоб мягче было.

Парни спрыгнули в снег, наломали еловых веток, набросали их на лёд. Дамы, зябко кутаясь, наблюдали за ними из саней.

— И часто у вас так, Александр Андреевич? — спросила Савицкая, когда мы перебрались через ручей.

— Как повезёт, — ответил я, отряхивая снег с шапки. — Зимой дороги — одно мучение. Летом легче, но летом другая напасть — гнус, жара, дожди.

Переправившись через ручей, мы снова выехали на тропу, но она привела нас к замёрзшему болоту. Лёд был ненадёжным, кое-где проступала тёмная вода.

— Ну, вот, — устало сказал кучер, останавливая лошадей. — Дальше не проехать. Придётся круг давать, через Рыжую падь.

— Далеко? — спросил я.

— Версты три, не меньше.

— Объезжай.

Мы двинулись в обход, петляя между замшелыми валунами и чахлыми берёзками.

— Александр Андреевич, — неожиданно спросила Кожина, — а вы в Благовещенске-то надолго?

— Не знаю, — честно ответил я. — На день, на два. Дела.

— А к кому, если не секрет? — спросила Савицкая, и в её голосе послышалось лёгкое любопытство.

— К знакомым, — уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности.

Дамы переглянулись, но расспрашивать не стали.

К полудню мы добрались до Рыжей пади — длинной, заснеженной лощины, окаймлённой скалистыми гребнями. Здесь ветер дул сильнее, сдувая снег с вершин и занося им тропу. Лошади устали, шли медленнее.

— Давай, родимые! — подбадривал их кучер. — Ещё немного — и тракт.

— Тракт? — удивился я. — Мы разве на тракт выедем?

— А то! — кучер усмехнулся. — Знамо дело, выедем. Там уж дорога наезженная, до самого города.

Это интересно. Нужно будет запомнить, про такой маршрут я еще не слыхивал, да и на карте он не помечен. Удобно будет. И путь короче.

Последние версты дались тяжело. Дамы замолчали, притихли. Кожина задремала, положив голову на плечо подруги. Савицкая смотрела вперёд, не отрываясь, и я вдруг поймал себя на мысли, что в этом взгляде есть что-то детское, почти беззащитное.

Когда ближе к вечеру вдали показались первые дома Благовещенска, я облегчённо выдохнул.

— Ну вот, — сказал я, оборачиваясь к дамам. — Приехали.

Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу.

— Спасибо за компанию, Александр Андреевич, — сказала Савицкая.

— Не за что, — ответил я. — Это вам спасибо, что не бросили в пути.

Кожина проснулась, зевнула и посмотрела по сторонам:

— А где это мы?

— В городе, — ответил я. — Приехали.

Она улыбнулась, поправила платок и сказала:

— А хорошо, что вы с нами поехали. А то скучно было бы.

— Да уж, — поддакнул кучер, сворачивая на улицу Петербургскую. — Без барина вовсе несподручно. Он и мужиков поднатаскал, и дорогу знает.

Сани остановились у ворот большого дома.

Я помог дамам выйти, попрощался.

— Заезжайте, если будете в городе, — сказала Кожина.

— Обязательно, — пообещал я.

Савицкая лишь кивнула.

Сани отъехали.

Я посмотрел вслед, потом повернулся к Митьке и Еремею.

— Ну что, ребята, вначале заедем в аптеку, прикупим все по списку, еще не стемнело, должны успеть. Или вот что. Вот вам деньги, езжайте сами в аптеку.

— Сами?

— Сами. Прикупите все по списку, а потом в гостиницу, номер снимете. Сильно не шикуйте, без излишков. Справитесь?

— Конечно справимся, Александр Андреевич, — ответили они хором.

* * *

Я свернул в знакомый переулок.

Фонари здесь горели редко, и я двигался почти наощупь, придерживаясь рукой за шершавые бревенчатые стены. Снег поскрипывал под ногами, мороз пощипывал щёки, но внутри, под тулупом, было жарко — от быстрой ходьбы, от волнения и от нелепой, почти мальчишеской надежды, что она окажется дома.

Дом стоял на отшибе, с закрытыми ставнями, заметённый сугробами почти до крыльца. Я поднялся на крыльцо, постучал — негромко, условным стуком: два коротких, один долгий.

Дверь открыла Алевтина, та же суровая женщина в чёрном платье и белом чепце. Узнала меня не сразу — вгляделась, нахмурилась, потом, кажется, вспомнила, молча посторонилась и кивнула в глубь коридора.

— У себя, — сказала она негромко, без лишних вопросов.

— Благодарствую, — я скинул тулуп, повесил на вешалку, стряхнул снег с сапог и шапки.

Алевтина ушла в свою каморку, громыхнув задвижкой. Я прошёл по коридору, знакомому до последней половицы, и остановился у двери.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я постучал.

— Войдите, — раздался из-за двери ровный, спокойный голос.

Я толкнул дверь, переступил порог.

В комнате было тепло. Свечи горели в золочёных подсвечниках, отбрасывая на стены танцующие тени.

Она стояла у окна, спиной ко мне, закутанная в тёмно-синюю шаль. Услышав шаги, обернулась.

— Александр Андреевич, — в её голосе удивление, смешанное с чем-то ещё — я не сразу понял, с чем. — Вы ли это? В такую погоду — и в город?

— Дела, Елизавета Петровна, — я остановился у порога, не решаясь подойти ближе. — Важные.

— Дела? — она улыбнулась. — Только ли дела?

Глаза её, серо-зелёные, с длинными ресницами, смотрели на меня в упор, и я почувствовал, как что-то переворачивается в груди.

«Спокойно, — сказал я себе. — Ты не мальчишка».

— И дела, и не только, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. И вдруг сам от себя не ожидая вдруг выпалил: — Соскучился.

— Соскучились? — она подошла ближе, и я уловил запах её духов — жасмин, лаванда, что-то ещё. — Смелое заявление.

Я выругался про себя. Не нужно было этого говорить. «Соскучился»! Ну что за глупые детские словечки?

Елизавета Петровна не из тех девушек, кого проймешь такими фразочками. «Соскучился»… Тьфу! Позор.

— Вы, Александр Андреевич, в последнее время только и делаете, что рискуете, — улыбнувшись, произнесла девушка. — То с хунхузами, то с казаками. А теперь — зимняя дорога через тайгу. Не боитесь?

— Не боюсь.

— Не обманывайте. Садитесь, — она кивнула на диван, сама устроилась напротив, в кресле, поправила шаль. — Рассказывайте. Что у вас случилось? Ведь не просто же так приехали.

Я сел.

— Да ничего особого не случилось. Скучно стало. Зима, добычи нет, сами знаете. А еще лекарства закончились. Вот решил проветриться, до города съездить.

— А сами — ко мне? — вновь улыбнулась Елизавета. И увидев мое смущение, спросила: — Впрочем, гостям я рада, тем более таким. У меня наливка вишневая есть, будете?

— Буду, — кивнул я.

Согреться и в самом деле хотелось.

— Вы уж извините, у меня рюмочек нет, только вот… — девушка смущенно протянула мне стакан.

— Ничего страшного. Я к посуде не привередлив.

Я взял стакан, сделал глоток. Вкус был приятным — сладким, с лёгкой кислинкой, и на душе стало чуть теплее.

Елизавета села рядом, на диван.

— Расскажите про ваш форт, — попросила она. — В частности, про театр.

— О, а вы про него знаете?

— Конечно! Ходят слухи по городу. Я про выступления, которые с помощью тени показывают читала в книгах, но вот живьем не видела.

— Вам бы понравилось, — я отставил стакан. — Приезжайте? Я все организую.

Я не рассчитывал, что она согласиться, но Елизавета Петровна оживилась, просила:

— Правда?

— Правда. К нам уже начинают зрители ездить. Их, кстати, и провожал попутно сегодня.

Я коротко рассказал Елизавете Петровне про Савицкую и Кожину.

— Марья Ивановна⁈

— Она вам знакома?

— Конечно! Известный человек в городе, между прочим. Театрал. И если уж ей понравилось, человеку с безупречным вкусом…

— Так что, приедете? Я вас приглашаю.

Елизавета чуть задумалась, потом широко улыбнулась, кивнула:

— Приеду!

* * *

Я проснулся от стука — Митька уже поднялся и гремел чайником в коридоре. За окном было серо, но небо казалось тяжелым, будто налитым свинцом. Холодный ветер бросал в стекло снежную крупу, и где-то вдали, за крышами домов, слышался глухой, нарастающий гул. Поземка.

— Александр Андреевич, вставайте! — донеслось из-за двери. — Просили разбудить вас.

Я сел на кровати, потер лицо. Нога ныла — вчерашняя прогулка по городу и вечерний разговор дали о себе знать. Но в груди было легко. Вчерашний вечер согревал лучше любого тулупа. Елизавета, её улыбка, её голос — всё это осталось со мной, как маленький огонек в темноте. А самое главное — согласилась приехать в гости! Надо бы организовать все на высоком уровне. Уборочку организовать, комнату для Елизаветы Петровны выделить, что-то с угощениями придумать. В общем, дел много.

«Спокойно, — сказал я себе, поднимаясь. — Не отвлекайся. Ты не мальчишка».

Я быстро умылся, оделся, проверил револьвер и вышел в коридор. Митька уже стоял у двери, в тулупе, с ружьем за спиной. Еремей тащил мешки с покупками — лекарства, перевязочный материал, пластыри, бинты.

— Всё собрали? — спросил я.

— Всё, — ответил Еремей. — Аптекарь даже скидку дал, когда узнал, что для прииска. Сказал — и вам, мол, здоровья.

— Добрый человек, — буркнул я, накидывая тулуп. — Выезжаем.

За воротами Благовещенска ветер усилился. Он дул с севера, наметая поземку и сбивая её в колючие струи, которые хлестали по морде лошадей и резали лица. Кучер — на этот раз Митька, — натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и сани выехали на тракт.

Я подумал о том, чтобы переждать непогоду, но Еремей сказал, что ближе к полудню все должно успокоиться. Да и я, признаться, оставаться лишний день в городе не хотел — хотелось поскорее уже начать приготовления к приезду Елизаветы, который мы запланировали на начало следующей недели.

Отъехали от города и ветер и в самом деле стих.

Первые две версты дались легко. Дорога была еще чистой, санный след заметен лишь наполовину, но видимость оставалась сносной. Я оглянулся на город, который начал таять за снежной пеленой, и поймал себя на мысли, что не хочу уезжать. Что хочу вернуться на ту квартиру, постучать в дверь, увидеть ее снова. Увидеть её — и сказать то, что не сказал.

«Не смей, — сказал я себе. — Ты туда не за этим приехал».

Митька что-то крикнул, и я отвлекся на дорогу. Впереди, в низине, начало темнеть. Ветер вновь поднялся, стал сильнее, завывал в кронах сосен, срывая с них шапки снега и швыряя их в сани.

— Ну и погодка, — проворчал Митька, кутаясь в воротник. — Не к добру.

— Не каркай, — отозвался Еремей. — До Рыжей пади доедем — там утихнет.

Но не утихло.

* * *

За Рыжей падью началось то, что в этих краях называли «белой мглой». Метель обрушилась сразу, без всяких прелюдий. Ветер взвыл так, что лошади шарахнулись в стороны, и Митька с трудом удержал их.

— Держитесь! — крикнул он, натягивая вожжи. — Не вижу дороги!

Я вцепился в борт саней. Снег полетел в лицо. Видимость упала до нуля — в пяти шагах ничего не было видно, только белая крутящаяся стена.

— Возвращаемся? — крикнул Еремей, пригибаясь от ветра.

— Некуда! — рявкнул Митька. — Сейчас обратно — ещё хуже замело!

— Тогда куда⁈

Я привстал, вглядываясь в снежную кашу. Где-то там, впереди, должен был быть лес. Деревья, хоть какая-то защита от ветра.

— В лес, — сказал я, перекрывая вой метели. — Держи левее! Там сосняк должен быть!

Митька молча дернул вожжи, и сани покатили влево, медленно, тяжело, пробиваясь через сугробы, которые намело за считанные минуты. Лошади шли с трудом, храпели, увязая по брюхо в снегу.

Ветер швырял в нас колючие струи, и мороз становился таким, что дышать становилось больно. Я чувствовал, как нога начинает звенеть от холода, как мышцы стягиваются, и в который раз выругался про себя.

«Ещё не хватало, чтобы я здесь околел».

Сани врезались в ствол — глухо, с треском. Лошади заржали, рванули, но Митька удержал их.

— Приехали, — выдохнул он, спрыгивая в снег. — Лес.

Мы забрались глубже, под защиту сосен. Здесь ветер был не таким сильным, но снег все равно валил — не косо, а почти вертикально, засыпая все вокруг. Митька и Еремей начали распрягать лошадей, набрасывать на них попоны, чтобы не замерзли.

Я выбрался из саней, нащупал под ногами твердое. Снегу было по колено. Вокруг — только сосны, снег и белая, беззвучная пустота. Метель накрыла нас полностью.

— Не видно ничего, — сказал я, обращаясь скорее к себе. — Ни дороги, ни неба.

— Ни хрена не видно, — подтвердил Еремей, стряхивая снег с шапки. — Надо ждать, пока переметет.

Я не стал спорить. Мы развели костер — с трудом, потому что дрова были сырыми, но кое-как получилось. Уселись вокруг огня, вглядываясь в стену снега. Лошади стояли рядом, прижавшись друг к другу, и иногда вздрагивали от порывов ветра.

— Метель до утра не уймется, — совсем тихо вдруг произнес Митька, вглядываясь в снег.

— До утра… — эхом повторил Еремей. — До утра мы не протянем — околеем.

И словно в подтверждение его слов над нашими головами протяжно завыло.