— Ты думаешь, я приехал один? — спросил я.

Дьяков усмехнулся.

— С тобой только двое. И три полицейских внизу. Против моих двадцати.

— Ты забыл про Рино, — сказал я. — Который ускакал за подмогой час назад. Скоро тут будет толпа.

Я блефовал, но иного выбора у меня не было.

Лицо есаула дрогнуло. Всего на секунду. Потом он снова усмехнулся — но усмешка вышла натянутой, будто маска, которая вот-вот треснет.

— Брешешь.

— Проверь.

Дьяков побледнел. Пальцы его, лежавшие на эфесе шашки, побелели.

— Врёшь, Громов, — повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Не мог ты послать. Не успел бы.

— А я и не посылал, — сказал я. — Рино уехал в город, за подмогой, ещё до того, как мы сюда приехали. Потому что я предполагал, что ты здесь будешь. Или не ты — так твои люди. Так что я заранее подсуетился.

Дьяков не ответил. Пристально посмотрел на меня. В его глазах — маленьких, глубоко посаженных — что-то менялось. Злоба уступала место чему-то другому. Страху?

— А ты, Громов, не так прост, как я думал, — тихо сказал он. — Я тебя за купца держал. За торгаша. Который бумажки только умеет подписывать да мужиков считать. А ты… — он помолчал, — воюешь. И воюешь умело.

— Я не воюю, — ответил я. — А просто защищаюсь.

— Защищаешься? — Дьяков шагнул ко мне. Базиль напрягся, но я поднял руку — не лезь. — Ты, Громов, на чужой земле встал. На казачьей. На нашей. И называешь это «защитой»?

«Ага, знакомый типаж, — улыбнулся я. — Корпоративный рейдер из девятнадцатого века!»

— Земля — казённая. Я её арендовал по закону.

— Закон! — Есаул сплюнул. — Закон для вас, для пришлых, писали. Чтоб нашу землю расхватывали. А мы, казаки, здесь веками живём. Мои деды здесь границу стерегли, от хунхузов и маньчжуров берегли. Кровью землю поливали. А теперь приходит какой-то купчишка, бумажку показывает — и всё, земля его? Не по-людски это, Громов. Не по-божески.

— А нападать на мой прииск, жечь штабеля, подсылать убийц — это по-божески? — спросил я. — Девок воровать, в заимке держать — это по-казачьи?

Дьяков дёрнулся, будто я ударил его. Лицо исказилось.

— Девки сами пришли, — сказал он глухо. — Я их не крал. А Короста… Короста — наймит. Я его не за убийство нанимал, за другое. Что он там учудил — без меня.

— Ты за всё в ответе, — сказал я. — Ты — старший.

— Старший, — горько усмехнулся Дьяков. — Старший, который ничего не может. Который смотрит, как его станицу разоряют, как мужики из губернии приезжают и лучшие земли забирают. А ему, казаку, — жалкие клочки, где и лошадь не развернётся.

Он помолчал, потом заговорил снова — тихо, почти шёпотом.

— Ты не знаешь, Громов, каково это. Когда твою землю отдают торгашам. Когда ты должен кланяться каждому чиновнику, каждому писарю, чтобы тебе оставили кусок, на котором твои предки жили. Когда твоя станица смеётся за спиной: «Есаул наш испугался, купца боится».

Он посмотрел на меня. В глазах его горел огонь.

— А на том берегу, — он кивнул в сторону окна, — китайцы. Хунхузы. Они тоже ждут. Только и смотрят, когда мы ослабеем. Чтобы прийти и забрать всё. И что останется? Ничего. Пустое место. И никто не вспомнит, что здесь, на этом месте, казаки стояли. Сто лет стояли. Двести.

— Я не враг тебе, Дьяков, — сказал я. — Я не пришёл отнимать у тебя землю. Я пришёл работать.

— Работать! — он рассмеялся — невесело, жёстко. — Твоя работа — наша смерть. Потому что, пока ты здесь сидишь, золото моёшь, ты — как кость в горле. Тебя видят другие. И думают: «А что, можно. И Громов смог, и мы сможем». И придут. И пойдут. И не останется земли казачьей. Совсем.

Он замолчал. За окном вновь послышались голоса — перекликались и смеялись казаки.

— Так что, Громов, — Дьяков выпрямился, поправил ворот мундира, — не надейся на подмогу. Форт твой далеко. А казаки мои — здесь. И если ты думаешь, что я боюсь твоих полицейских или твоих циркачей, то ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь, — сказал я. — Я знаю, что ты не боишься. Но ты и не победишь.

— Это мы ещё посмотрим.

Он сделал шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до трёх шагов. Я не отступил. Удивительно, но есаул не боялся оружия в моих руках. Неужели отчаялся настолько, что потерял страх? Если так, то тогда нужно быть предельно осторожным. Такой может и в самоубийственную атаку ринуться.

— Знаешь, Громов, — сказал он вдруг, — а я ведь тебя уважаю. Ты — мужик. С тобой можно говорить по-мужски.

— Ну так и говори.

— Я предлагаю тебе бой, один на один. Здесь и сейчас. Без казаков, без твоих людей, без полиции. Никого. Только ты и я.

— Что за бред? — не выдержал Базиль, делая шаг вперёд. — Александр Андреевич, не слушайте его. Он…

— Заткнись, циркач, — бросил Дьяков, не глядя на него. — Я с твоим хозяином говорю.

Он посмотрел на меня.

— Ну, что скажешь?

— На что спор? — спросил я.

— Если я побеждаю — ты уходишь с амурской земли. Навсегда. Форт мой. Золото моё. Люди твои могут идти с тобой или оставаться — их воля.

— А если я побеждаю? — спросил я.

Дьяков усмехнулся.

— Если ты побеждаешь — я ухожу. В отставку. Подальше отсюда. В Петербург, в Москву — куда глаза глядят. И больше ты меня не увидишь.

— А казаки?

— Казаки уйдут со мной. Все, кто здесь. И больше ни мои, ни чужие к твоему форту не подойдут. Слово казачье.

— А оно чего-то стоит? — спросил Базиль.

Дьяков медленно повернул голову, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Моё слово, циркач, стоит больше, чем твоя жизнь. Так что помолчи.

Он снова посмотрел на меня.

— Ну, Громов? Идёшь?

Я молчал. Посмотрел на него. На его руки — жилистые, сильные, со следами старых шрамов.

«Силен, собака! Такого не просто будет победить».

— Зачем тебе это? — спросил я. — Ты мог бы просто приказать казакам расстрелять нас.

— Мог бы, — согласился Дьяков. — Но ты — не их добыча. Ты — моя. И я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты поймёшь, что проиграл. Дело чести. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Есаул сильно потерял в авторитете перед своими казаками, когда прилюдно наехал на мой Форт и потерпел громкое фиаско. Да, расстрелять нас можно было бы, силы не равны. Но это только ухудшило бы и без того пошатнувшийся авторитет вожака. Сейчас с помощью этого поединка он хотел вернуть свое уважение. Поэтому и казаков нагнал сюда, чтобы все видели.

— Александр Андреевич, — сказал Базиль тихо, почти умоляюще, — не надо. Мы выйдем отсюда. Вместе. Я…

— Помолчи, Базиль, — сказал я, не оборачиваясь.

Я снял сюртук, отдал ему. Потом размял шею.

— Нож? — спросил я.

— У каждого по ножу, — сказал Дьяков, доставая из ножен короткий кинжал с тёмной рукоятью. — И шашка. Честный бой. Как казаки бьются.

— У меня нет шашки, — сказал я.

— Возьми у своего человека, — Дьяков кивнул на Базиля. — Я видел, он носит.

Базиль достал свою шашку, протянул мне рукоятью вперёд. Я взял.

— Александр Андреевич, помните чему я вас учил, там, в Форте? Слева, обманка и удар! Вес распределяете равномерно, на замах времени не тратьте. И в ближний бой сильно не заходите, — торопливо зашептал Базиль.

Я кивнул. Потом повернулся к есаулу, спросил:

— До первой крови?

Дьяков покачал головой.

— До смерти, Громов. Потому что один из нас сегодня должен уйти. А другой — остаться. Так решила судьба. Ну так что, согласен?

А вот такого поворота я не ожидал.

— До смерти⁈ Ты что, на преступление меня толкаешь?

Есаул рассмеялся.

— Слишком ты самоуверенный, барин. Думаешь победишь меня? Это вряд ли. Ну так что ответишь? Али струсил?

Вот ведь черт косматый! Подловил. Отступать было некуда.

— Согласен, — сказал я. — Но с одним условием.

Дьяков не успел улыбнуться.

— С каким?

— Мы будем драться при твоих казаках. При всех. И ты при них повторишь свои условия.

Лицо есаула вытянулось.

— Зачем? — растеряно спросил он.

— Затем, — сказал я, не отводя взгляда, — чтобы твои люди слышали. Чтобы они знали: если ты проиграешь — то они уйдут. И никто, слышишь, никто больше не посмеет сунуться в мой форт.

— А если я выиграю? — тихо спросил Дьяков.

— Я сам прикажу своим людям сдать оружие. И форт перейдёт тебе. При всех. При твоих казаках. И при моих.

— Ты с ума сошёл, — сказал Базиль за моей спиной. — Александр Андреевич, это… безумие!

Дьяков молчал. Смотрел на меня. В его глазах — тяжёлая, мутная работа. Он понимал, что я делаю. Он понимал, что если откажется — потеряет лицо перед казаками. Скажут: «Есаул наш струсил, купца побоялся». А если согласится — поставит на кон всё. Не только свою жизнь, но свою репутацию.

— Боишься, Громов? — спросил он, пытаясь взять инициативу.

— Ты будешь продолжать идиотские вопросы задавать или ответишь наконец? Согласен?

Он вздрогнул, как от пощёчины.

— Хорошо, — ответил есаул глухо. — Будь по-твоему. Ступай во двор. Я сейчас выйду.

— Нет, — сказал я. — Мы выйдем вместе. И ты объявишь своим людям. При мне.

Дьяков усмехнулся — но усмешка вышла кислой.

— Не доверяешь, Громов?

— А ты бы на моём месте доверял?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Идём.

Дверь распахнулась. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Во дворе, у крыльца, стояли казаки — две дюжины, не меньше. В синих чекменях, в папахах, с шашками на боку. Кто-то держал лошадей под уздцы, кто-то просто стоял, опершись на винтовки. В свете фонарей их лица казались высеченными из камня.

«Сильная армия, ничего не скажешь. Такую ораву просто так не победим».

Базиль едва слышно присвистнул. Кажется, он только теперь осознал масштаб ситуации и то, что у меня на самом деле не было выбора насчет драки. А так хоть время можно оттянуть, пока другой план не придумаем.

Увидев Дьякова, казаки замерли. А увидели меня — напряглись. Руки потянулись к оружию.

— Спокойно! — рявкнул есаул, поднимая руку. — Никому не стрелять. Это приказ.

Казаки замерли, но не расслабились. Я почувствовал на себе десятки глаз — злых и настороженных.

Из дома вышли Базиль, Рино, полицейские. Лулу и Пелагею оставили в комнате — нечего им на морозе стоять.

Дьяков поднялся на крыльцо, повернулся к казакам.

— Казаки! — голос его прозвучал гулко, раскатисто, как выстрел. — Слушай мою команду!

Станица замерла.

— Сегодня я, есаул Амурского казачьего войска Дьяков, бьюсь с купцом Громовым. Один на один. На шашках и ножах. До смерти.

По рядам прошёл шум. Казаки переглядывались, кто-то выругался, кто-то перекрестился. Полицейский, стоящи позади, начал что-то бубнить, но кто-то из казаков ткнул ему в бок гардой шашки и тот сразу же затих.

— Если я проиграю, — голос Дьякова чуть дрогнул, но он взял себя в руки, — то мы уходим с этой земли. Навсегда. Никто из вас — слышите, никто! — не имеет права возвращаться к форту Громова и трогать его людей. Клянусь крестом и казачьей честью.

Тишина стала звенящей.

— А если мы победим? — крикнул кто-то из задних рядов.

Дьяков обернулся на меня.

— Тогда, — сказал я, выходя вперёд, — форт переходит к есаулу.

Казаки зашумели громче. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то, наоборот, засомневался.

— Тихо! — рявкнул Дьяков. — Круг!

Казаки, повинуясь команде, начали расходиться, освобождая пространство. Образовался неровный круг.

— Вот, возьми, — шепнул мне Базиль, протягивая нож.

Я взял оружие, спрятал за пояс. С трудом подавил тряску в руках. Вот ведь черт! Волнуюсь! Впрочем, не удивительно. Никогда мне еще драться в смертельном поединке не приходилось.

Я сделал шаг вперед и в этот миг, как назло, левая нога отозвалась тупой, ноющей болью.

Что⁈ Только не сейчас!

Кольнуло и стянуло так, что я невольно поморщился. Видимо на холоде, в момент предельного напряжения, старая травма дала о себе знать.

«Это даже и не моя травма!» — злобно подумал я. Не я ее получил, а тот, старый Громов. А теперь погибать из-за нее мне. Но сдаваться я не собирался.

Я едва заметно перенёс вес на правую ногу. Левую попытался размять. Холод пробирался сквозь сапог, ногу словно скручивало изнутри. Я стиснул зубы. Не от холода — от досады. Все планы, вся подготовка, уроки Базиля — всё к черту, если в решающий момент тело скажет «нет».

Взглянул на Дьякова. Тот стоял напротив, хищно улыбаясь, и медленно, с наслаждением, вытаскивал шашку.

Боль не уходила. Она пульсировала в такт сердцу, напоминая о себе.

— Выходи, Громов, — сказал Дьяков, спускаясь с крыльца. — Докажи, что твоё слово чего-то стоит.

Я шагнул в круг. Снег захрустел под ногами. Базиль хотел идти следом, но я остановил его:

— Стой там. Это моё дело.

— Александр Андреевич…

— Я сказал — стой.

Он остался у крыльца. Белый, как мел, сжимая рукоять револьвера.

Я вышел на середину круга. Дьяков — напротив, в трёх шагах. Глаза его горели. Не злобой уже — азартом.

— Хорошо, Громов, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Ты не трус. Это я признаю.

— Спасибо и на том, — ответил я.

Он усмехнулся. Вытащил шашку. Нож — из сапога.

— Готов?

Я достал шашку, взвесил в руке. Тяжёлая. Не моя. Но другого нет.

— Готов.

— Тогда — с Богом.

И шагнул навстречу.

* * *

Я едва успел поднять шашку — клинок Дьякова просвистел в миллиметре от моего виска. Я отпрыгнул, но есаул контратаковал, не давая мне опомниться. Его удары оказались тяжёлыми, рубящими. Чувствуется опыт и звериная злоба человека, который рубился не на дуэлях, а в настоящих схватках.

Сталь звякнула о сталь. Искры брызнули в темноту.

— Ай да Громов! — крикнул кто-то насмешливо из казаков. — Держись, барин!

Я не ответил. Все силы ушли на то, чтобы не пропустить удар. Ноги скользнули по утоптанному снегу.

Дьяков продолжил наседать, заставляя меня отступать и отступать к краю круга. Я бы смог отбить атаку, но нога… Она словно стала деревянной, боль сковала мышцы.

— Куда, Громов? — он усмехнулся, рубанул сверху вниз. Я едва ушёл в сторону, и клинок вонзился в снег, взметнув белую пыль. — Не прячься!

Он достал нож — короткий, тёмный, с вытертой до блеска рукоятью.

— А теперь — по-серьёзному!

Я сделал выпад. Он отбил — и кончик его шашки полоснул меня по плечу. Я не почувствовал боли — только горячую, липкую струю, потекшую под рубаху.

— Первая кровь, — усмехнулся Дьяков. — Сдавайся, Громов. Жив останешься.

— Не дождёшься, — выдохнул я и бросился вперёд.

Коротко, резко, без замахов, экономя силы. Дьяков отступил, удивлённый моим напором. Клинки вновь звякнули.

Дзинь!

Есаул споткнулся о корягу, занесённую снегом. Я рванул, занеся шашку для решающего удара, но есаул оказался быстрее. Он подсек меня, и я рухнул на спину, больно ударившись копчиком. Клинок вылетел из руки, ушёл в сугроб. В левой ноге растеклась нестерпимым жаром боль. У-ух! Аж дыхание схватило.

— Хозяин! — закричал Базиль.

— Стоять! — рявкнул я, не глядя на него.

— Вставай, Громов, — рявкнул есаул. — Не хочу резать лежачего. Не по-людски.

Но это был не жест доброй воли — Дьяков просто был далеко от меня и все равно не успел бы подскочить, чтобы добить. Поэтому при всех и сыграл такого благородного воина.

Я поднялся. Нашёл шашку в сугробе. Пальцы онемели, плечо горело, но я сжал рукоять.

— Хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты умрёшь, — процедил есаул, криво ухмыльнувшись.

И вновь атаковал.

Удар был страшным. Есаул целился в голову, я едва успел подставить клинок, и его шашка, скользнув по моей, ушла в сторону. Я рванул вперёд, ударил рукоятью в лицо — Дьяков мотнул головой, из разбитой брови потекла кровь.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Громов. Так и надо!

Он улыбнулся. Кровь залила глаз, но он продолжал улыбаться звериной, бешеной улыбкой.

— Некуда бежать, Громов.

— А я и не бегу.

Я бросил шашку, тяжелая она, неудобная, не под мою руку.

Дьяков опешил. Замер на секунду — и этого мгновения мне хватило.

Я схватил горсть снега и швырнул в лицо противнику.

— Ах ты сука! — заорал Дьяков, ослепленный. Шашка свистнула впустую.

Я нырнул под его руку, ударил ногой в бедро. Есаул взвыл, рухнул на одно колено, и я, навалившись, прижал его к земле. Выбил шашку.

— Экх! — только и успел выдохнуть Дьяков, пораженный моей прытью.

Я навалился грудью, прижал лезвие своей ножа к горлу противника.

— Всё, — сказал я, тяжело дыша. — Поединок закончился, есаул.

Дьяков замер, даже дышать перестал. Кровь тонкой струйкой стекала из рассеченной брови. Но глаза оставались ясными.

— Закончился, — повторил он хрипло, понимая горькую истину, что проиграл. — Режь, Громов. Ты победил.

Я медлил. Нож в моей руке дрожал.

— Режь, — рявкнул злобно Дьяков. — Чего ждёшь? По условиям — до смерти. Я проиграл. Значит, и мне — смерть.

Казаки молчали.

— Я не убийца, — сказал я тихо.

— Придётся стать, — усмехнулся Дьяков. — Таков бой.

— Не сегодня.

Я убрал нож.

Дьяков медленно поднялся. Пошатнулся — я подхватил его за локоть. Он оттолкнул мою руку.

— Зря, Громов, — сказал он. — Зря ты меня пожалел. Я бы тебя не пожалел.

— Знаю, — ответил я. — Но я — не ты. У нас был уговор. Ты проиграл, исполни свое слово.

— Я проиграл, — не хотя кивнул есаул. — По-честному. Казаки — свидетели. К форту твоему никто не сунется. Моё слово — крепкое.

— Слышали? — крикнул я, обводя взглядом круг. — Есаул признал поражение.

Казаки зашумели. Кто-то выругался, кто-то, наоборот, одобрительно закивал.

— Слышали! — ответил десятник, стоявший ближе всех.

— Тогда расходимся, — сказал я.

Но расходиться было рано.

Из темноты вдруг донеслось ржание коней, скрип полозьев, звяканье оружия.

— Кругом! Кругом становись! Не стрелять — это приказ! Без глупостей!

Казаки зашевелились, заговорили громче.

В свете фонарей из темноты выехали сани. В санях — человек в синей шинели с голубыми петлицами и красным кантом. Чёрная барашковая шапка с кокардой, серебристые погоны с четырьмя звёздочками в ряд. На поясе — шашка в ножнах, в правой руке — револьвер.

Позади саней — ещё четверо дюжих жандармов с винтовками.

Я узнал его. Штаб-ротмистр Ващенков. Тот самый, который допрашивал меня в жандармском управлении. Который строил из себя Шерлока Холмса.

Он спрыгнул в снег, поправил шинель, огляделся.

— Что здесь происходит? — спросил он строго. — Господин Громов, вы ранены? А это… — он взглянул на Дьякова, — это и есть есаул?

— Он самый, — сказал я. — Дьяков, Николай Семёнович.

— Дьяков, — Ващенков кивнул, достал из кармана бумагу. — Есаул Дьяков, вы арестованы. По поручению господина губернского прокурора и на основании ордера судебного следователя Пантелеева. Вам предъявлено обвинение в самоуправстве, разбое и превышении должностных полномочий.

Дьяков молчал. Смотрел на бумагу, на жандармов, на меня.

— Вы пойдёте со мной, — сказал Ващенков. — Без сопротивления. Иначе…

— Иначе? — усмехнулся Дьяков.

— Иначе еще и за неповиновение статью добавим!

— Лучше бы ты меня убил! — сквозь зубы прошипел мне есаул.

Дьякова связали и увели к кибитке.

Ващенков подошёл ко мне.

— Господин Громов, с вами точно все в порядке? — спросил он, глядя на моё плечо. — Кровь…

— Царапина, — ответил я. — Не страшно.

— А это кто? — он кивнул в сторону крыльца, где стояли, кутаясь в шубы, Лулу и Пелагея. — Господи… — лицо ротмистра вдруг залилось краской. — Мадемуазель! А вы-то тут каким боком?

— Каким надо, Александр Витальевич, — усмехнулась Лулу, укутываясь в шубу. — А вы, я вижу, не теряете времени. Уже и на заимку добрались.

— Дело, — ответил он, пряча глаза. — Служба.

— Служба, — она хмыкнула. — Ну, служите. А меня отпустите? Я замёрзла.

— Да-да, конечно… — он замахал руками. — Ревков! Назаренко! Сопроводите барышень в город. В пансион. К фрау Эльзе. И чтоб — без приключений!

Лулу взяла Пелагею под руку и, проходя мимо меня, прошептала:

— Спасибо, дядя Саша.

— Не за что, — ответил я.

Она ушла.

Я остался стоять посреди двора, прижимая руку к плечу, глядя на сани, увозившие Дьякова, на разъезжающихся казаков, на снег, который тихо падал сверху, заметая следы крови.

Подошёл Базиль.

— Александр Андреевич, — сказал он. — Вы как?

— Нормально, — ответил я. — Едем домой.

— В форт?

— В форт.

Я вернул парню нож, и не оглядываясь, пошёл к саням.