…Я проснулся от яростного стука. Кто-то так молотил в дверь, что тряслась вся моя фанза, или контора, как ее называли все.
— Что? Что случилось? — накинув армяк, я отворил дверь.
С утра было холодно, пришла зима — не успел оглянуться. Дела затянули.
— Александр Андреич, беда! — на пороге стоял Базиль Хватов, начальник охраны. — Вверх по реке горит что-то! Ветер дым тянет… Я вот думаю, не наш ли лес подожгли?
— Подожгли? Да кому надо-то? — я еще плоховато соображал спросонья, но все же вытащил из ящика стола верный «Смит-Вессон». — Впрочем… Поедем, поглядим! Может, и пуганем кого.
Базиль неожиданно улыбнулся и потеребил небольшие — щеточкой — усы:
— Я приказал готовить лыжи.
Лыжи… Да, как же быстро тут выпал снег, — отметил я про себя. Вроде осень стояла, а тут — бац! — и холодом потянуло, а потом уже и снег посыпал. Вот и зима вошла во свои владения.
— А еще за Иваном послал, — продолжил отчет Базиль.
Иван, да… Это правильно! Без эвенка в лесу трудновато.
— Чуть посветает, и выходим, — распорядился я. — Еще прихвати кого-нибудь из своих, с винтовками. Думаю, пару человек хватит.
На востоке небо уже сверкало зарницами. Начинало светать, и сквозь предутреннюю мглу проступали очертания форта — частокол, заснеженные избы, больница…
Эвенк уже ждал у ворот. Сидел на корточках, подвернув полы малицы, да курил свою носогрейку. Завидев меня, поздоровался:
— Ая энэнит! Добрый утро.
— Доброе, доброе…
Я подошел ближе, взяв воткнутые в снег лыжи — широкие, охотничьи, подбитые лисьим мехом. На крыльце показались люди — Базиль и двое его парней. Все — с винтовками системы Бердана, недавно принятыми на вооружение русской армии и именуемые в народе берданками. У меня — револьвер, у эвенка — охотничье ружьишко. В принципе, для мелкой стычки оружия хватало вполне…
— Однако, идем, хозяин! — докурив, эвенк с самым безмятежным видом поднялся на ноги.
— И куда ж мы пойдем? — спускаясь, негромко засмеялся Базиль. — Эвон, темень-то! Чуток выждать бы надо.
— Э-э, не надо, — Иван все с той же безмятежностью надел лыжи. — По реке пойдем — там уже видно. У нас говорят — работящий дрова рубит вечером, а ленивый — утром. Я вперэди пойду… Так, хозяин?
— Давай, распоряжайся…
Во всех таежных делах я полностью доверял эвенку, и тот ни разу не подводил. Вот и сейчас…
— За мной — ты, хозяин… Потом — вы, парни-лучи. И последним — Базыль-сонин.
Базыль-сонин — богатырь Базиль, так Иван звал начальника охраны.
Замерзший Амур, называемый китацами Хэйлунцзяном, встретил нас легкой поземкой и казавшейся нескончаемой снежной гладью. Спустившись с берега, мы пошли по санному пути, слегка занесенному снегом. Шли хорошо, быстро, лыжи скользили легко, лишь порывы ветра бросали в лицо колкую морозную пыль. Эвенк оказался прав — небо над головой быстро светлело.
Ага! Иван вдруг резко остановился. Закрутил головой, втянул носом воздух. Обернулся:
— Однако, рядом уже. Теперь лесом надо… И — тихо, тихо. На цыпочках.
Войдя в лес, мы заскользили меж высокими лиственницами и вскоре нырнули в кедровник. Я вдруг ощутил резкий запах гари!
Не говоря ни слова, Иван сдернул с плеча ружье. Базиль и его парни тот час же последовали его примеру. Я тоже вытащил револьвер…
Вот и гарь. Обгорелый штабель…
Наш штабель! Отборная лиственница, заготовленная для строительства пристани. Какая-то сволочь его нынче пожгла! Интересно, кто же? Казаки Дьякова? Хунхузы? Или пьяные спиртоносы? Те — не по злому умыслу, но…
— Нет никого! — быстро обследовав заросли, доложил Иван. — Однако, следы оставили.
— Так глянем!
— Да, глянем!
— Базиль, будь начеку! Мало ли.
Махнув рукой, я пошел следом за эвенком. Невдалеке, в ельнике, виднелись какие-то непонятные борозды.
— Лошади, да! — покивал Иван.
Я задумался:
— Понятно — лошади. А чьи? Хунхузы да староверы тоже на лошадях могут. Тем более — санный путь под боком.
— Нэ, не хунхузы… Лучи! Русские. Казаки!
Уверенно покивав, Иван поднял из снега окурок:
— Однако, папиросы, да-а! Хунхуз папирос курит не будэт. Они табак лучше купят, да.
— Согласен… Староверы, тем более, некурящие… Что ж, идем.
Я прихватил окурок с собой и показал Базилю:
— Что скажешь?
Уже стало светло, можно было разглядеть…
— «Самсон», — осмотрев и понюхав окурок, усмехнулся начальник охраны. — Второго класса папироски! Хорошие. Три копейки десяток. Казаки такие любят — шик! В городе покупают… Не рядовые, нет. Есаулы, хорунжие…
— Та-ак… Значит, все-таки, казаки… Чертов Дьяков! — я выругался. — Что-то наша жалоба медленно действует! Как-то он спокойно живет… Ничего! Поторопим! Ну, ведь надо же так напаскудить! И ведь не лень же! Это ж надо сюда прискакать…
— Думаю, на штабель они по пути наткнулись, — мотнул головою Базиль. — Случайно. Сейчас зима — рейды. Против тех же хунхузов. Совместно с китайской императорской армией. Ихнего губернатора тоже, видать, бандиты да разбойники достали! Или просто — приказ.
Сплюнув, я повернул голову:
— Вань… Как давно это все?
— Вечер. Подожгли и сразу ушли.
— На ночь-то глядя?
— А чего ж? — хохотнул Хватов. — Пустили впереди возок с фонарями — и гони себе!
— Сволочи… Ладно! Еще посчитаемся.
Хоть и звучало сие как-то по-детски, а все же я был прав. Никак нельзя было оставлять безнаказанным такое паскудное дело! Лиственница… Хорошие были бревна! А времени-то уже до лета осталось почти совсем ничего. Февраль подходил к концу!
Нынешняя зима выдалась не шибко морозной, хотя и ветреной, однако в фанзе своей я не мерз — хватало и очага. Поскольку зимой золотишко не мыли, я приступил к диверсификации: мужики охотились, заготавливали лес, мастерили. Вечерами играли в шашки, смотрели волшебные картины Ли Вэя. Ну и с попутными обозами, хаживали, так сказать, в «увольнение», в город. Редко, но хаживали. Я отпускал — не тюрьма же! В городе пили, конечно, да и по девкам… Бывало, и дрались. Однако, ни один в Благовещенске не остался — все возвращались в Форт. Ну, а куда им в городе-то идти? Разве что кто зазнобушку встретит… Так и тогда можно в Форте… так сказать — вахтой. Здесь и заработки, и еда, и самая настоящая больница — моя гордость! И знающий врач — Илья Фомич Решников, ссыльный народоволец-диссидент. Именно его трудами оправился от вырезанного аппендицита десятник Степан — моя правая рука на прииске. Вовремя спасли от сепсиса и Артамона… Видя такое дело, даже угрюмый увалень Федот по кличке Медведь, согласился на удаление грыжи! Теперь вот, выздоравливал, ходил на перевязки. Да что там говорить — Решников практически избавил китайцев от цинги и даже залечивал застарелый сифилис, так что люди Ли Вэя при встрече кланялись ему в ноги, словно какому-нибудь феодалу-мандарину!
По возвращению в Форт я отдал распоряжение готовиться к поездке в город. Нужно было отвезти фигурки Ли Вэя — заказчики уже заждались, пополнить запас соли, пороха и лекарств… Ну и еще я планировал кое-кого навестить. Не только по общественной надобности, но и по личной.
В поселении нынче было весело — заглянули «на огонек» охотники-промысловики, полдюжины человек с ружьишками, котомками, лыжами… И с городскими новостями! Вот уж даже мне было интересно послушать, за ужином в общей столовой!
— В газетах пишут, новую форму в полиции и в армии введут! — разводя руками, рассказывал рыжебородый охотник лет тридцати, судя по всему — тот еще балагур и поболтать великий любитель. Остальные как-то были молчуны… Зато этот!
— Форма в русском стиле! Ну, как крестьяне… Пристав наш, Иван Лукич, аж заколдобился! Так и сказал — мол, лучше уволюсь, а как мужик-лапотник ходить не буду!
— Эва как!
— А то!
Остальные «новости» были уже довольно тухлыми, прошлогодними — о строительстве храма Христа Спасителя в Москве и создании общества российских врачей все газеты уже давно написали. Что же касается событий местных…
— Хунхузов казачки громят, вместе с китайцами. Общая восковая операция, во как! А у нас в Благовещенске душегуб Ванька Короста с острога сбежал!
— Это который по весне две семьи вырезал? — басовито припомнил Степан.
— Он самый и есть!
— Так надо было сразу его и повесить! А теперь — ищи…
Охотник ушли вместе отъезжающим обозом. Попрощались, помахали руками и скрылись в лесу. Обоз же… Впрочем, обоз — это уж слишком громко сказано! Широкие розвальни с удобным плетеным кузовом, да низкие пошевни составляли весь наш транспорт! Как же все-таки пригодились лошади, когда-то захваченные у казаков чертова есаула Дьякова! Еще по осени пришлось выстроить конюшню.
И те и другие сани сладили наши же мужики, мастера на все руки, разве что кузов для розвальней сплели китайцы. Ли Вэй, кстати, ехал с нами, прихватив с собой двух молчаливых парней для охраны груза. Кроме того, я еще взял в город Михаила — прикупить керосиновых ламп да заказать книжек для будущей библиотеки. Поехал и Базиль — навестить родственников, и так, для охраны, да еще бывший цирковой Рино, Ринальдо, между прочим — отличный стрелок. Две винтовки, два револьвера, охотничье ружье и еще луки со стрелами у китайцев. Вооружились, можно сказать, до зубов, хотя, ехать-то было около полутора суток, а то и все двое — смотря, какая погода. Я давно уже понял, что продолжительность пути здесь никто ни верстами, ни километрами не мерил, вес считалось сутками или почтовыми станциями, ежели таковые имелись. Зимой, по хорошо наезженному пути да на добрых лошадках можно было держать крейсерскую скорость около 10-ти — 12-ти верст в час, то есть, проходить сто — сто пятьдесят верст в сутки… или, если считать километрами — сто десять — сто шестьдесят.
Так вот и ехали. Розвальнями правил Ринальдо, позади него с относительным комфортом разместились я и Базиль с Михаилом. Позади, в пошевнях расположились китайцы со своим грузом.
Ехали ровно и быстро. И, все равно, уставали. Холодный ветер терзал лицо. От неподвижности затекало тело. От бесконечного уныло-белого поля слезились глаза. Я пытался смотреть на берега… Куда да там! До левого — версты две… до правого — еще больше. Да и там — снег да снег кругом. Намело белым-бело! Амур — река широкая.
Амур… Хэйлунцзян — «река черного дракона». Ли Вэй как-то рассказывал, что когда-то в незапамятные времна жили в амурских водах два дракона. Первый заманивал улов в сети рыбаков, не давая их семьям умереть от голода, а второй распугивал рыбу, обрекая людей на голодную смерть. И вот драконы устроили схватку, чтобы выяснить, кто останется владыкой вод. Победил добрый, но после этого и его душа почернела.
Название Амур река получила от монгольского Амур Хара-Мурэн, что значило — «черная широкая река». Тунгусы и маньчжуры называли реку — Думар — «черная река». Вообще, Амур — река суровая. Замерзает в конце ноября, вскрывается в конце апреля, а то и в начале мая. Лед толщиной метра полтора и больше, а на мелях так и вообще вода промерзает до дна!
— Черт! — сменив Ринальдо, Базиль подхватил вожжи. — Как же надоела уже эта белая мгла! Едешь, как в киселе овсяном. Хорошо еще, с погодой, кажется, повезло. Пурга не крутит!
— Вот уж с пургой здесь быстро! — кутаясь в волчью шкуру, хохотнул Полозов. — Так что не надо загадывать.
Сквозь белесый туман уныло проглядывал тусклый мячик зимнего солнца. Лошади мерно тащили сани. Небо, река, берега сливались в одну зыбкую дымку, глаза уставали смотреть — было совершенно не за что зацепиться взором.
К вечеру все настолько устали, что собрались заночевать в лесу. Была там одна опушка — ею все обозники и пользовались.
Смеркалось. Белую мглу сменили фиолетовые тени и оранжевые отблески заката. Мы повернули к берегу… Туда тоже вел накатанный санный путь!
— Огонь… — привстав, указал Рино. — Вон там, у берега.
— Такие же обозники как и мы, — Михаил не удержался, зевнул, прикрыв рот рукой.
— А вот уж не сказал бы! — ослабив вожжи, обернулся Базиль. — Зачем обозникам сворачивать по целине? Могли бы спокойно доехать до этой повертки. Ее же все знают!
Инженер подал плечами:
— Ну, мало ли…
— И вон, слева — свет! Факел… нет, фонари… — придержав лошадей, Хватов приподнялся в санях. — Вон там… левее… Зачем им туда? Разве что… Хорошее место для засады!
— Для засады? — удивился я. — Да кому надо-то? Крупным шайкам сейчас просто не прокормиться, не выжить… Мелкие же… Откуда они знают, сколько нас и как мы вооружены?
— Зна-ают, — Базиль потеребил усы, уже покрывшиеся инеем. — Полагаю, они про нас знают все. И действуют наверняка! Расставляют сети… Тпрру!
— Что он такое говорит? — повернувшись ко мне, прошептал Полозов.
Однако, я уже догадался, что именно имел ввиду начальник охраны.
— Полагаешь — охотники?
— Да! — Базиль, обернувшись, кивнул. — Один — балабол. Со всех остальных слова не вытянешь. Так не бывает!
— Ну, почему же? — пожал плечами инженер. — Еще и не такое, бывает, случается.
— И тот балабол… — остановив сани, Хватов продолжил, не обращая внимания на слова Михаила. — Они сказали — только что из Благовещенска… Врут! Причем — нагло. Новостям балабола триста лет в обед! И Ванька Короста еще до Рождества сбежал. Думаю, поймали уже.
— Та-ак… — протянул я. — Полагаешь, пришли, высмотрели, что надо… Смекнули — и за нами! А вот, не доходя до повертки, обошли… Засаду устроить!
— Именно так, Александр Андреич! Именно так… Никакие они не охотники! То есть, охотники… но, не всегда. Просто мелкая шайка. Или — остатки крупной. Так и у хунхузов бывает. Шайки дробятся, потом вновь сливаются…
— Что предлагаешь? — быстро спросил я.
— Погода, вроде не портится… — Базиль покусал губы. — Проедем и ночью — эка невидаль! Фонари ж у нас есть. Только не зажигать, пока совсем не стемнеет. И быть ко всему готовыми — по очереди дремать!
— Думаешь, могут догнать?
— Вряд ли… Но, чем черт не шутит?
Мы так и сделали. Отъехали, сколько возможно, а, как совсем стемнело, зажгли укрепленные на санях фонари. Хорошие, ацетиленовые, их еще называли карбидными. На этой покупке когда-то настоял Михаил. Появились такие фонари недавно, лет двадцать назад, но быстро себя зарекомендовали, и теперь использовались не только в повозках, но даже и на велосипедах! Работали они на основе химической реакции карбида кальция с водой. При взаимодействии выделялся горючий газ — ацетилен, который при сгорании давал яркое пламя. Правда, требовали и обслуживания: в верхнюю часть фонаря заливалась вода, регулируемым краном она дозировано подавалась в ёмкость с карбидом. Там в результате реакции выделялся ацетилен, который по тонкой трубке поступал в верхнюю камеру, где поджигался керамической свечой. Интенсивность пламени регулировалась скоростью подачи воды. Немного громоздко, но ярко. И можно было не опасаться ветра! Свечные-то фонари частенько задувало.
— Ага! — передав вожжи Рино, Базиль перебрался к нам. — Ну-с, господа, кто спит первым?
Благовещенск встретил нас огнями уличных фонарей и толпой зрителей у недавно открывшегося театра.
— Ну, в таком виде мы в театр не пойдем, — скупо улыбнувшись, я распорядился повернуть к «Савою».
Ли Вэй и его люди с нами не поехали — на окраине располагался небольшой китайский квартальчик.
— Мы явимся вовремя, — прощаясь, предупредил Ли Вэй.
Да я, в общем-то, и не сомневался.
Базиль с Рино довезли нас до самой гостиницы, после чего отправились к родственникам, полагая оставить сани на постоялом дворе.
По широкой лестнице мы с Михаилом поднялись на крыльцо…
Портье оказался знакомым — юркий, лет тридцати, с напомаженными волосами… как же его зовут-то? Вот уж и не вспомнить.
Встретил он нас как родных:
— А! Господа, вы? Помню, помню… И крайне рад! Прошу-с… Желаете люкс?
— Нет. Просто хороший двухместный номер.
Утром я отправил Полозова на склады Кунста и Альберса, сам же, поймав извозчика, велел везти на Петербургскую, где располагался пансион фрау Эльзы фон Оффенбах.
Несмотря на громкое «столичное» название, Петербургская улица оказалась довольно спокойной и по провинциальному уютной, засаженной тополями и липами. Пансион представлял собой каменное двухэтажное здание в стиле позднего классицизма, располагавшейся за высокой кованой оградой с запертыми воротами. Впрочем, привратник отворил ворота сразу же, как только услыхал имя хозяйки и цель визита. Еще и зачем-то переспросил, словно бы уточняя:
— К фрау Эльзе? Заплатить? Прошу-с… Первый этаж, по коридору налево. Сразу за портретом государя.
Государь был изображен в парадном мундире и сверкающих сапогах, при шпаге, с густой темной бородой и строгим взглядом блюстителя государственного порядка. Что и говорить — суров!
«На нашего Буншу похож» — вдруг вспомнилась фразу из знаменитой комедии. Кино, кино… Эх, не изобрели еще! Жаль. Однако, уже совсем скоро братья Люмьер начнут свои кинопоказы на бульваре Капуцинок в Париже…
Согнав с лица улыбку, я вошел в приемную.
— Господин Громов? — улыбнулась молоденькая секретарша в скромном коричневом платье в пол. — Минуточку. Я сейчас доложу…
Постучав, девушка скрылась за дверью… и почти сразу вернулась:
— Проходите, господин Громов. Вас ждут.
Фрау Эльза фон Оффенбах оказалось моложавой дамой лет пятидесяти, с узким, некогда весьма красивым, лицом. Высокая, сухопарая, в темно-зеленом платье с модным турнером — подушечкой сзади — она встретила меня стоя, с выправкой истинно прусского гренадера времен Фридриха Великого.
— Господин Громов! Рада видеть…
Фрау Эльза немножко приглушала согласные, так что выходило — «РаТа виТеть». Впрочем, я быстро привык и уже не обращал на это внимания. Покончив с финансовыми делами, перешли к личным.
— Могу я увидеться с мадемуазель Пелагеей?
— Да, конечно, — кивнула фрау. — Но, я бы посоветовала вам дождаться перемены.
Я развел руками:
— Ну, конечно, дождусь. А вообще, как она? Привыкла?
— О да, да, привыкла. Она очень умная девочка. Читает уже довольно бегло. Осваивает арифметику, французский и немецкий языки. Только вот… — фрау Эльза вдруг развела руками и, казалось, сконфузилась…
Но, тут же взяла себя в руки:
— Только вот несколько упряма. Наотрез оказалась ходить на вышивание и кружева. Сказала, что хочет заниматься фотографией!
— Чем-чем?
— Фотографией! — собеседница явно наслаждалась произведенным впечатлением. — Да-да, именно так! У нас, знает, есть фотолаборатория и два фотографических аппарата. От старых владельцев остались… Я забыла приказать выкинуть.
— Так, может, и не стоит? — светски заметил я. — Пусть занимается… Может, и еще кто-то будет. Я готов оплатить фотопластинки и реактивы!
— А вот это было бы неплохо, господин Громов!
— Тогда — договорились.
— Гут! — отрывисто кивнув, фрау Эльза вдруг снова замялась. — И еще я хотела рассказать… Родная сестра мадемуазель Пелагеи… Это… Эта… Я даже не знаю, как и сказать.