— Что? — Степан вскочил из-за стола, едва не опрокинув чернильницу.

— Отравил, говорю! — Федот схватил меня за рукав, потащил к выходу. — Лежит Горбун, хрипит, почернел весь! Я ж говорил — чужаку нельзя верить!

— Спокойно! — рявкнул я, вырывая руку. — Базиль, за мной. Степан, бегом за Решниковым. Живо!

Базиль уже был на ногах, шашка на боку, револьвер наготове. В глазах — ярость и решительное желание бить всех, кто только попадется под руку. Еще бы, при нем, днем отравили одного из жителей Форта! Степан кинулся к двери, едва не сбив с ног Рино, который заглянул на шум.

Мы вылетели на улицу.

У бараков уже толпился народ. Кто-то в исподнем, кто-то босиком — сбежались отовсюду. В центре круга, на земле, лежал Кондратий. Горбун хрипел, схватившись за горло, лицо его было багровым, изо рта шла пена.

Рядом, растерянный и бледный, стоял Кузьма. В руках он всё ещё сжимал мешок с пряниками, но выглядел так, будто его самого сейчас стошнит. Мимо него, сжав кулаки, уже пробирались мужики.

— Вот он! — заорал кто-то. — Отравитель!

— А ну, стой, купчишка! — рявкнул Артамон, хватая Кузьму за грудки.

— Я не… я не травил! — залепетал торгаш, пытаясь вырваться. — Пряники свежие! Я сам их ел! Мы все ели!

— Ел он! А ну бока намнем тебе, душегуб!

— Да я ни причем!

— А Кондратий чего ж тогда хрипит? — выкрикнул Федот, подходя ближе. — Говорил я — чужаку нельзя верить! В тюрьму его! А лучше — в Амур!

— Стоять! — заорал я так громко, что у самого заложило уши.

Но меня, кажется, никто не услышал. Федот вдруг выхватил нож и направился к Кузьме.

— Вот я тебе сейчас, ирод, уши отрежу! Человека отравит решил.

Еще шаг — и Федот точно бы покалечил человека. Пришлось действовать на опережение. Я выхватил у Базиль шашку и подскочил к Федоту.

— А ну стоять! — я направил оружие прямо на него. — Спрятал нож! Быстро!

Федот зыркнул на меня, но послушался, нож спрятал. Виновато забубнил:

— Так ведь человека отравил…

— Я тут буду решать, кто виноват, а кто нет. И без моего ведома суд творить не смей!

Федот окончательно скис, растворился в толпе.

Артамон нехотя отпустил Кузьму. Тот попятился, споткнулся о телегу, сел на землю, не выпуская из рук проклятый мешок. Глаза его были полны ужаса.

— Вы что, не понимаете? — прошептал он. — Мне зачем? Зачем мне людей травить? Я ж торговать хочу, а не… не убивать…

— Помолчи, — я подошёл к Кондратию, опустился на колено. — Кондратий, слышишь меня? Слышишь?

Горбун хрипел, сжимая горло. Глаза его бешено вращались. Он кивал, но говорить не мог.

— Воды! — крикнул я.

Кто-то из мужиков метнулся к бочке, принёс кружку. Я приподнял голову Горбуна, дал глотнуть. Он закашлялся, выплюнул воду, но хрип стал чуть тише.

— Да где Решников⁈ — рявкнул я, не оборачиваясь.

— Бежит! — крикнул Рино с вышки. — Вон он, от лазарета!

Решников появился через минуту — взъерошенный, в расстёгнутом халате, с саквояжем в руке. Он растолкал толпу, опустился на колени рядом с Кондратием.

— Что случилось? — спросил он коротко, не теряя времени.

— Закашлял, начал задыхаться, — доложил Степан, который успел расспросить свидетелей. — Пряник ел. — Он кивнул на Кузьму.

Решников быстро осмотрел Горбуна: пощупал пульс, заглянул в зрачки, приоткрыл рот.

— Язык не посинел, — сказал он спокойно. — Дыхание есть. Пульс частый, но ровный. Это не отравление.

— А что? — спросил Федот, с подозрением глядя на доктора.

— Пока не знаю, — Решников повернулся к Кузьме. — Пряник у тебя с чем? Состав говори.

Кузьма, заикаясь, начал перечислять:

— Мука, мёд, яйца, масло, имбирь, корица, гвоздика…

— Что ещё? — перебил Решников.

— Орех, — выдохнул торгаш. — Грецкий орех. Я добавляю, для вкуса.

— Орех, — Решников повернулся к Горбуну. — Кондратий, ты раньше орех ел?

Тот, откашлявшись, смог наконец говорить — хрипло, сдавленно.

— Не… не помню… — прохрипел он. — Вроде, нет…

— А до этого ты пил что? — спросил доктор.

— Морс… кислый… из ягод… — Горбун кивнул в сторону лазарета. — Сам делал…

Решников задумался. Потом взял пряник, откусил крошку, пожевал.

— Всё ясно, — сказал он, выпрямляясь. — Это не отравление. Это реакция на орех.

— Какая ещё реакция? — не понял Федот.

— Аллергия, — пояснил Решников. — У некоторых людей орехи вызывают удушье, отёк горла. Кондратий, скорее всего, не знал об этом. Пряник застрял, начался кашель — а добавочно морс раздражил. Но это не яд.

— То есть… — Степан с облегчением выдохнул, — не отравили?

— Нет, — твёрдо сказал Решников. — Кондратий сам виноват, что ел то, к чему не привык. Сейчас я ему укол поставлю, жить будет.

— Укол? — испугано зашептались мужики.

Я невольно улыбнулся. Страх в глазах этих здоровяков умилял. Впрочем, когда я увидел сам шприц, то понял, что их испуг имеет основание быть.

Решников хлопнул крышкой саквояжа, достал оттуда продолговатый металлический футляр. Откинул защёлки. Внутри, на чёрном бархате, лежал шприц.

Не такой, к каким я привык в своей прошлой жизни. Не пластиковый одноразовый «два кубика» в стерильной упаковке и тоненькой иголочкой. Этот был другим — тяжёлым, солидным, с такими-то металлическими вставками, и поршнем из чёрной резины и иглой, которую ещё предстояло привинтить к наконечнику.

Я посмотрел, как Решников ловко, привычными движениями, соединяет шприц с иглой. Металлической, не тонкой, как волос, а внушительной, пусть и заточенной остро. Игла не в пластиковом колпачке, а в отдельном футлярчике. Выглядело, на самом деле, жутко.

«Кажется, он многоразовый», — подумал я.

— Гляньте, — донёсся чей-то шёпот, — колоть будет.

— А не вредно?

— Доктор знает.

— Иглища-то какая!

В моей прошлой жизни укол был пустяком — пластырь на кожу, секундное жжение, пластиковый шприц в контейнер для отходов. «Как будто комарик укусил». Здесь же всё иначе. Каждый укол — целое событие. Шприц — инструмент, почти хирургический, а не расходный материал. Да и таких тонких игл видимо еще не успели придумать как делать, так что точно не «как комарик укусит». Что-то посолиднее будет.

Решников не торопился. Он поднёс шприц к глазам, проверил, нет ли пузырьков воздуха в растворе. Выдавил каплю лекарства на иглу.

— Кондратий, повернись на бок. Ну-ка, мужики, поверните его, подмогните. Сейчас полегчает.

Горбун, который уже перестал хрипеть и только тяжело дышал, послушно повернулся. Решников ловко ввёл иглу, нажал на поршень.

Кондратий стойко выдержал процедуру, даже не вскрикнул. Но по лицу было видно — неприятно.

Решников вынул иглу, протёр место укола спиртом.

— Всё, — сказал он. — Через минуту дышать станет легче. Через час — встанете. А завтра — на работу. Но орехи больше не ешьте.

Кондратий кивнул, всё ещё лежа на боку. Дышал он уже ровнее — лекарство действовало быстро.

— Спасибо, доктор, — прохрипел он.

— Не за что, — Решников принялся разбирать шприц, аккуратно отвинчивать иглу, укладывать её в футляр. — Завтра зайдите на осмотр.

Он поднялся, поправил халат. Увидел мой взгляд, усмехнулся.

— Александр Андреевич, вы чего так смотрите? Шприц не видели?

— Видел, — сказал я. — Но не такие. В моей прошлой… В общем, другие только доводилось видеть.

— Другие?

— Да не забивайте голову, — отмахнулся я.

— В больнице, в Петербурге, такие же были, когда я учился, — сказал задумчиво Решников, словно что-то вспоминания. — Павловский шприц. Дорогой, но надёжный. Хорошая штука. Надо бы побольше взять таких… На всякий случай. И Кондратия в карточку незабыть внести, записать, что аллергия имеется.

Толпа начала расходиться. Мужики переговаривались, косясь на Кузьму, но уже без прежней злобы. Кто-то даже усмехнулся: «Кондратий наш из-за пряника чуть не помер! Надо же!»

— Век воли не видать, — буркнул Степан, качая головой. — На войне, с хунхузами, с тиграми — жив остался. А тут… пряник.

— Видать вкусный был, — вставил Артамон и тут же получил подзатыльник.

Федот, поняв, что скандала не вышло, злобно сплюнул и отошёл к бараку, не глядя ни на кого. Я заметил это, но не подал вида.

Кузьма всё ещё сидел на земле, бледный, трясущийся.

— Александр Андреевич, — позвал он тихо, — я…

— Вставай, — я подал ему руку. — Не отравил, верим. Решников же подтвердил.

— А если б… — он сглотнул.

— Если бы — мы бы разобрались, — сказал я. — Но раз не отравил, то лавку открывай. И ореховые пряники продавай с предупреждением. А лучше убери из рецепта их, от греха подальше.

Кузьма кивнул, вытер лицо рукавом.

— Спасибо, — сказал он. — Я уж думал, всё.

— Не переживай. У нас в Форте все по справедливости.

* * *

Ближе к вечеру успокоились, толпа уже не роптала и на Кузьму кривых взглядов не кидала. А когда Кузьма разложил свой товар на телеге и вовсе все столпились вокруг, разглядывая всякое. Посмотреть и в самом деле было на что.

Те самые злополучные пряники лежали отдельно — горкой, прикрытой чистой тряпицей от мух и пыли. Рядом — баранки, нанизанные на бечёвку, как бусы, и сдобные калачи, от которых пахло мёдом и ванилью. Кусок сахару-головы, обёрнутый в синюю бумагу, примостился с краю, возле жестяной коробки с леденцами.

— Ого! — Артамон от удивления раскрыл рот. — Гляньте, робя!

Мужики, только что с ужина, потянулись к телеге, как мухи на мёд. Кто с любопытством, кто с недоверием. Всем хотелось побаловать себя после мясной баланды чем-нибудь приятным. Степан подошёл первым, ткнул пальцем в пряник.

— Это сколько ж?

— Пятнадцать копеек фунт, — Кузьма улыбнулся, но глаза остались насторожёнными.

— Пятнадцать? — присвистнул Степан. — Да в городе по восемь! А у Марфы я и вовсе по шесть брал! Ну ты загибаешь, брат! По пятнадцать!

— Так то в городе, — спокойно ответил Кузьма, не переставая улыбаться. — А до города скока идти? Вот именно. И дорога сам понимаешь, не камнем выложена. И не каждый день её одолеешь. А тут тебе сразу к избе доставлено, да высший класс товар. Возьми один, сними пробу.

— Кондратий вон снял, до сих пор серый ходит, оглядывается!

Толпа взорвалась смехом.

— Да не я это! — не выдержал Кузьма. — Дохтур же сказал, эта, как его… аллергия!

— Ну давай, угощусь. Поди не помру!

— Артамон, не помрешь, не переживай — мы дохтуру скажем, он тебе укол сделает! Прямо в афедрон!

— Да ему шприц поболее нужон, об его зад докторская игла погнется!

— Штык от ружья надобно!

Вновь смех.

Федот, стоявший чуть поодаль, мрачно разглядывал товар. Взял пачку папирос «Самсон», повертел в руках, понюхал. Потом глянул на цену — и поморщился.

— Табачку не желаете? — увидев интерес, тут же подскочил Кузьма.

— Цена?

— Пятнадцать копеек за десяточку папиросок.

— Да у тебя что, одна цена на все? — расхохотались мужики. — Шесть копеек, брат, цигарки. Не более.

— Вот за шесть в городе и бери! — отмахнулся Пряник. — Не порти мне торговлю! И руками не лапай, грязные они у тебя, замараешь мне все! Ну так что, любезный, возьмешь папиросы?

— Дорого, — сказал Федот.

— Зато качество, — парировал Кузьма. — Не махорка какая.

— Качество, — передразнил Федот. — А у нас в форте, поди, не дворец, да и мы не особы какие. Тут не платить за запах.

— Кто не хочет — не бери, — Кузьма поджал губы. — Я не неволю.

Артамон тем временем уже отсыпал горсть леденцов, протянул пятак.

— Держи, — Кузьма ссыпал их в куль, завернул, отдал.

— Артамон, ты чего? — спросил один мужик. — Брат вздумал?

— А чего?

— Так дорого же!

— Да и мы вроде не бедствуем, мужики. В Форте хорошо платят, деньги имеются, — Артамон удивленно оглядел всех. — А куда их тратить, монеты, заработанные честно и по совести? Под подушкой хранить? Нет, для того и трудимся, чтобы тратить.

Артамон сунул леденец в рот, зажмурился от удовольствия.

— Вкусно? — спросил кто-то из толпы.

— Вкусно! — ответил он. — Все равно на тот свет все рубли заработанные не заберешь, так чего их беречь?

Мужики притихли. Простая и оттого понятная философия Артамона заставила призадуматься.

— А ведь прав, собака! — крикнул кто-то из толпы. Что я, нищий какой? Работаю по совести, спину гну, деньги имеются. Могу и позволить себе! Кузьма, а ну мне пачку папирос дай. Да самых хороших. После ужина всегда приятно подымить хорошим табаком, я это дело уважаю. А то Степана попросил с городу купить, а он привез соломы какой-то! Тягу сделаешь — аж горло дерет!

Вновь смех. Мужики зашумели. Кто-то начал торговаться, кто-то просто разглядывал, прикидывая, что можно взять к чаю. Кузьма отвечал спокойно, без суеты, но цену не сбавлял.

— А пуговицы почём? — спросил кто-то, перебирая деревянные и костяные кругляши в отдельной коробке.

— По копейке штука.

— Дорого.

— Говорю же — не хочешь, не бери, — Кузьма даже не посмотрел в его сторону.

— Ишь, смотри какие! С гравировкой! Это что же, орел на них? Такие пуговицы, скажу я вам, только господа знантные носят.

— Да ну?

— А то! У них на фраках такие. Господа оденутся и в театры ходют. Высшее общество, надо понимать!

— А я что, не человек? Давай мне на десять копеек пуговиц. Нет, на двадцать!

— Да у тебя столько одежды нет, сколько ты пуговиц взял!

— А он на трусы себе нашьет!

И вновь смех.

Я стоял чуть поодаль, наблюдая. Базиль подошёл ко мне, кивнул в сторону телеги.

— Деловой, — сказал он негромко, кивая на Кузьму. — Цену держит, не лебезит.

— Так и надо, — ответил я. — Залебезит — скидку попросят. А так видит, что мужикам нет выбора, вот и не уступает. Пусть торгует. Смотри, как мужики оживились. С театра так не радовались.

— Кстати, а когда театр китайский будет? — спросил Базиль. — Охота бы уже и посомтреть чего новенького.

— Готовятся, репетируют, — улыбнулся я. — Подожди немного, может дня через три будет премьера.

Федот, наконец, решился — взял табаку и папирос, отсчитал деньги, бросил на телегу.

— На, подавись, — буркнул он.

Кузьма, не обратив внимания, аккуратно забрал монеты, пересчитал, спрятал в кошелёк.

— Приходите ещё, — сказал он ровно.

Федот развернулся и ушёл, не прощаясь.

— Долго он у нас не протянет, — заметил Базиль.

— Кто? — спросил я.

— Кузьма. Федот его либо сживёт со света, либо обворуют ночью.

— Не обворуют, — я покачал головой. — Вы же караулите.

Базиль усмехнулся.

У телеги между тем становилось людно. Артамон уже уплетал второй пряник, Степан нюхал табак, Гришка пересчитывал пуговицы. Кто-то купил керосину для лампы, кто-то — иголок с нитками.

Кузьма, казалось, не радовался, а просто делал своё дело. Считал, заворачивал, отсчитывал сдачу — всё быстро, ловко, без лишних слов.

— Александр Андреевич, а вы шашкой-то владеете? — спросил Базиль.

— Я? Нет конечно! — ответил я. — А к чему такой неожиданный вопрос?

— Да просто ловко вы шашку мою выхватили, когда Федота усмиряли. Думал, владеете. Такая скорость! Поразительно просто!

— Да я инстинктивно. Нужно было что-то, что придаст вес словам. Увидел у тебя оружие, вот и решил. Спрашивать некогда было.

Бузаль задумался.

— Так давайте я вас научу?

— Что?

— Ну научу шашкой владеть! Мало ли что пригодится. Не всегда же револьвер под рукой. А у вас талант к этому делу есть, это уж я точно говорю. У меня на это глаз набиты. Сразу могу сказать, по тому как человек шашку держит, есть у него способность или нету. Вот у вас точно есть!

— Да ладно тебе! — отмахнутся я.

— Я честно говорю. Давайте, хотя бы пару уроков.

Я задумался. А почему бы и нет?

— Ладно, все равно заняться нечем, а до премьеры китайского театра еще три дня ждать!

* * *

Собрались ближе к вечеру, когда основные дела были закончены. Я забежал в барак, проверил состояние Кондратия. Парень чувствовал себя лучше и даже прикупил у Кузьмы пачку чая, который сейчас и пил. Предложил мне, но я деликатно отказался.

Базиль ждал меня у восточной части форта, там было где развернуться.

— Ну что, Александр Андреевич, готовы размяться? — улыбнулся он.

И вытащил шашку. Клинок блеснул в отблесках пламени — боевой, с потёртой рукоятью и следами зазубрин на лезвии.

«Не один бой прошел, — вдруг подумал я. — И скольких людей жизни лишил?»

— Берите, — Базиль протянул клинок мне рукоятью вперёд. — Только осторожно. Острая, как бритва.

Я взял. Шашка оказалась тяжелее, чем я думал. Не намного, но заметно — после нескольких минут такой клинок начинает тянуть руку вниз.

— Увесистая. Сегодня днем не ощущалась тяжесть.

Базиль достал из-за пояса свою вторую шашку — точно такую же, только рукоять потемнее.

— Так, — он встал напротив, вытянул клинок вперёд, к моему. — Первое правило: клинки не скрещивать, если не нужно. Только для защиты. Для удара — работайте корпусом, а не рукой.

— Покажи, — сказал я.

Базиль шагнул вперёд, сделал резкий выпад — не в меня, в сторону, но движение было таким быстрым, что я невольно отшатнулся.

— Видите? — он повторил удар, медленно, чтобы я мог разглядеть. — Рука идёт от плеча, корпус доворачивает. Не замахивайтесь — замах даёт противнику время. Бейте коротко, резко, без предупреждения.

— А блок?

— Блок — локтём, — Базиль показал. — Клинок отводите в сторону, не встречая лоб в лоб. Иначе выбивают оружие. Или ломают.

Я повторил его движение — получилось нелепо, неуклюже, шашка едва не вылетела из руки.

— Расслабьтесь, — Базиль подошёл, поправил мне локоть, развернул плечо. — Шашка — не молот, не надо вкладывать в удар всю силу. Она режет сама. Ваше дело — направить.

— А ноги? — спросил я.

— Ноги — самое главное, это вы верно спросили, — Базиль отступил на шаг, показал стойку. — Не стойте на месте. Двигайтесь. По кругу, вперёд-назад, но не пересекайте ноги. Иначе — потеряете равновесие. Распределите вес тела равномерно. На одну ногу не старайтесь не опираться. Бывает, что ловкий противник сразу примечает это и бьет. С одного удара с равновесия сбивает и добивает.

Он сделал несколько быстрых движений, плавно перетекая из одной стойки в другую. Казалось, он не ходил, а скользил по земле.

— Попробуйте, — кивнул он мне.

Я попробовал. Вышло тяжело, ноги путались, коленка, которая всегда ныла в сырую погоду, напомнила о себе тупой болью.

— С ногой что? — спросил Базиль, заметив, что я припадаю на левую.

— Старая травма, — ответил я.

— Тогда не нагружайте, — он подошёл, показал, как переносить вес на правую ногу, как сгибать колени, чтобы амортизировать удар. — В бою, если нога подведёт — вы труп. Научитесь управляться с тем, что есть.

— А если болит? — усмехнулся я.

— Терпите, — очень серьезно ответил он. — Или убейте врага раньше, чем боль станет невыносимой.

Мы продолжили. Базиль показывал удары — сверху, снизу, сбоку, колющие, рубящие. Я повторял. Получалось плохо, но с каждым разом чуть лучше.

— Неплохо, — сказал он, когда я нанёс три удара подряд без ошибки. — Для новичка — очень неплохо.

— Для старика, — поправил я.

— Для мужика, — он покачал головой. — Возраст здесь ни при чём. Было бы желание.

Он вновь встал в стойку.

— А теперь — спарринг. Не в полную силу, но в полный контакт. Попробуйте меня достать.

— А если пораню? — спросил я.

— Не пораньте, — он усмехнулся. — Я быстрее.

Он двинулся на меня — плавно, но быстро, клинок его мелькнул в воздухе, я едва успел подставить свой. Звон стоял негромкий, почти музыкальный.

— Хорошо, — сказал он, отступая. — Рука не дрожит. А это главное.

Мы обменялись ещё несколькими ударами. Базиль не нападал по-настоящему, только обозначал направления, давая мне время на защиту и ответ.

— Устали? — спросил он через пару минут.

— Есть немного, — признал я.

— Отдохните, — он опустил шашку, вытер лоб рукавом. — И запомните: в бою важна не сила, а скорость и точность. И ещё — умение угадать, что сделает противник в следующую секунду.

— Как в шахматах.

— Да, — согласился Базиль. — Везде одно и то же: просчитай ход — и победишь.

Мы помолчали, глядя на костёр. Ветки потрескивали, угли светились багровым.

— Спасибо, — сказал я. — Надо будет — ещё позанимаемся.

— Завтра, — пообещал Базиль. — В это же время.

Он протянул мне флягу с водой.

— Пейте. Завтра будет гораздо труднее.