Даллас Таунсенд получила письмо с предложением о работе через девять дней после собеседования. Девять дней она провела в состоянии, которое можно было описать только какожидание между жизнью и смертью, хотя она никогда не призналась бы в этом вслух, потому что это звучало слишком пафосно, одновременно по-подростковому, и сильно похоже на те любовные романы, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть и позволяла себе роскошь быть слабой.

Она сидела в отеле, смотрела на экран телефона и чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле — так, будто оно пыталось выпрыгнуть наружу и пробежать по клавиатуре, чтобы быстрее получить ответ. В письме было написано: «Мы рады предложить вам должность креативного директора в «Палмер-Грей». Ваш старт — через две недели. Зарплата — та, которую вы запросили. Бонусы — как обсуждалось. Мы будем рады видеть вас в нашей команде».

Она перечитала это письмо сорок семь раз. Она знала, что сорок семь, потому что считала — это была её привычка, превращать время в цифры, которые можно было контролировать, чтобы не сойти с ума от неопределённости. Она перечитала его ещё раз, потом ещё, потом закрыла телефон и почувствовала, как из глаз текут слёзы — от облегчения. Это был тот самый момент, когда напряжение, которое она носила в себе три недели, наконец-то разжалось, и всё, что осталось, — это пустота.

Она позвонила матери. Сказала, что её взяли. Мать заплакала, и это было странно, потому что Даллас не плакала, а мать плакала, и они поменялись ролями, и Даллас чувствовала себя одновременно виноватой и благодарной. Она позвонила подругам, написала в чат, получила поздравления с эмодзи. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Она должна была праздновать. Вместо этого она заказала еду в номер, села на кровать и уставилась в стену.

Она должна была чувствовать себя счастливой. Должна была чувствовать себя свободной. Вместо этого она чувствовала только тошноту и странную пустоту в груди, которая не проходила, сколько бы она ни пила воды и ни пыталась убедить себя, что это просто стресс.

Она начала работать через две недели, и первый день был как первая глава книги, которую ты знаешь наизусть, но всё равно перечитываешь, потому что это единственное, что у тебя есть. Офис был современным, светлым, с большими окнами, из которых открывался вид на город — она видела похожий на фотографиях в интернете, когда готовилась к собеседованию, и который теперь принадлежал ей. Коллеги были вежливыми, профессиональными, одеты в дорогие костюмы и имели самые идеальные улыбки, которые она всегда ненавидела, но которые теперь должна была носить сама. Она сидела в своём кабинете — отдельном, с именной табличкой, с креслом, стоившим больше, чем её первая машина, — и чувствовала себя так, будто она актриса, которая играет роль «успешной женщины».

Она была хороша в своей работе. Она всегда была хороша, потому что её единственным талантом было превращать хаос в порядок, беспорядок — в структуру, панику — в план действий. За месяц она реорганизовала отдел, придумала новую стратегию, заслужила уважение начальства и зависть коллег. Она задерживалась до девяти вечера, брала проекты на дом, читала отчёты в выходные. Всё было идеально. Всё было правильно. Всё было так, как она планировала, когда сидела в самолёте и думала о том, что это собеседование решит её жизнь.

Но вечерами, когда она возвращалась в свою новую квартиру — маленькую, но дорогую, с видом на реку, которая должна была символизировать её успех, — она садилась на диван и пила вино. Ей не хотелось пить. Это, скорее, был ритуал. Потому что она смотрела на бокал и видела в нём отражение самой себя: пустоту, которая пыталась заполниться чем-то тёплым и жидким, но никогда не заполнялась до конца.

Она открывала ноутбук и начинала искатьего. Это был странный ритуал, который она не могла объяснить даже самой себе. Она вводила в поиск «Макс» — просто имя, без фамилии — и пролистывала страницы, как будто он мог появиться из ниоткуда, как будто она могла найти его по одному имени и городу, в котором он, возможно, никогда не жил. Она искала в LinkedIn, в Facebook, в Instagram, в старых форумах, где могли быть упоминания о бизнесменах из Чикаго. Она читала статьи о сделках, о слияниях, о новых проектах — и каждый раз, когда она видела имя «Макс» или фотографию мужчины с тёмными волосами, её сердце пропускало удар.

Это было глупо. Это было унизительно. Она ненавидела себя за это, но не могла остановиться. Это была зависимость, такая же сильная, как кофе по утрам, как бег по утрам, как всё, что она делала, чтобы чувствовать себя живой, по утрам.

Однажды она нашла его. Это было в четверг, в одиннадцать вечера, когда она пила второй бокал вина и смотрела на экран с мутными глазами. Она ввела в поиск «Макс Чикаго владелец бизнеса» и наткнулась на профиль в LinkedIn. Фото было маленьким, но она узнала его сразу — тот самый взгляд, та самая линия челюсти, та самая татуировка, которая виднелась над воротом рубашки. Она сидела, не дыша, смотрела на экран и чувствовала, как её пальцы дрожат.

Макс Арчер. Владелец бизнеса. Чикаго, Иллинойс.

Она прочитала его профиль сто раз. Он был коротким — без подробностей, без биографии, без рекомендаций. Но он был там. Он существовал. Он был реальным человеком, а не плодом её воображения, которое она кормила в долгих месяцев. Она смотрела на его фото и чувствовала, как слёзы подступают к глазам — очередной порыв облегчения, которое приходит, когда ты наконец находишь то, что искал, и понимаешь, что это ничего не меняет.

Она не написала ему. Она хотела. Она открыла окно сообщений, поставила курсор в поле ввода и начала печатать. «Привет. Это Алиса. Ты помнишь меня?» — стёрла. «Макс, я искала тебя много месяцев. Я знаю, что это безумно, но я не могу забыть тот день» — стёрла. «Я сидела в кресле 7B» — стёрла. Она написала пять вариантов, удалила все, закрыла ноутбук и допила вино.

Она не знала, почему не написала. Может быть, потому что боялась, что он не ответит. Может быть, потому что боялась, что ответит, и это разрушит ту фантазию, которую она построила в своей голове. А может быть, потому что она знала, что это не изменит ничего — что он всё равно будет тем, кто ушёл, а она — той, кто не обернулась.

Она начала пить больше. Не много — никогда слишком много, потому что она была контрол-фриком и знала свои пределы, — но достаточно, чтобы вечера стали менее пустыми. Она сидела на диване, смотрела на город за окном, пила красное вино из бокала, который купила в дорогом магазине, и думала о том, как он пах. Она помнила его запах — мята, древесина, что-то терпкое, что она не могла назвать, но что осело в её лёгких и не выходило оттуда. Она помнила его руки — длинные пальцы, вены, шрамы на костяшках, о которых она хотела спросить, но так и не спросила. Она помнила его голос, когда он прошептал «Алиса» — и её сердце сжималось каждый раз, когда она вспоминала это. Интересно, как бы этот голос шептал её настоящее имя?

Она пыталась жить дальше. Она ходила на свидания, потому что так делают взрослые люди. Она знакомилась с мужчинами в баре, в кофейнях, на мероприятиях от компании, потому что так делают взрослые люди. Она позволяла им касаться себя, целовать себя, говорить ей комплименты. Она даже переспала с одним — он был красивым, успешным, умным, и она думала, что это поможет. Но когда он вошёл в неё, она закрыла глаза и увидела другое лицо. Она почувствовала другие руки. Она услышала другой голос. Она кончила — но не от него, а от воспоминания о том, как тот держал её лицо в ладонях и смотрел на неё в зеркало.

Она не переспала больше ни с кем после этого. Решила, что лучше быть одной, чем чувствовать себя предательницей по отношению к призраку.

Она читала книги. Много книг — глупые и клишированные любовные романы, которые она ненавидела, но которые были единственным, что могло заполнить ту пустоту, которая образовалась внутри неё. Она читала их в метро, в обеденный перерыв, перед сном, и каждый раз, когда героиня встречала мужчину, она думала о нём. Она думала о том, что он был бы лучше. Что он был бы умнее, остроумнее, опаснее. Что он был бы реальнее, чем любой выдуманный персонаж. И все персонажи со страниц книг никогда не были такими, ккими их описывали авторы, они всегда были темноволосые и с тёмными глубокими глазами-пуговицами.

Она перестала искать его в LinkedIn через три месяца после того, как нашла его профиль. Оказывается, что это причиняет много боли — когда ты шел к финишной черте, но сам себе прострелил оба колена за метр до. Она смотрела на его фото каждый день, и каждый день думала о том, что он, возможно, уже забыл её, что он встречается с кем-то, что он счастлив без неё. Она не могла этого вынести.

Она закрыла страницу и больше не открывала её. Но она оставила закладку в браузере — ту самую статью «Как найти человека, если знаешь только его имя». Она открывала её иногда, когда пила вино и чувствовала себя особенно одинокой. Она читала первые три абзаца, где говорилось о частных детективах и базах данных, и закрывала. Она знала, что никогда не начнёт это делать.

Она работала. Продвигалась. Получала повышения. Её коллеги уважали её, начальство ценило, и она могла бы быть довольна. Но она не была довольна, потому что ночью, когда она ложилась в кровать, она поворачивалась на правый бок — как делала всегда, когда была счастлива, — и чувствовала пустоту рядом с собой. Она знала, что должно быть вместо пустоты. Он должен был быть там. Но его не было.

Она выключала свет, закрывала глаза и представляла, что он рядом. Что его рука лежит на её талии, а его дыхание согревает её шею. Что он шепчет её имя — настоящее, которое он так и не узнал. Она засыпала с этой мыслью, просыпалась с ней и проживала день с ней.

Год прошёл. Триста шестьдесят пять дней. Она считала их. Она считала их и знала, что это нездорово, но не могла остановиться. Это была зависимость, одержимость. Это была та игра, в которую она ненавидела играть, но которую не могла бросить.

Она перестала пить вино по вечерам. Поняла, что вино делает только хуже, размывает границы и заставляет её думать о нём ещё больше. Она начала бегать по утрам — по городу, по набережной, по парку, где деревья были такими же зелёными, как те, что она видела из окна самолёта, когда сидела рядом с ним. Она бегала до тех пор, пока её лёгкие не начинали гореть, пока её мышцы не начинали дрожать, пока она не чувствовала, что может упасть. Она хотела упасть. Она хотела почувствовать что-то, кроме этой пустоты.

Она начала писать. Просто слова, которые приходили ей в голову, когда она сидела в кафе и смотрела на прохожих. Она писала о нём — о том, как он смотрел на неё, как он пах, как он звучал. Она писала о себе — о том, как она ушла и не обернулась, о том, как она ненавидела себя за это, о том, как она хотела вернуться. Она не сохраняла эти тексты. Она писала их на салфетках, на чеках, на клочках бумаги, которые потом выбрасывала. Ей нужно было выпустить это наружу. Она не могла держать это внутри.

Она перестала искать его. Она поняла, что это бессмысленно. Он, возможно, не хочет быть найденным. Она поняла, что это была просто иллюзия. Она закрыла закладку с той статьёй, удалила историю поиска. Перестала проверять LinkedIn.

Но каждую ночь, когда она ложилась в кровать, она поворачивалась на правый бок и чувствовала пустоту. Это не проходило. Это не могло пройти.

Она знала только одно: она была одна. И она не понимала, почему должна засыпать одна, когда где-то там, в этом огромном городе, был человек, который смотрел на неё так, будто она была единственной и самой желанной женщиной на земле. Она не понимала, почему должна жить с этой пустотой, когда могла бы попробовать заполнить её. Она не понимала, почему она не обернулась. И это было самым большим сожалением её жизни.

Она засыпала с этой мыслью. И просыпалась с ней. И жила с ней. И, возможно, будет жить с ней всегда.