Камень рассыпался в крошку под тяжелой поступью мамонта, разбрызгивая осколки по чахлому кустарнику. Огромный — девяносто ладоней в высоту, — покрытый спутанной черной шерстью почти в два фута длиной мамонт возвышался над землей, казалось, затмевая даже далекие горы с их похожими на когти вершинами. Мир содрогался, когда такой исполин шевелился, каждый тяжелый шаг заставлял камни срываться с окружающих холмов. Валуны грохотали и рушились вниз по ступенчатым террасам, бились об ноги зверя, скатываясь на равнину, расположенную ниже.

Мамонт игнорировал удары с божественным презрением, его толстую кожу почти невозможно было пробить, не говоря уже о том, что сначала до нее нужно было добраться сквозь панцирь толстой свалявшейся шерсти. Гигантская голова покачивалась из стороны в сторону, большие черные глаза изучали склоны вокруг, изогнутые желтоватые бивни блестели, отражая летнее солнце. Массивный хобот, похожий на раздутого питона джунглей, загнулся, прижимаясь концом к чешуйчатому лбу мамонта. Пасть под хоботом широко раскрылась, и из тела зверя вырвался оглушительным рев — рев титана на охотничьей тропе.

Люди зажимали уши, когда рев мамонта взлетал к небу, их черепа пульсировали от угрожающе низкого звука. На спине зверь нес платформу с бортами — маленькую крепость из бивней и костей, обтянутую шкурами и кожей. Люди внутри шатра цеплялись за кожаные ремни, глядя, как земля проплывает далеко внизу, пока их колоссальное ездовое животное тяжело переваливалось через каменистые холмы.

Защищая уши от трубного рева, люди не сводили настороженных взглядов с холмов и держали наготове короткие метательные копья, лежащие в кожаных корзинах возле бортов платформы.

Каждый из этих людей был крепко сложен, обладал развитой мускулатурой и смуглой кожей, выдубленной солнцем и ветром. Широкие скуластые лица были обточены, словно камень, голодом и тяжким трудом.

Схожесть лиц и телосложения говорила о принадлежности людей к одному племени, но некоторые из них несли на своем теле раны, или причудливые наросты, или еще более вопиющие проявления того, что называлось у них «даром богов». Эти люди принадлежали племени цавагов, происходивших от могучих тонгов, обитавших далеко в Пустошах у самого порога царства богов. Они с гордостью носили доспехи из костей и шкур и украшали свои темные волосы талисманами из слоновой кости и бронзы.

В их украшениях не было тщеславия, ибо цаваги были слишком уверены в собственном превосходстве для такого примитивного хвастовства.

В корзине из бивней, прикованной цепью к шее мамонта, стоял одинокий цаваг. Как и его сородичи, он был темнокожим, с широким голодным лицом. Хитрость богов придала его глазам цвет золота, они сияли, словно монеты в темной оправе. Кожу дикаря покрывали обесцвеченные пятна, похожие на отметины на брюхе жабы, но не было никаких отклонений ни в мускулах, которые бугрились на его руках, ни в остром уме, который светился в золотых глазах.

Дорго Сокрушитель был одним из величайших воинов своего племени, сыном их кагана по имени Хутга Железная Кожа. К своему двадцать пятому лету Дорго убил в бою сотни врагов. Кургане, хунги и даже презренные зверолюды закончили свою жизнь под его клинком.

С каждой победой Дорго завоевывал все большее уважение соплеменников, но он жаждал большего. Был один цаваг, на которого он никогда не мог произвести впечатление, единственный из племени, который что-то значил для него. Чтобы унаследовать место кагана после Хутги, Дорго должен доказать убеленному сединами вождю, что достоин его.

Интересно, удастся ли ему когда-нибудь удовлетворить высокие требования отца?

Воин покачал головой, ненадолго отвлекшись от честолюбивых мечтаний. Ему нужно было сосредоточиться на охоте.

Он поднял взгляд на каменистые холмы, усеявшие равнину, разрушающиеся горы, превращенные ветром и дождем в подобие трухлявых пней.

Дорго все еще видел руины каменных башен, поднимающихся на вершинах, все еще мог различить ступенчатые террасы, расчертившие склоны холмов. Когда-то на этих террасах возделывались поля и сады, росли рис и пшеница, всевозможная зелень и овощи. Башни были полны воинов, зорко следящих за безопасностью селений у подножий холмов. Это место было житницей Тейогтея, когда великий завоеватель выстроил свое царство из пустынных степей. Башни, сады, даже сами холмы были созданы магией его шаманов и потом — его рабов. Эти сады кормили орду Тейогтея, с помощью которой он распространял свою власть в Тенеземье.

Шепот сияющей мечты все еще витал в местах, подобных этому, взывая к людям, обладающим достаточным воображением, чтобы услышать его. Людям вроде Дорго. Руины разрушенной империи Тейогтея были разбросаны по всему Тенеземью, словно старые кости, медленно истлевающие под неумолимым солнцем.

В своем честолюбии царь не учел гнева богов и был низвергнут. Тенеземье никогда не склонялось пред знаменами цавагов, и сегодня лишь восемь племен осталось от некогда бесчисленной орды Тейогтея.

Дорго снова покачал головой, ругая себя за то, что опять позволил мыслям отвлечь его от охоты. Это был недостаток, за который отец никогда не упускал случая устроить выговор. По его мнению, Дорго слишком часто витал в облаках, чтобы когда-нибудь стать хорошим каганом. Кулаки Дорго сжались, когда он вспомнил эти презрительные слова. Может, он и был излишне мечтателен, но таким же был и Тейогтей.

Хобот мамонта снова взметнулся ко лбу, и рев зверя прокатился над холмами. Дорго изучал холмы, выслеживая малейшее движение среди скал.

Несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как эта земля видела орошение, культурные растения все еще пробивались из пыльной почвы на террасах. Это привлекало коз, оленей и даже лосей в холмы, где неровности ландшафта к тому же могли защитить их от волков. Даже людям было нелегко выслеживать дичь на террасах, обветшалые подпорные стенки которых всегда угрожали смертельным падением с высоты. Люди других племен лишь в особо голодное время пытались провернуть этот трюк, но цаваги оказались умнее и проворнее курган или хунгов. Они не стали карабкаться на Зыбучие холмы. Они заставили добычу спуститься к ним.

Трубный глас мамонта мог вселить ужас в любого человека, да и звери изрядно пугались, когда ревел мамонт. Стоило исполину издать трубный клич, как с холмов устремлялись вниз не только камни. Олени и лоси, козы и овцы, даже горные тигры с серповидными когтями выскакивали из своих убежищ и разбегались по скалам, спасаясь от разъяренного великана.

В панике легконогие козы и проворные олени спотыкались и падали вниз головой на нижние уровни. С животными, которые не погибли при падении, быстро расправлялись копья цавагов, стоящих в мамонтовых паланкинах. Поколения их соплеменников развивали этот вид охоты, в конце концов превратив его в высокое искусство.

Люди Дорго никогда не испытывали недостатка в мясе, даже в самые суровые зимы или засушливые лета, просто потому что они владели Зыбучими холмами.

Однако сегодня с холмов сыпались только камни. Охотники цавагов и даже их боевые мамонты ощутили зловещую странность в окружающих холмах, невидимую угрозу, скрывающуюся где-то поблизости. Это чувство заставило цавагов отложить копья и взяться за рукояти топоров, мечей и цепов. Новая цель заняла умы наблюдающих за холмами, заставив их разом позабыть об оленях и козах.

Каждый цаваг помнил сказки и легенды о странных существах, которые иногда приходили в холмы из запретных Пустошей. Воины гадали, хватит ли у такого монстра смелости напасть на боевого мамонта. Они гадали, хватит ли у них самих смелости встретить его.

Дорго наблюдал за осыпями, ожидая, что затаившаяся угроза проявит себя в смертоносной атаке. Мрачные холмы оставались безмолвными и пустыми, пряча свои тайны и словно насмехаясь над его настороженностью.

Атака началась не откуда-то сбоку или даже сверху. Она пришла снизу. Тишину разорвали дикие воинственные кличи, и на склонах холмов закипела битва. Враги повыскакивали на солнечный свет из скрытых нор, словно кубло разъяренных гадюк. Воины, более высокие, чем цаваги, с бледной кожей и чудовищными узлами мускулов, бросились на боевого мамонта с быстротой пантеры.

Дорго выругался, увидев лоскутные доспехи из шкур и бронзы, покрывающие искаженные тела, и жуткие маски из кожи, закрывающие лица. Это были воины мухаков, одного из курганских племен, самого безжалостного соперника цавагов. Каждый мухак нес длинное копье с заточенным зазубренным железным наконечником, способным наносить жестокие, труднозаживающие раны. Дорго сразу же увидел, что один курганин бросился к ногам мамонта, рискуя быть растоптанным громадным животным, — однако это был способ добраться до мягкого подбрюшья. Дорго выкрикивал команды охотникам в паланкине позади него, попутно осыпая ругательствами тех, кто побросал копья — метательное оружие сейчас было единственным, что могло остановить атакующих мухаков.

Копья сразили нескольких нападавших, но каждого рухнувшего на землю сменили трое, успевшие пробраться между ног мамонта, и теперь били его в подбрюшье. Дорго изо всех сил пытался развернуть зверя, чтобы тот смог противостоять врагу, но жалящая боль разрушила и так не слишком прочный контроль цавага над мамонтом.

Обезумев от боли, зверь отказывался двигаться, только ревел и трубил. Мухаки терзали его брюхо, и наконец маслянистые кольца внутренностей выпали из раны.

Мамонт вздыбился и начал оседать назад. Несколько мухаков, оказавшихся недостаточно проворными, были размазаны чудовищной тушей по склону холма.

Охотники в паланкине были вынуждены схватиться за ремни, когда платформа запрокинулась. До побелевших костяшек они цеплялись за спасительную страховку, повиснув на заваливающейся платформе.

Один из цавагов не успел ухватиться за ремень и с отчаянным воплем полетел вниз с тридцати футов, в конце пути разбив голову о каменистую почву.

Дорго ударил мамонта жезлом из слоновой кости, пытаясь заставить его повиноваться рунам, вырезанным на древнем талисмане. Но смертельная рана перевесила и выучку, и заклинания, мучительный трубный рев мамонта, казалось, разрывал само небо. Мухаки отступили на безопасные склоны, издеваясь над цавагами и бросая камни в мамонта, чтобы ускорить его конец.

Шатающийся зверь повалился на землю. От удара несколько кожаных ремней сорвало с креплений, и три навага свалились со спины громадины и остались лежать на земле с переломанными костями.

Пока мамонт еще дергался, пытаясь встать, несколько охотников сбросили с платформы цепи. Один за другим они спускались на землю, стараясь оказаться как можно дальше от агонизирующей громадины. Самые отчаянные из мухаков бросились им наперерез, чтобы помешать отступлению.

К реву мамонта вскоре добавились вопли цавагов, пронзенных длинными копьями курган.

Достигнув земли, охотники пытались отбиться от мухаков, орудуя топорами и мечами. Несколько мухаков упали, запоздало отреагировав на контратаку. Остальные отбросили длинные копья, бесполезные в ближнем бою, и вытащили из-за поясов дубинки из кости.

Цаваги сцепились с курганами в схватке не на жизнь, а на смерть. Проклятия цавагов смешались с боевыми кличами мухаков.

У горстки охотников было немного шансов против орды мухаков, но возмездие пришло в облике умирающего мамонта. Ярость пробила себе дорогу сквозь пелену боли и обуяла зверя. В последнем рывке огромный зверь развернулся, и этот внезапный рывок выбросил из паланкина последнего цавага.

Черные глаза мамонта злобно уставились на сражающихся вокруг человечков. Утопая в красном безумии, которое не делало различий между племенами, мамонт принялся крушить все, до чего мог дотянуться. Дорго видел, как взметнулся хобот, в хватке которого корчился цаваг.

Вскоре тело человека обмякло, переломанное пополам и залитое кровью. Отбросив искалеченные останки, зверь устремил хобот к следующей жертве.

Дорго схватил длинный железный шип, имевшийся в арсенале каждого погонщика мамонтов. Это был такой же жизненно необходимый инструмент, как рунический жезл, но ни один погонщик не желал попасть в ситуацию, когда придется им воспользоваться. Дорго заколебался, но потом увидел, как под ногой мамонта превратился в кровавую кашу еще один охотник.

Зарычав от досады, Дорго приставил острие к затылку мамонта. С ревом, полным такой же ярости, которая овладела раненым зверем, он вогнал шип под чешуйчатую пластину, пронзая мозг мамонта. Зверь в последний раз вскинул голову, содрогаясь. В одно мгновение его покинула сила.

Дорго вцепился в кости корзины, пытаясь удержаться, когда мамонт завалился набок. От удара лопнули кожаные ремни, которыми клетка крепилась к шее зверя, и Дорго швырнуло через расселину на каменистый склон холма. Кости клетки смяло ударом, осколки впились в тело цавага. Один обломок кости вонзился ему в бедро, а другой — в предплечье.

Острая боль прошила тело охотника, опаляя каждый нерв огнем. Он попытался пошевелиться, не обращая внимания на протесты тела. Рука оказалась в капкане, застряв между сломанными костями клетки. Превозмогая боль, Дорго вытащил железный нож и просунул лезвие между костями, пытаясь расклинить капкан.

Работая, он смотрел, как мухаки спускаются по склону. Одни принялись скакать вокруг мертвого мамонта, колотя по нему дубинками и вонзая копья. Другие курганские налетчики радостно добивали раненых цавагов.

Среди торжествующей орды выделялся один, огромный по любым человеческим меркам, с такими раздутыми мышцами, что они делали его больше похожим на огра, чем на человека. Голова воина сидела на короткой и толстой, как пень, шее, а лицо закрывала такая же маска из кожи, что и у других мухаков, только она была подрезана снизу, потому что челюсти этого курганина сильно выдавались вперед и были украшены длинными клыками, выпирающими из-под сморщенных губ. Сеть из рубцов и шрамов украшала тело воина там, где его не закрывала броня. В чудовищных руках он держал огромную кирку, оголовок которой украшало множество покрытых коркой крови шипов.

Дорго узнал его. Это был не просто лидер разбойничьего отряда, но не кто иной, как зар Лок, вождь племени.

Лок бродил среди мертвых цавагов, поднимал их с окровавленных камней и всматривался в лицо каждого трупа. Одного за другим он отбрасывал их в сторону с равнодушным презрением и топал к следующему телу со все возрастающим раздражением. Сильно искалеченный цаваг, лицо которого превратилось в кровавую кашу, исчерпал и без того невеликое терпение зара. Вождь повернулся к ближайшему из своих воинов с яростным воем, сокрушив мухака смертоносным орудием. Грудная клетка курганина треснула, как яичная скорлупа, и он замертво рухнул на землю.

Выместив ярость на подвернувшемся под горячую руку соплеменнике, вождь направился к мохнатой громадине мертвого мамонта, чтобы осмотреть разрушенный паланкин на спине зверя.

Дорго мрачно выругался, осознав, что происходит. Лок кого-то искал среди мертвых, и нетрудно было догадаться, кого именно. Мухаки редко забредали в Зыбучие холмы, их охотничьи угодья находились далеко на западе. Их сюда занесло не случайно, и кургане тщательно спланировали свою атаку.

Судя по тому, как Лок рассматривал мертвых, он знал кто вел охотничий отряд, — в этом Дорго был уверен. Убийство сына Хутги станет платой за смерть сына зара, погибшего во время набега на цавагов несколько месяцев назад. Дорго удвоил усилия по освобождению руки из капкана. Попасть в руки зара даже мертвым было бы неприятно, а уж живым… Огромный зар двинулся прочь от разрушенного паланкина, рыча от отвращения и разочарования. Затем его взгляд уловил блеск слоновой кости на склоне и рывки человека внутри сломанной корзины. Лицо Лока озарила жестокая улыбка — долгожданная месть была близка. Он выкрикнул приказ своим воинам, и они спешно стали пробираться к обломкам корзины.

Дорго слышал, как кожаные подметки мухаков скребут по каменистому склону. Железный нож продолжал крошить брусок из слоновой кости. Стиснув зубы от боли, цаваг осмотрелся в поисках меча, но оружие отлетело в сторону, когда клетка врезалась в склон.

Он уставился на маленький нож, не питая никаких иллюзий относительно его возможностей противостоять дубинкам мухаков или кирке Лока. Это оружие было жуткой реликвией времен Тейогтея, демоническим оружием, выкованным царем в дар древнему зару мухаков. Одного удара этого оружия было достаточно, чтобы смять железо, как ткань. Дорго уже получил наглядный пример того, что кирка может сделать с плотью и костью.

Внезапно мухаки остановились. С нижней террасы донесся резкий окрик, смешанный с каким-то бульканьем. Пробирающиеся по склону воины в тревоге обернулись, готовясь отразить внезапную угрозу. Лок тоже отвернулся, кулаки зара сжали демоническое оружие.

Внизу Дорго увидел одинокого воина, направляющегося к курганам, его тело было облачено в багровые доспехи, отделанные бронзой, а голова заключена в шлем, похожим на череп.

В руках незнакомец держал клинок, подобный осколку тьмы, и дым стекал с голодного лезвия. За спиной воина уже валялись куски тела мухака, одного из тех, кто задержался возле мамонта, желая поживиться добычей больше, чем помочь Локу отомстить.

Закованный в доспехи воин бестрепетно шагал по окровавленным камням, его взгляд под череполиким забралом был прикован к склону холма. Мародеры попятились от призрака, побросав трофеи из слоновой кости и бронзы. Их испуганные возгласы достигли ушей Дорго и устремившихся к нему курган.

Лок пришел в ярость не столько от убийства одного из своих людей, сколько из-за страха, который выказывали его воины. Брызгая слюной, он заорал на мухаков возле мамонта, приказывая им атаковать незнакомца. Он подкрепил команду угрожающим ударом кирки о землю, внушающей ужас его воинам.

Пятеро мухаков подняли дубинки и топоры, взятые с тел убитых цавагов. Они принялись кружить вокруг незнакомца, словно стая волков, преследующих льва. Череполикий шлем не повернулся к ним, все внимание воина было по-прежнему приковано к склону. Весь его облик источал презрение и уверенность, он шел вперед, не обращая внимания на окружавших его курган.

Наконец мухаки решись атаковать, огласив осыпи дикими криками. В мгновение ока незнакомец развернулся, и странный черный меч прошел по длинной дуге, срубив, как ветку, руку одному из нападающих и рассекая грудь другому.

Продолжая движение, чужак освободил оружие, разрезав ребра и легкие врага, и направил лезвие ниже, отрубая ноги третьему мухаку, подобравшемуся с тыла. Тот мешком шлепнулся на землю, разлученный с конечностями.

Четвертый мухак поймал самый кончик черного лезвия, но сделал это лицом. Он упал на колени, ловя руками бульон из крови и мозгов, вытекающий из опустевших глазниц.

Атака курган захлебнулась едва ли не раньше, чем началась. Мухаки были мастерами засад, искусными в науке скоординированной атаки, но их добыча оказалась еще быстрее, убив четверых из них, пока эхо их боевого клича еще раздавалось в холмах.

Последний мародер замешкался с атакой, глядя на резню, которую незнакомец устроил в мгновение ока, с открытым от ужаса ртом. Очень скоро из этого рта хлынула кровь, когда черный меч вспорол курганину живот. Чужак не обращал внимания на алые брызги, испачкавшие его доспехи, и руки умирающего, вцепившиеся в тяжелый меховой плащ. Он просто поднял клинок вверх, вынимая оружие из тела поверженного мародера, с хрустом разрезая кости и плоть, пока черный меч не вырвался на свободу.

Мухак рухнул на землю, рассеченный от живота до плеча.

Что-то похожее на ужас заползло в глаза-бусинки Лока под маской из содранной кожи. Зар закричал на своих воинов, страх придал его голосу новую ноту ярости. Мухаки заколебались, нерешительно переглядываясь — никто из них не рвался разделить судьбу соплеменников.

Кирка Лока метнулась вперед, размозжив череп ближайшего к нему курганина, укладывая его на землю в луже крови. Этого довода было достаточно, чтобы укрепить авторитет зара. Двадцать воинов-мухаков, взбугрив мускулы и распаляя ярость, ринулись вниз по склону, занося дубинки над головами.

То, что за этим последовало, на взгляд Дорго, не было сражением. Это было истребление. Двадцать воинов атаковали одного. И этот один торжествовал победу меньше чем через пару минут.

Когда затих вихрь хаоса и смерти, порожденный черным клинком, незнакомец был с ног до головы залит кровью, но ни одна капля этой крови не принадлежала ему самому. Его атаковали двадцать человек, но ни один из них не смог нанести незнакомцу даже царапины. Убийца повернул голову, оглядывая поле бойни. Затем он снова обратил череполикое забрало к склону, где с пепельным лицом стоял Лок.

Зар мухаков смотрел, как воин шагает по останкам его отряда, и с каждым шагом его глаза все больше выпучивались от страха. Лок бросил взгляд из стороны в сторону, но больше приказывать было некому. Не осталось бойцов, которых можно было бы бросить на окровавленного призрака. Зар сплюнул на камни, пытаясь подавить страх

— Ты искушаешь богов, свинья! — прорычал Лок, размахивая киркой. — Ты убил моих псов и решил, что можешь сражаться с Локом?

Он с грохотом опустил кирку, разбивая камень на мелкие осколки.

Убийца в багровых доспехах не ускорил и не замедлил шага, слова зара не произвели на него никакого впечатления.

Эта демонстрация высокомерия подстегнула гнев Лока так же, как рунический жезл погонщика — ярость мамонта. Выдвинутые вперед челюсти вождя мухаков распахнулись в яростном вопле, и огромная туша помчалась вниз по склону навстречу противнику. Закованный в доспехи воин застыл в ожидании атаки зара. Черный меч метнулся, как язык дракона, в живот вождя и оросил землю его кровью. Но в то же самое время кирка обрушилась на воина, ударив по нему, словно кулак титана. Удар демонического оружия заставил воина в доспехах оторваться от земли и отлететь назад, врезавшись в остывающую тушу убитого мамонта и пропахав шлемом лужу натекшей из громадины крови.

Лок упал на колени, кирка выпала из рук, которыми зар с ужасом зажимал рану. Он пытался закрыть живот, чтобы остановить поток крови и желчи. Подобно умирающему волку, он отказывался признать тяжесть своей раны, отказывался признать приближение смерти, и даже в этой агонии мухак нашел силы натянуть улыбку на свою выдающуюся пасть. По крайней мере, его враг последует за ним в Охотничьи чертоги.

Но скоро даже эта маленькая радость покинула Лока, утекая вместе с кровью. Фигура, распростертая в запекшейся крови мамонта, стала подниматься. Несмотря на всю жестокость удара, нанесенного огромной силой зара и демонической мощью кирки, воин все еще был жив. Он постоял немного, вытирая грязь с череполикого забрала. Затем неторопливо начал подниматься по склону.

Зар мухаков отнял руку от раны, пытаясь дотянуться до кирки, лежащей рядом на земле. Это усилие породило новую вспышку боли, сотрясшей тело, но вид приближающегося убийцы был для вождя страшнее любых физических страданий. Лок чувствовал, как злоба воина нарастает с каждым шагом, обволакивая его удушающим саваном ненависти. Черный клинок убийцы нес больше, чем смерть, больше, чем стыд. Лок чувствовал, как челюсти преисподней вонзаются в его душу, и слышал хохот демонов в своих ушах.

Воин навис над заром, пинком выбив кирку из его руки. Латная перчатка опустилась вниз, беря Лока за гриву сальных черных волос. Зар слабо дергался в железной хватке, но сделать уже ничего не мог: его голова была запрокинута назад, а горло открыто. Затем черный меч обрушился вниз, рассекая толстую короткую шею.

Тело вождя шлепнулось на землю, его голова смотрела на труп, свисая с кулака воина. Убийца высоко поднял свой трофей, показывая его темнеющему небу.

— Череп — трону черепов! — проскрежетал железный голос. Словно в ответ на его возглас, молния прорезала безоблачное небо.

Дорго освободился из капкана, оставив осколок кости торчать в руке. Прежде чем его можно будет извлечь, понадобится целительное искусство шамана, иначе рана начнет кровоточить, и он быстро лишится сил, необходимых, чтобы совершить долгий путь домой, к своему племени. Не только простое желание выжить побудило Дорго соблюдать осторожность и не одна лишь необходимость принести свидетельство о судьбе, постигшей его собратьев-охотников.

Была и гораздо более важная цель, которая подталкивала охотника, пересиливая страх.

Зар Лок, вождь мухаков, убит безымянным воином неизвестного племени. За все годы после падения Тейогтея подобная участь ни разу не настигала вождя ни одного из восьми племен. Весть об этом должна дойти до его отца прежде чем другие племена узнают, что Лок мертв. Между восемью племенами существовало хрупкое равновесие, и кто-то нарушил его, приведя в движение события, которые отразятся на всем Тенеземье. Чем скорее Хутга узнает об этом, тем лучше он сможет подготовить цавагов к грядущему.

Дорго снова поежился, когда образ чужака вспыхнул в его памяти. Он не мог избавиться от впечатления, что Лок каким-то образом узнал своего убийцу. Еще до того, как тот нанес первый удар, курганин, казалось, знал, что его час близок. Это ужасное ощущение безнадежности и смирения холодило душу Дорго сильнее, чем жестокая гибель мухака.

Дорго осторожно отполз от обломков клетки из слоновой кости. Он не стал тратить время на поиски потерянного меча и не стал задерживаться, чтобы забрать оружие у убитого мухака. Вместо этого он вскарабкался по каменистому склону, взобравшись на холм, и сделал первый шаг в своем долгом пути обратно в стойбище цавагов.

Дорго оставил за спиной багряного воина, присевшего рядом с мертвым телом Лока, и положившего голову зара на землю перед собой. Неторопливыми, осторожными движениями черного клинка воин принялся отсекать слой за слоем плоть от головы зара, обнажая блестящий череп, очищая трофей, предложенный могучему Кхорну.