Эйнар брел по гниющим залам дворца, боль потери и сожаление переполняли его. В памяти багровым призраком тоски билось воспоминание о гибели Бирны, ее безжизненные глаза смотрели на него, мертвые губы сжимались в немом упреке. Она верила, что он приведет ее к славе, пришла за ним сюда из Норски лишь для того, чтобы найти смерть, чтобы ее душу проглотил ненасытный бог Чумы. Он чувствовал, как вина терзает его, словно лезвие меча; внутренности пульсировали горечью. В памяти возникали другие лица, которые смотрели на него с укором. Две головы Тогнатога, сгнившие до костей от дыхания Бубос. Оргрим, чья плоть была разорвана в клочья и растаяла. Даже старая Урда с раздробленным черепом. Все смотрели на него, требуя возмездия за свою гибель. Черное отчаяние захлестнуло Эйнара. Он рухнул на колени, и сотканный из плоти пол вздрогнул от его падения.

Ради чего? Что было в этом проку? Он решился пуститься в безумное приключение в тщетной попытке ухватиться за невыполнимое обещание. Те, кто последовал за ним, кто верил, что он приведет их к славе и триумфу, были мертвы. Аста, Спьялл и весь его народ по-прежнему останутся безвестными жертвами, забитыми для алчущего Кхарната. Невозможно вызволить их из царства Повелителя Черепов, нельзя отменить ужасную гибель, на которую Эйнар обрек свою родную деревню. Все это было лишь отвратительной насмешкой жестоких богов.

Эйнар чувствовал, как холодная рукоять Альвормра в сильней впивается в руку. Так легко положить конец этому безнадежному фарсу, обмануть богов, лишив их садистской забавы. В конце концов, что есть смерть, как не избавление от страданий и ужасов этого злого мира?

Эйнар развернул меч, который держал в руке, и направил его себе в живот. Один быстрый удар, и его страдания завершатся. Он прикрыл глаза, и на плывущих в памяти искалеченных лицах отразилось одобрение. Этого и хотели Бирна и остальные. Их бы это удовлетворило.

Знак Тчара, вытравленный на его теле, запылал огненным блеском. Эйнару показалось, что он сунул руку в жерло печи. Альвормр выскользнул из пылающей ладони и упал на пол. Заполонившие память лица взвизгнули, в его сознании вспыхнул ослепительный свет, сплавляя их друг с другом, пока не осталось лишь одно лицо — гниющий череп Повелителя Чумы. Он мрачно смотрел на него с холодной ненавистью, пока обжигающий свет не выжег и этот облик из воспоминаний Эйнара. Норс согнулся от боли, прижавшись животом к пульсирующей стене. Изгнав из разума губительное влияние Повелителя Чумы, Эйнар содрогнулся всем телом от отвращения к непристойному насилию колдуна над своей душой. Черное отчаяние, которое вызвал в нем Скорот, исчезло, выжженное гневом.

Как ни странно, ментальная атака Повелителя Чумы придала Эйнару смелости и укрепила его решимость уничтожить Скорота. Раз колдун прибегает к таким уловкам, пытаясь заставить его совершить самоубийство, значит, Скорот его боится. Он не верит, что кошмарные защитники дворца способны сдержать Эйнара. Эта мысль вызвала у норса улыбку. Теперь ничто не могло его остановить. Он возьмет виру с трупа Скорота, услышит, как он будет молить о милосердии, и лишь потом позволит колдуну умереть.

Влажно блестящая, словно кусок мяса, стена содрогнулась, и Эйнар с отвращением увидел, как в ней образовался истекающий слюной рот. Он распахнулся, и из его зловонных глубин появились неуклюжие плачущие существа, которых можно было назвать людьми разве что в насмешку. Они обернули к нему измученные, истерзанные болезнями лица. Ржавые топоры и мечи были изъедены гнилью, как и сжимавшие их руки. Жалкая стенающая орда приближалась, по их ногам текли их собственные экскременты.

Эйнар посмотрел на похожих на зомби уродцев. Нагнулся и поднял со вздрагивающего пола Альвормр. Другой рукой он сжал ожерелье, ощущая прикосновение талисманов к коже. У одиночки против такой орды, как бы жалко она ни выглядела, не было шансов. Но Эйнар был не один. Он чувствовал, как сила его погибших соратников перетекает в его тело. Они все еще были с ним, и у них все еще была возможность разделить его триумф и славу. Именно так он может успокоить их души — подарить им победу.

Из его горла вырвался волчий вой Оргрима, и Эйнар атаковал чумных рабов. Первого обезглавил, второго — выпотрошил. Третью рассек надвое сияющим лезвием Альвормра и, растоптав гнилые кости сапогами, принялся рубиться всерьез.

Расправившись с чумными рабами, Эйнар двинулся дальше. Вокруг него сочились гноем и пульсировали залы дворца. Стены из сырого мяса кишели личинками, полы сочились сукровицей, липнущей к подошвам. Он видел колонны из оплавленных костей, в которых сновали грызуны. Слышал вой и крики проклятых, мимо которых проходил. На каждом шагу в нос лезли ядовитые испарения, и он буквально чувствовал, как чернеют его легкие, когда он вдыхает эти пары. Всеми костями он ощущал вибрации дворца, нечестивую жизнь, наполняющую каждый уголок кошмарного сооружения. Одержимый жаждой мести и триумфа, Эйнар все выдержал, обретя закалку против самого худшего, что только мог навлечь на него дворец. Он чувствовал, как чумное колдовство Скорота снова и снова пытается вонзить больные пальцы в его разум. Но он уже знал эту уловку Повелителя Чумы и мог сопротивляться его магии. Он издевался над усилиями Скорота, вынуждая разлагающегося мага сразиться с ним не колдовскими уловками, а честной сталью. Когда колдун понял, что не властен над разумом Эйнара, он обрушил на норса всю свою ярость. На теле Эйнара вскипали и лопались язвы. Браслет, добытый воином в Ледяном море, ржавел все сильнее, вбирая наиболее ужасные заклинания.

Пока Эйнар издевался над попытками Скорота его околдовать, потолок над его головой начал трепетать и сжиматься. Влажные складки разошлись со всасывающим хлюпаньем, обнажив толстые, свернутые спиралью кишки, настолько большие, что Эйнар решил, что даже у мамонта не может быть таких чудовищных внутренностей. Пораженные проказой органы дрожали и раздувались, а затем падали с потолка, свешиваясь кольцами. Эйнар почувствовал, как его охватывает ужас: органы продолжали раздуваться. Он оглянулся назад, но обнаружил, что там путь тоже преграждают раздутые петли кишечника.

— И это все, что ты можешь? — прорычал Эйнар невидимому колдуну.

В этот момент ближайший орган раздулся до предела, распухшая кожа треснула, кишка лопнула. Через коридор брызнул зловонный желудочный сок, ошпарив мясистые стены и дрожащий пол. Когда кислота попала Эйнару на кожу, он взвыл от боли; плащ и доспехи задымились там, где на них угодили нечистоты из кишки.

Скрючившись от боли, Эйнар бросил взгляд вперед. Множество кишок уже успели дойти до стадии разрыва, а кислота, кажется, только ускоряла этот процесс. Он начал было отступать, но остановился. Что бы ни случилось, он не сдастся. Впереди находилось сердце дворца, там был приз, которого требует от него Тчар, там хранилась грядущая победа. Позади — только позор и смерть. Норс принял решение.

Взвыв, словно исчадие самых черных глубин ада, и рванул по коридору, проносясь мимо свисающих с потолка мешков с кислотой. Некоторые взрывались раньше, чем он до них добирался, осыпая его жалящими брызгами, другие взрывались за спиной, разъедая плащ и вгрызаясь в броню. Каждая клеточка его тела пытала от боли, но Эйнар не обращал на это внимание.

Из язв сочилась кровь, доспехи повисли клочьями, медвежий плащ превратился в дымящиеся лохмотья, но норс не собирался отступать от своей цели. Казалось, он целую вечность мчался по коридору, подвывая, когда на него снова и снова проливалась кислота. Он чувствовал, что его силы иссякают, конечности холодеют и наливаются тяжестью, но он по-прежнему заставлял свое тело двигаться вперед. Когда подводила выносливость, его поддерживала неукротимая воля. Когда же и она достигла предела, Эйнар продолжал двигаться, ведомый одной лишь злостью.

Наконец он выбрался из смертельного коридора и рухнул на колени, оказавшись в помещении из сплавившихся костей и вонючего мха. Воин глубоко вдохнул, наполняя больным воздухом измученные легкие; даже жгучая вонь дворца казалась долгожданной передышкой по сравнению с пылающими испарениями, из которых он только что вырвался. Норс поднял руки к голове, срывая медвежий шлем. Тот был изъеден кислотой; даже его сверхъестественная прочность не совладала со жгучей дрянью. Эйнар отшвырнул шлем в сторону и принялся сдирать пропитанные кровью, прилипшие к спине клочья плаща. Потом пришел черед доспехов; остатки кислоты продолжали разъедать дубленую кожу и закаленную сталь.

Усталость терзала тело, побуждая Эйнара растянуться на полу. Он воспротивился и вскочил на ноги. Избавившись от загубленной брони, норс почувствовал себя легким, словно пламя. Он пожал плечами, стряхивая с себя связанное с наготой чувство уязвимости. Ошпаренные кислотой, его доспехи не защитили бы и от когтей ласки, не говоря уже о тех силах, что скрывались в этих тлетворных залах. Доспехи лишь замедляли бы его, выматывали, забирая и без того убывающую силу своим весом. Эйнар отбросил остатки снаряжения, скудные крохи провизии, полупустой мех с водой, опустевший мешочек Спьялла. Оставил лишь ожерелье с талисманами, ржавый браслет и смертоносный Альвормр.

Эйнар отвернулся от сброшенного хлама, изучая помещение, в котором оказался. Гротескные дверные проемы, похожие на рты, опоясывали комнату. Каждый проем обрамляли гнилые зубы. Некоторое время норс рассматривал их, а затем тряхнул головой. Какой-то странный инстинкт вел его вперед, принуждая руководствоваться чутьем там, где безнадежно отказывал разум. Он решил, что позволит этому инстинкту вести себя и дальше.

Не задержавшись ни на миг, Эйнар рванул к одному из проемов и промчался под зазубренными зубами почти ожидая, что огромные челюсти сомкнутся, когда он будет под ними проходить. За дверным проемом открылся зал из дрожащих мышц, красных и влажных в заливающем дворец бледном свете. Едва он вошел, как мышцы напряглись и запульсировали, стены начали сжиматься с мокрым чавкающим звуком, потолок и пол устремились навстречу друг-другу в каком-то отвратительном объятии. Спустя миг стены-мышцы разошлись, нетерпеливо содрогаясь. Еще шаг — и они снова столкнулись, сила их удара сотрясла весь коридор. Эйнар не испытывал иллюзий по поводу того, что сможет избежать этой западни. Он понимал, что простому смертному не под силу достичь такой скорости и ловкости, чтобы прорваться через зал, прежде чем тот среагирует и схлопнется.

Метка Тчара тлела на руке Эйнара, норс едва различал ее сияние. В голове проносились обрывки мыслей. Он ощутил желание сжать в пальцах клык Оргрима. Схватив талисман, Эйнар плавным движением сорвал его с шеи. Уставившись на острый звериный клык, он снова вспомнил дикую ипостась ульфвернара. Ощутил свирепый дух, заключенный в теле Оргрима, его ужасную силу. Запрокинув голову, Эйнар выкрикнул имя Оргрима и вонзил клык себе в руку.

Острый зуб проткнул кожу, глубоко вонзившись в плоть. Эйнар рухнул, ощутив, как запульсировала сила, расходясь по жилам, словно яд виверны. Он взвыл от боли, когда его кости начали изгибаться и растягиваться. Крики перешли в звериное рычание, лицо сузилось в морду, а зубы превратились в острые, как ножи, клыки. Тело изменилось, Эйнар превратился в дикого ульфвернара, и лишь рука с отметиной Тчара сопротивлялась нахлынувшим изменениям.

Эйнар медленно поднялся с пола, чувствуя, как в нем пульсирует звериная сила нового тела. Он забыл о ранах и усталости, ощущая лишь ужасающую мощь, которая заставляла его воспринимать свое прежнее тело больным и слабым. Эйнар по-волчьи взвыл, упиваясь этой энергией. Жилы его обжигала жажда крови, желание ощутить, как под клыками рвется чья-то плоть. Эйнар повернул голову, принюхиваясь к застоявшемуся воздуху, и его захватило буйство запахов, обрушившихся на его нос. Он чувствовал запах рабов Нургла, которые, подобно личинкам, во множестве копошились во дворце. Со своей новой силой он мог бы убить их всех, оставить за собой коридоры, заваленные их обглоданными костями, заставить их крики эхом гулять по залам.

И волк едва не поглотил его. Но, прежде чем зверь окончательно захватил его разум, Эйнар пришел в себя. Он боролся с охватившей его жаждой крови, цепляясь за отступающий разум. Норс вытянул оставшуюся человеческой руку и сжал ладонью холодную сталь Альвормра. Прикосновение к мечу, казалось, ослабило сущность зверя, его свирепость скрылась в черных тенях разума.

Эйнар развернулся к содрогающемуся коридору, к движущимся стенам из мышц и слизи. Он видел Оргрима и знал, на что способен ульфвернар. Но будет ли этого достаточно? Хватит ли только звериной силы и скорости оборотня?

Подавив сомнения, норс бросился через зал. Стены за его спиной ухнули, схлопываясь в сокрушительном объятии. Эйнар не остановился и продолжил бежать по коридору, и тут потолок врезался в пол. Он ощутил хлопок воздуха — так близко к цели оказался зал в стремлении его раздавить. Словно сам дворец жаждал его уничтожить, обладая собственным злобным разумом. Эйнар зарычал, ощущая колдовские манипуляции Скорота. Но если злодей и рассчитывал превратить его в лепешку, он не учел решимости норса.

Трясущийся лабиринт живых стен наконец сменился гигантским проходом — зазубренной трещиной, прорезавшей дворец. Эйнар вошел в сочащийся слизью каньон разлагающейся плоти и увидел над головой гноящееся небо. Искалеченные жалкие тела, образовывавшие стены каньона, слепо шарили вокруг себя и стонали в отчаянии, чувствуя его приближение. Из стен на него смотрели лица — сморщенные черепа с ранами на месте вырванных глаз. И в каждом из них тлела жизнь — мерзкая, отвратительная полная страдания жизнь людей, которые слишком поздно постигли природу бога, которому поклонялись.

С вершины каньона стекал запах падали, в ушах у Эйнара звенело от вороньего карканья. Он видел их своим острым зрением жирных черных птиц, кружащих над расселиной, огромных падальщиков, вьющихся в небе в поисках очередной жертвы глаз для утоления своего ужасного голода. Пробираясь по каньону, Эйнар с опаской следил за кружащимся вороньем, все его чувства были поглощены черными птицами и их громкими воплями.

Но опасность, о которой кричало звериное чутье Эйнара, крылась не в жадных падальщиках. Отвлеченный их криками, Эйнар обнаружил истинного противника лишь тогда, когда в нос ему ударила мускусная вонь. Он ощутил знакомый запах, и его охватил ужас. Он почувствовал, как содрогнулся дворец: что-то ужасное устремилось по каньону. Стену стонущих тел слева разорвало на мясные ошметки, и из прорехи вырвалась чудовищная рептилия. Эйнар отпрянул, утратив все свое высокомерие и гордость при виде ужасной туши Бубос.

Драконица проломилась сквозь стену, не обращая внимания на заливающую ее кровь и разорванные тела. Она повернула голову, гноящийся язык выскользнул из пасти, пробуя воздух. Бубос опустила вниз жуткую морду, и Эйнар отшатнулся. Он видел окровавленную яму на месте ее глаза, но гораздо ужаснее была фигура, сидящая верхом на чудовище. Одежды из прокаженной плоти укрывали тучное тело; иссохшее почти до костей лицо казалось маленьким для такого раздутого туловища. Тело мужчины, изрытое оспой, покрывали сотни рунических мух, несущих знак Нургла. Из рук монстра, словно растрепанные волосы, лезли черви, набухшие клещи висели у него на груди. По обеим сторонам головы шевелились вязкие щупальца, соединявшие череп всадника с желеобразной массой на месте выбитого драконьего глаза.

Эйнар понял, что перед ним — хозяин этого отвратительного места, сам Повелитель Чумы, мерзкий ужас, носящий имя Скорота.

Колдун посмотрел на Эйнара, и голова Бубос повернулась вместе с ним. Потрескавшиеся бледные губы всадника обнажили черный гнилой рот. Мерзкая улыбка повторилась на шее и щеках — там открылись и другие, меньшие размером рты.

— Вонь твоей надежды оскорбляет моего властелина, — сказал Эйнару Скорот. — Здесь нет места для нее. Отчаяние — вот единственное спасение; прими свое ничтожество и развращенность, воздай хвалу оскверненным и разлагающимся. С того момента, как ты осквернил владения моего господина, каждый твой вдох — лишь тщета гордыни. Поклонись Неизбежному, варвар, ибо оно пришло по твою душу.

Раздался треск ломаемых костей — драконица сделала шаг по дну каньона. Между клыками Бубос прорвалось резкое шипение, заполняя воздух огнем ее ненависти. Эйнар посмотрел на драконицу и на чародея, который стал ее глазами. Насмешливая снисходительная ухмылка Скорота раздула угли отчаяния, что тлели в душе норса.

Но все внутри Эйнара сопротивлялось заклинанию злобного колдуна. Покрепче перехватив Альвормр, норс бросился на дракона. Бубос изумленно отпрянула, прижавшись огромной тушей к кричащим стенам. Эйнар ударил ее, рубанув по передней лапе острым лезвием меча. Гниющая чешуя треснула, из раны, пузырясь, хлынул похожий на слизь драконий ихор. Бубос щелкнула челюстями, но норс успел отскочить. Он ощущал под шерстью волка, как по телу пробегает дрожь. Скорот на спине драконицы простер руку, окутанную волшебным свечением. Магия окутала Эйнара, и норс скрипнул зубами; браслет на руке чернел с каждым вдохом. Когда Скорот увидел, что колдовство не действует на Эйнара, его перекосило от разочарования. Нахмурившись, он рявкнул на драконицу. Бросившись вперед, Бубос занесла над Эйнаром когтистую лапу и по инерции врезалась в стену каньона, проломившись сквозь стонущие тела, словно через кровавые заросли.

Эйнар еще раз рубанул Бубос по лапе, и тварь взревела, разделяя разочарование Скорота. Драконица поднялась на дыбы и обрушилась на норса всей своей огромной чешуйчато-клыкастой массой. Эйнар прыгнул на стену, впиваясь звериными когтями в визжащие истерзанные тела. Всаживая когти в страдающую плоть, он устремился вверх по стене, проворно и стремительно карабкаясь по рыдающим телам. Драконица топнула лапой, вспарывая слои костей и плоти. Пол под ней проломился, засасывая тварь в созданную ею же самой яму. Острые обломки костей по краям ямы воткнулись в бока чудовища и вонзались тем глубже, чем сильнее оно пыталось вырваться.

Скорот впился взглядом в Эйнара, взбирающегося по стене каньона. Он снова рявкнул на Бубос, и драконица подняла голову. Ее челюсти распахнулись, в небо взметнулась струя едкого чумного дыхания. Ослепшая Бубос плохо целилась, ее смертоносный выдох угодил в стену в дюжине футов справа от Эйнара. Скорот пристально уставился на берсонлинга, сосредотачиваясь, чтобы слепая драконица могла увидеть цель его глазами. Бубос снова отправила в Эйнара смертоносный плевок, и всего в нескольких футах под ним расплавленные тела превратились в дымящиеся головешки и рассыпались пеплом. Эйнар глубже вонзил когти в стену каньона, и вся конструкция задрожала. Драконица в третий раз распахнула пасть, в ее горле стал собираться ужасающий комок болезней и разрушения.

Потянувшись к ожерелью, Эйнар сорвал с него почерневший обрубок пальца Тогнатога. Выкрикнув имя огра, он швырнул кусочек плоти в драконицу. Скорот пригнулся, иссохший палец отскочил от морды Бубос и покатился по разорванному полу. Колдун усмехнулся и указал толстым пальцем на Эйнара, приказывая Бубос покончить с ним. Ни драконица, ни колдун не заметили, как откатившийся палец Тогнатога начал понемногу тлеть. Они не видели светящейся жидкости, растекшейся из почерневшего обрубка, не замечали вязкого масла, переливающегося гибельной силой. Усеивающие пол кости запульсировали собственным жутким светом, вторя пульсации светящегося масла. Осколки костей сползались по полу к сияющей лужице. Вскоре лужа стала затягивать целые скелеты, светящаяся жидкость темнела по мере того, как в нее погружалось все больше костей. Лужа увеличивалась в размерах. Когда жидкость почти полностью утратила блеск, черный бассейн начал пузыриться и пениться. С изумлением и недоверием Эйнар наблюдал за тем, как из пены высунулась рука огромного скелета. Вскоре из жижи вынырнула и вторая рука, вцепилась в кости пола, силясь вырваться из лужи.

И тут Скорот заметил постороннее колдовство. Слезящиеся глазки Повелителя Чумы вспыхнули тревогой, он отдал новую команду Бубос. Драконица выпустила последний заряд тлетворного пламени, уничтожив кусок стены рядом с Эйнаром, и повернула голову к луже. Из почерневшего ила поднималась огромная фигура. С костлявых конечностей стекала мерцающая слизь, глазницы массивного черепа уставились на рептилию. Бубос зарычала на нежить, ее шипящий крик эхом разнесся по каньону. Огромный скелет, не отрывая от нее взгляда, неуклюже шагнул ей навстречу. Скорот повернулся к мерзости, бурлящий поток желчной рвоты извергнулся из десятка ртов и обрушился на скелет волной обжигающей порчи. Покрывающая скелет слизь испарилась, превратившись в дым, но кошмар продолжал неуклонно приближаться. Из ключицы нежити медленно вырос второй череп и так же внимательно устремил пустые глазницы на драконицу и ее повелителя.

У Эйнара не оставалось времени на драконов и зомби-огров. Пока скелет подбирался к Бубос, норс изо всех сил пытался удержаться на разрушающейся, содрогающейся стене. Плоть под его руками истлевала на глазах, проливаясь на пол внизу жидкими нечистотами. Чумное пламя драконицы продолжало разъедать живые стены каньона. Согнанные с трясущихся насестов вороны черным облаком облезлых перьев и ржавых клювов обрушились на норса. Эйнар чувствовал, как их когти вонзаются в тело, острые клювы пробивают до костей. Он взвыл, яростно отмахиваясь от стаи и пытаясь удержаться на стене. Затем рука его вновь метнулась к ожерелью — он вспомнил, что не одинок. Он знал, что нужно делать.

У него не было времени задумываться над ужасом происходящего, когда он срывал с ожерелья язык Бирны Он выкрикнул имя охотницы, извлекая этот звук из самых глубин своего сердца. Собачьи челюсти сомкнулись на талисмане и принялись пожирать его с неистовым голодом настоящего волка. Эйнар сосал отвратительное мясо преодолевая подкатившее к горлу отвращение. Когда птичий язык проскользнул ему в глотку, он снова разомкнул челюсти. Из пасти вырвался не волчий вой, а резкий, пронзительный птичий крик. Разъяренная птичья стая, роившаяся над ним, отлетела, безоговорочно подчинившись прозвучавшему приказу.

Эйнар повернул голову и посмотрел вниз на Бубос и Скорота. Огр-скелет боролся с драконицей, его руки обвились вокруг морды рептилии, голые фаланги впивались в ее шкуру. Сидящий на Бубос Скорот продолжал осыпать зомби магическими ударами, но, чтобы остановить немертвое создание, одних только заклинаний оказалось недостаточно.

Некоторое время норс наблюдал за сражением, затем оглянулся на разозленных ворон, все еще кружащих в небе над каньоном. Он снова запрокинул голову и исторг еще один птичий крик. Смерч из черных перьев обрушился вниз, атакуя драконицу ураганом бешеной ярости. Чудовищная рептилия исчезла в каркающем облаке. Эйнар слышал полные боли крики, тварь корчилась, терзаемая тысячами когтей и клювов. В центре роя вспыхнуло ее ядовитое пламя, заставившее замертво рухнуть сотни горящих ворон. В гуще стаи полыхнуло болезнетворное колдовство Скорота, разбрызгивая по каньону перья и кости. И все равно на смену каждой сотне погибших птиц являлась разъяренная тысяча.

Стена под когтями Эйнара снова вздрогнула. Он посмотрел вверх и, увидев огромное расстояние, все еще отделившее его от верхнего края, почувствовал, как угасает надежда. Он снова бросил взгляд на дно каньона. Знак Тчара блеснул на его руке, и Эйнар снова потянулся к ожерелью на шее. Его пальцы сомкнулись на руническом глазе Урды. И снова какой-то инстинкт подсказал ему, что нужно делать. Взвыв по-звериному, Эйнар спрыгнул со стены на драконицу, находящуюся пятью сотнями футов ниже. Прорвавшись сквозь стаю ворон, Эйнар рухнул на драконью макушку. Прежде чем скатиться с нее, он успел вонзить Альвормр в череп Бубос. Рептилия взвизгнула от боли, когда меч проткнул ее гниющий мозг. Эйнар видел, что Скороту, отбивающемуся, все сложнее контролировать ошалевшую от боли драконицу. Тянущиеся от его головы щупальца запульсировали, когда он попытался навязать ей свою волю

С яростным ревом Эйнар бросился на чародея и врезался в его раздутую тушу. Все еще пытаясь контролировать дракона, Скорот едва успел воздеть руки, чтобы отмахнуться от норса. Эйнар вонзил когти Скороту в живот, вываливая наружу внутренние органы. Скорот вскрикнул от боли, из ужасной раны хлынула зеленая энергия. Глаза его резко распахнулись, он оставил попытки усмирить Бубос и полностью сконцентрировал свой жуткий взгляд на Эйнаре. На миг норс вновь ощутил прикосновение отвратительного колдовства. Браслет на руке умер под его натиском. Впитав в себя мощь колдовского удара, он превратился в рассыпающуюся полоску ржавчины. Эйнар зарычал от боли, когда магическая защита исчезла и он остался беззащитен перед силой колдуна. Норс схватил Скорота за руки, чувствуя, как воспаленная кожа расползается у него под пальцами. С яростным рычанием, вырвавшимся из пасти, Эйнар с нечеловеческой силой выдернул щупальца чародея из глазницы Бубос. Скорот безумно затрясся, а Эйнар поднял его над головой и швырнул на разодранный пол.

Из порванных щупалец хлынула пурпурная жижа, драконица вздрогнула, вновь лишенная зрения, окутанная тьмой. Рептилия замотала головой из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть воина, вцепившегося в край ее глазницы. Эйнару показалось, что его рука вот-вот вылетит из плеча — такова была сила отчаянной паники дракона. Он ощутил, как рунический глаз обжигает его ладонь. Выкрикнув имя Урды, Эйнар воткнул камень в месиво, оставшееся на месте драконьего глаза. Не в силах дольше удерживаться на черепе твари, он полетел в пустоту. Врезался в стонущую стену плоти и сполз на пол.

Бубос металась, круша все, до чего дотягивалась, вконец ошалев от затопившей тело расплавленной боли. Попала когтями в скелет огра, разорвав нежить на осколки. Ее огненное дыхание пронеслось по воздуху, испепеляя ворон. Она взрывала землю могучими лапами в попытках выбраться из ямы, не обращая внимания на вонзившиеся в ее бока костяные копья. Раздвоенный язык высунулся между челюстей и замелькал в воздухе — драконица пыталась сориентироваться по запаху. Наконец ей удалось выбраться наверх, чешуйчатым брюхом окончательно размазав в порошок останки огра. Выплевывая кровь изо рта, Эйнар смотрел, как гигантская рептилия подбирается к нему все ближе, нашаривая его запах раздвоенным языком.

Тут глазница драконицы вспыхнула обжигающим, ослепительным светом, в котором переливались оттенки всех цветов радуги и одновременно — ни одного. Из черепа вырвалось сияние, вены засветились внутри тела, просвечивая сквозь чешуйчатую плоть и разгоняя по туше волны боли. Пытаясь бороться с этой болью, драконица разрывала когтями стены и била огромным хвостом, дробя кости в порошок. Тело Бубос начало дымиться — она горела изнутри. Пылающая кровь хлынула у нее изо рта, растворяя клыки и превращая пасть в коричневое месиво.

Эйнар увидел Скорота, поднимающегося на ноги. Колдун глянул на умирающую драконицу и впился глазами в норса. В тот же миг чудовище пошатнулось, рухнуло набок и покатилось по каньону: боль пронзала каждую частичку ее существа. Огромная туша дракона смяла чародея, превращая его тело в туман из личинок и мух. Эйнар ухмыльнулся при мысли о том, как это справедливо: Повелитель Чумы убит собственным творением.

Бубос рухнула в ею же разрытую яму; в ее тело снова вонзились сломанные кости. Драконица в последний раз попыталась подняться, жирная пена заливала ее разъеденную морду, нижняя челюсть отвалилась от изуродованного черепа. Какое-то время тело драконицы продолжало подергиваться в агонии. Эйнар стоял и наблюдал за тем, как уничтожившая драконицу жуткая сила полностью поглощает ее, оставляя на месте огромного зверя лишь лужу вонючей грязи.

Несмотря на боль, наполняющую каждую клеточку его израненного тела, Эйнар заставил себя подняться и подойти к пятну, в котором растворилась драконица.

— Думаю, на этот раз ты не вернешься, — прорычал он, сплевывая в коричневую жижу.