Чуть позже, когда Хонами опустила руки и показала свой прежний облик, мать увела ее в дом, а отец позволил ученикам оммёдзи свободно ходить где им вздумается. Казалось, вновь увидев дочь такой, он совсем потерял надежду и веру, что кто-то сможет это остановить. Хонами таяла, и не ясно, какой восход солнца станет для нее последним.

– Учитель что-то выяснил, – сказал Хаято. – Он бы не пропал, если бы не взял след.

Он обращался к Ишинори, однако тот уже скрылся за красно-желтыми деревьями.

– Эй! Ты меня слушаешь? – громче позвал Хаято.

В ответ лишь тихий шорох листвы и скрип потревоженных веток. Хаято пошел за Ишинори, и его шаги заставляли ломкий опавший ковер громко шелестеть. Дневной свет померк, запутавшись в слоях серо-синих облаков, предвестников дождя. Мелькнули белые волосы в переплетении веток, и Хаято попер напролом.

– Мы не в прятки тут… – начал он, но замолчал, увидев, что Ишинори поднял с земли.

– Эй, Нару-кун! – позвал Ишинори мальчика, который как раз появился в саду. – Подойди-ка сюда.

Мальчишка едва не бросил метлу, так обрадовался вниманию, а вот при виде браслета из красного шнурка с узелками насупился и надул губы.

– Откуда тут этот предмет? Ты его принес? – спросил Ишинори.

– Не, не я, – ответил Нару, но и голос, и выражение лица его выдавали.

– Правду говори, не то хуже будет, – посоветовал Хаято.

– Только не проклинайте! – испугался Нару. – Я все скажу! Я этот шнурок нашел у ворот, подумал, может, это все тот же, что дядя велел мне выкинуть на днях, но это точно другой. Я подумал, а вдруг важная штука? Ну и подобрал…

– Нельзя подбирать всякую дрянь и тащить в дом, – отругал его Хаято.

– Верно, – кивнул Ишинори, – так ты можешь принести злого духа или чужое проклятие.

На мальчишку стало больно смотреть. Он побледнел и выронил метлу.

– Это что же… Это я юную госпожу…

В черных, как угольки, глазах тут же скопились слезы, нижняя губа задрожала, а голос сделался по-девчачьи тонким. Ишинори выдержал паузу и сурово произнес:

– Мы заберем эту вещь. Кто-нибудь, кроме твоего дяди, знал о находке?

– Не-е-ет…

– Тогда молчи и дальше. Мы поможем твоей госпоже, но и ты впредь будь умнее.

Хаято на прощание потрепал мальчишку по волосам и поспешил за Ишинори. Тот уверенно направился к воротам, и, никому не сказав, они покинули дом торговца Дзаннина. Хмурое небо все же выдавило из себя мелкий, похожий на пыль дождь, и эта серая мокрая взвесь неприятно липла к коже и гасила краски осени, которыми украшали улицу пожелтевшие деревья за оградами. Все стало тусклым и сырым, а при мысли о воде память сразу подкидывала уродливый образ то ли рыбы, то ли девы. Хаято передернул плечами и только хотел заговорить, как Ишинори покачнулся и начал медленно заваливаться набок. Хаято подхватил его у самой земли и не дал удариться и вдобавок испачкать одежду.

– Да что с тобой опять?! – воскликнул он. – Подожди, я позову кого-нибудь на помощь.

– Нет! – Слабая рука вцепилась ему в воротник.

– Почему нет? С тобой же что-то не так. Надо найти док… лекаря! – От волнения Хаято едва не предложил вызвать «скорую», забыл, что они остались в двадцать первом веке. А жаль…

– Мне просто надо… в рёкан. Отдохнуть, – пробормотал Ишинори и, цепляясь за Хаято, встал на ноги и выпрямился.

– Я понесу тебя.

– Что за вздор? – отмахнулся смертельно-бледный Ишинори. – Я вполне в состоянии дойти сам.

Хаято повернулся к нему спиной и опустился на одно колено.

– Или так, или я понесу тебя как принцессу, – поставил он условие.

– Не надо, говорю же.

– Ишинори-химэ, – поддел Хаято, и на спину все-таки навалилась тяжесть. Ишинори был совсем холодным, Хаято легко поднял его, даже не покачнувшись, и стиснул зубы. Он не понимал, что происходит с Ишинори, не мог добиться от него правдивого ответа даже на простой вопрос и чувствовал себя вдвойне бессильным, ведь обычно это он лечил Хаято, а не наоборот.

Обратный путь дался непросто – дождь усилился, а у них не было зонта или хотя бы шляпы. Каким бы легким ни был Ишинори, вскоре заболели руки, в пояснице появилось жжение. Но зато центр Сакаи опустел из-за непогоды, и они миновали рыночную площадь без происшествий. Ишинори, похоже, задремал, тихо сопя Хаято в ухо, видимо, на чужой спине ему спалось особенно сладко. «Зачем я все это делаю? – спросил у себя Хаято. – Разве я с первого дня не мечтал убить его? А вместо этого переживаю, как бы он не заболел». «Потому что ты ошибался, и твоя ошибка стоила вам обоим слишком дорого», – ответил он сам себе, а может, это его внутренний голос наконец одумался.

Мелкие холодные капли стекали по лицу, будто небеса оплакивали сто неудавшихся жизней вместо него.

Ишинори снился яркий сон. Он сжимает ружье в руках, и они не дрожат, когда он наводит ствол на человека перед собой. Тот стоит на коленях, но покорности в нем столько же, сколько в диком звере, угодившем в капкан. Ишинори ощущает горький запах порохового дыма, железистый – пролитой крови, сырой и пряный – изрытой земли и прошлогодней листвы. Сердце быстро-быстро бьется, не понятно, от какого чувства – азарта или ужаса.

– Вот и свиделись снова, Хаято-кун, – сказал Ишинори, и губы против воли растянулись в улыбке.

– Сдохни! – прорычал его друг-враг и рванулся из держащих рук. У него получилось освободиться, но Ишинори не испугался. На них смотрели выжившие и, что гораздо важнее, погибшие. Если Ишинори поддастся чувствам, все эти смерти, что с одной стороны, что с другой, окажутся напрасными. И все начнется сначала.

Хаято схватил чужую катану и с воплем ринулся в глупую, самоубийственную атаку.

Все смотрели.

«Прости, Хаято».

Раздался выстрел.

«Так для тебя будет лучше».

Хаято рухнул как подкошенный. Запах пороха и крови усилился во много раз, он окутал Ишинори плотным облаком, стал грязью, от которой не отмыться.

– Молодец, Сайто, – хлопнул его по плечу товарищ по оружию – Не зря носишь эту фамилию[5].

Люди в покрытых пылью голубых с белым хаори удалялись, оставив место побоища за спиной. Ишинори стоял над телом юноши, чьи волосы в солнечный день горели как кленовые листья осенью, а нынче были перепачканы, покрыты пеплом и запекшейся кровью от полученных ран.

«Так мы представляли наше будущее, Хаято?»

Они выбрали строить его по-разному, и правда Ишинори оказалась сильнее. Он все-таки сумел отвернуться, но не сделал и десяти шагов, как боль пронзила грудь. Он опустил взгляд на кончик клинка, торчащий из плоти, и кровь наполнила горло. Падая на землю, Ишинори думал о том, что его будущее никогда не наступит, ведь в нем не будет их двоих – его и Хаято. Пусть теперь другие строят мир, который нужен им. Ишинори устал.

Ишинори улыбался.

Еще не различив, где сон, а где явь, Ишинори вскинул руку, метя навершием явары в беззащитное горло врага, однако тот ловко уклонился. Да и верной явары не было, а удар вышел слишком слабым, чтобы нанести реальный вред. Только прогнав это все в голове, Ишинори полностью очнулся.

– Навевает воспоминания, – пробурчал Хаято, сидя возле его футона. Жаровню передвинули ближе к постели, и сухое тепло покалывало кожу. Ишинори потер лицо, чувствуя, как медленно возвращаются силы, а еще – что кое-кто помог это ускорить.

– Ты делился со мной своей ки? – удивился Ишинори. Он не понимал, почему Хаято… такой. Он правда не знает, с каким ужасным человеком находится рядом?

Нет, конечно, не знает. Откуда бы ему знать.

– Имеешь что-то против? – тут же насупился Хаято, оперся локтем о колено, сурово наклонившись вперед. – Учти, ты еще должен мне за доставку до порога.

Ишинори прислушался: дождь уже не шуршал, ветра тоже не слышно. Мокрая одежда висела на шестах, а они оба остались в исподнем. Цвет ао оокатабиру Хаято шел к его волосам, но стоило опустить взгляд на небрежно распахнутый ворот, как новая волна горечи поднялась внутри. Ишинори сел и коснулся пальцем, едва-едва, бинтов, выглядывающих из-под зеленой ткани.

– Их давно пора поменять…

– А? – Хаято перехватил его руку и отвел. – Ерунда. Не до них. Ты сам как?

Ишинори отреагировал не сразу. Ему претило это состояние непроходящей слабости, унизительной беспомощности, но сейчас он на удивление неплохо себя чувствовал. В нем вихрилась языками пламени чужая ки, и от нее было одновременно тепло и жгуче стыдно.

– Мне жаль, что я доставляю столько хлопот, – произнес он и склонил голову. Перекинутый на левое плечо хвост свесился до колен, уже почти не сдерживаемый расслабившейся тесьмой.

– Не беси меня, – пригрозил Хаято. Его глаза ловили отблески света и сами казались огнями – темно-вишневыми огнями Ёми.

– Но мы теряем время. Дай мне помочь тебе, и я расскажу все, что думаю по поводу проклятия Хонами-тян.

Уговаривать не пришлось. Хаято скинул нижнее кимоно, расправил плечи, и Ишинори с величайшей осторожностью принялся разматывать бинты. Совсем рядом было спрятано сокровище – образец яда Сэй, но пока он не изучит его и не превратит в лекарство, от него нет толка.

– Болит? – спросил Ишинори, боясь даже прикоснуться к черным узорам отравленных вен.

– Нет. Если честно, я начал забывать о том, что меня отравили.

– Лжешь ведь.

– Ничуть, – покачал Хаято головой. – Поначалу и правда болело, но после ярмарки в Харе рана ни разу не побеспокоила. Ты зря надо мной трясешься, я сильный – справлюсь.

– Что сильный, это я вижу. – Ишинори оценил, как изменилось тело друга за минувшее лето и начало осени, как окрепли мышцы, твердые словно камень. Хотя, казалось, куда уж дальше. Хаято с детства был крепышом, драться с ним побаивались даже старшие ребята.

– Тебе кошмар снился? – вдруг спросил Хаято, оглянувшись через плечо. – Ты стонал и… Что тебе снилось?

– Прошлое.

– Наше или то, в Фудзимикё?

– Еще раньше, – вздохнул Ишинори. – Много-много раньше.

Хаято остался озадачен таким ответом, однако Ишинори ничего не добавил. То ли сон, то ли ки Хаято, но теперь он ощущал, как разрозненные кусочки, так ужаснувшие его после разговора с Сэй, что он потерял сознание, начинали вставать на свои места. Это было похоже на сказку, на одну из легенд, в которые верят только дети, и все же Ишинори не сомневался – он вспоминает свои прошлые жизни. Душа ведь не просто так обречена на забвение. Зачем-то она забывает все, что было с ней, для жизни новой. Если Ишинори открылось содеянное им прежде зло, значит, боги наказывают его? Они хотят, чтобы он страдал еще больше, чем, ему казалось, он уже страдает?

Так почему они не обрушат свой гнев и на тех людей тоже?

– Ай! Иши!

Ишинори разжал пальцы, и на плече Хаято остались полумесяцы от ногтей.

– Прости, я просто задумался, – покаялся Ишинори. – Сейчас я нанесу мазь, потерпи еще немного.

Он смешивал ингредиенты по привычке, сам же пытался отбросить лишнее, мешающее. Пальцы не дрожали, и закончил он почти спокойно. Хаято морщился, когда холодная кашица ложилась на тело и налипала бурыми лепешками. Ишинори затянул бинты и достал набор игл. Для того чтобы лекарство скорее подействовало, важно активировать нужные точки – и это Хаято тоже не нравилось. Как ребенок, он кривился и ворчал, пока Ишинори втыкал иглы, легко находя точку за точкой. Комната пропиталась резковатым запахом снадобий, и это внушало обманчивое чувство покоя и безопасности.

– Так что ты там надумал по поводу этого дела? – нарушил молчание Хаято. Он старался не шевелиться, но тонкие, почти невидимые иглы все равно задрожали, когда он заговорил. Заметив это, Хаято снова застыл каменным Дзидзо[6].

Ишинори не спешил отвечать. Ему не нравилось, чем все это пахло. Уж точно не морской свежестью, а скорее гниющими водорослями, а под седыми волнами можно было случайно отыскать вовсе не раковину с жемчугом, а распухший труп.

– Наверняка ты обратил внимание на вещицу, что нашел у ворот Нару-кун, – заговорил он наконец. – Браслет с узелками.

– Какая-то женская побрякушка, – нахмурился Хаято. Ишинори терпеливо ждал и дождался. – Погоди-ка! Я уже видел такое, но попроще.

Он также вспомнил и где он встречал подобную вещь. В чьих руках.

– Женщины могут быть коварны, – произнес Ишинори.

– Не верю я, что Фумино стала бы насылать проклятие на дочь торговца. Они же из двух разных миров… – и тут Хаято снова осекся. – Сейчас.

– Но родились они в одном мире, – закончил его мысль Ишинори и опустил взгляд на свои руки. «Мы с ним тоже из одного мира, а вроде и из совершенно разных, – подумал он. – И мы неизбежно становимся все дальше друг от друга».

– А причина?

– Зависть? Обида? – Ишинори пожал плечами. – Мы ничего не знаем об этих людях, кроме того, что они нам сами показали. Эти девушки почти ровесницы. Даже могли быть раньше знакомы. Но сейчас одна помогает отцу плести сети и с матерью присматривает за младшими сестрами и братьями, а другая одевается в парчу и шелка и живет в большом доме с прислугой. Скажи мне, что Фумино не такая.

Но Хаято не сказал.

– Сдается мне, нашествие крабов на деревню рыбаков как-то связано с проклятием Хонами, – заключил Ишинори и достал узелковый браслет. – Давай посмотрим, что это украшение в себе таит.

– А тебе не рано использовать ки? – обеспокоено спросил Хаято, иглы в его животе дрогнули, и он зло вырвал одну из них. – Надоели! Вынь уже из меня эту дрянь.

Тончайший металл в его пальцах грозил переломиться от неосторожного нажатия. Ишинори поспешил собрать свои инструменты, пока их не лишился, а Хаято с наслаждением потянулся и накинул кимоно на плечи.

– Наоборот, чем скорее я войду в гармонию с внутренним потоком энергии, тем быстрее восстановится тело. Эти уроки учителя ты тоже проспал?

Оба сразу посмурнели. Судьба учителя все еще была туманна. Куда он отправился после разговора с Дзаннином? В рёкан он не возвращался, рыбак Буничи тоже не видел других оммёдзи, кроме них. Не в воздухе же он растворился? Или…

– Мне неспокойно, – немного опередил его Хаято. – Хочу вернуться в рыбацкую деревню и поговорить с Фумино. Пусть сама все объяснит. У нас мало времени.

Ишинори кивнул. Мало времени, чтобы найти учителя, пока не случилось беды, мало времени, чтобы спасти умирающую от жажды девушку, которая скорее умрет, чем вынесет позор своей ужасающей личины. Мало времени найти противоядие для Хаято и еще меньше, чтобы решить – уйти или остаться.

Он снова взял в руки алый шнурок. Ощущения ничего не подсказывали, вещь казалась вполне обычной, но это могло значить и то, что она безвредна, и то, что злая воля, заключенная в нее, уже перешла на объект проклятия. В отличие от Хаято, Ишинори привык никому не верить на слово и тем более – не доверять милой внешности и доброму взгляду. Он знал, что порой очаровательная улыбка и кроткий взор из-под ресниц разили ничуть не хуже заточенной катаны.

Вскоре все было готово для ритуала.

Хаято закончил запечатывать помещение талисманами тишины, Ишинори настроился и положил браслет в центр знака сэман, нарисованного кусочком мела на столе, и когда Хаято занял место напротив, начал читать заклинание. Ки откликнулась, наполнила тело силой, и древние слова обретали тяжесть, едва срывались с губ. Хаято даже не нужно было участвовать – Ишинори отлично умел находить связи, как тогда, когда отслеживал источник яда в деревне возле поместья Окамото. Если бы не слабость и не люди с оружием, он бы и на корабле смог отыскать ведущий к убийце след, однако прошлого не вернешь. Ишинори сосредоточился на деле, и наконец веревочный браслет приподнялся над столом и быстро-быстро завертелся. Ишинори смотрел и ждал, когда от него потянется нужная нить.

– Иши! – отчего-то воскликнул Хаято, но еще раньше браслет порвался и бесполезной веревкой упал на стол. – У тебя кровь!

Теплая жидкость запачкала верхнюю губу, а после Ишинори почувствовал и ее солоноватый вкус. За этим навалилась дикая усталость, руки и ноги объял холод, и, что еще страшнее, – Ишинори перестал ощущать свою внутреннюю ки! Густая капля сорвалась с подбородка и разбилась рядом с порванным браслетом, таким же красным, как она.

– Да что ж такое! Только не отключайся, я сейчас.

Ишинори его не совсем понял. В голове зашумело, но даже этот звук не смог заполнить образовавшуюся в средоточии ки пустоту. Для Ишинори это было хуже, чем смерть. Это был самый глубокий уровень дзигоку[7].

– Да где же эта трава?.. – бормотал на фоне Хаято. Даже то, что он отвратительным образом, без всякой осторожности и почтения рылся в его вещах, не тронуло Ишинори. Он все глубже падал в бездну ужаса, пока резкий запах не ворвался в ноздри и внутри все не всколыхнулось от отвращения.

– Вот! Я знал, что поможет!

Запах быстро перестал вызывать омерзение, ведь Ишинори узнал его – так пах сбор от желудочных болезней, который он добавлял в состав мази для Хаято в надежде, что она поможет очистить кровь. В голове немного прояснилось, а когда Хаято опустил ладонь ему на плечо, сосущая пустота в животе наполнилась щекочущим теплом.

– Ты меня пугаешь, – серьезно сказал Хаято, убирая руку. Ишинори невольно качнулся вслед за ней, боялся, что снова потеряет себя. – Может, все-таки поискать лекаря?

– Я сам ле…

– Да знаю я, – перебил Хаято. – Один человек однажды сказал мне, что нельзя гадать самому себе. Может, это и на лечение распространяется?

– Тот человек, видимо, ничего не понимал ни в лекарском деле, ни в оммёдо.

Ишинори расправил плечи, взгляд его упал на порванный браслет. Ритуал не сработал – может, по вине самого Ишинори, может, им противостоит слишком сильное колдовство.

– Ладно, делай что хочешь. Но как нам теперь быть с этим? – Хаято тоже кивнул на центр сэмана.

– Избавимся, – решил Ишинори. – Раз мы не знаем наверняка, несет эта вещь вред или пользу, лучше никому больше ее не находить.

Веревку они сожгли в пламени огненного талисмана, чтобы наверняка. Ишинори постоянно прислушивался к себе, но признаков потери ки больше не ощущал. За пределами рёкана все так же моросил дождь, и сырой холод проникал сквозь тонкие стенки, добираясь до уставшего тела. Ишинори поежился и плотнее запахнул не просохшее до конца хаори.

Хозяин рёкана продал им один зонт на двоих, и денег стало еще меньше, но хотя бы не пришлось снова мокнуть. От влажности нелепо остриженные волосы Хаято вились сильнее обычного, крупные завитки тыкались в глаза закрученными кончиками. Пасмурная погода каннадзуки лишила их блеска переспелой вишни, а минувшие месяцы добавили длины. Скоро, когда он сможет завязывать их в хвост, на странного юношу перестанут обращать внимание, и Ишинори вдруг подумал, что не хочет видеть его другим. Такой, как сейчас, Хаято был… правильным, настоящим.

– Я понесу, – услышал Ишинори, и над ним раскрылся круг самого простого, дешевого зонта. К звукам улицы добавился стук капель по промасленной бумаге, быстро превратившийся в монотонный шелест. Ишинори шел рядом с Хаято в поисках извозчика, который бы подбросил их поближе к рыбацкой деревне, и тут с веранды той самой закусочной, где они ели вчера, им помахал незнакомый юноша.

Ишинори насторожился.

– Ты знаешь его? – тихо спросил он у Хаято, хотя откуда бы ему знать? В Сакаи они оба впервые.

Юноша меж тем выскочил прямо под дождь и, прикрывая макушку ладонями, подбежал к ним.

– Вы ученики оммёдзи, которых позвал Буничи-сан? – выпалил юноша. Имя рыбака немного успокоило, однако не до конца.

– Верно, – кивнул Хаято. – А ты кто такой?

– Ах, да. Мое имя Гэнки, я родом из той деревни. Мой отец был другом Буничи-сана.

Возможно, боги снизошли до милости и послали этого юношу им в помощь, потому как выяснилось, что он собирался домой и договорился со знакомым, едущим примерно в ту сторону. Пока разделяли с Гэнки его скромную трапезу под крышей, дождь сошел на нет, оставив после себя грязь на дорогах и мутную воду в ямах и рытвинах. В телеге едва хватило места для троих, а этот Гэнки еще и болтал без умолку. Чем-то он Ишинори не нравился: вроде бы симпатичный парень, крепкий, вежливый без подобострастия, улыбчивый и говорливый, а все равно не тянуло поддерживать разговор. Повезло, что Хаято подобной сложности не испытывал.

– Как же! Конечно, видел, – с охотой ответил на вопрос Гэнки. – До захода солнца еще было время, рыбаки уже вернулись с дневной ловли, а в такую погоду, как тогда, охотников мерзнуть вечером не нашлось. Как наступают холода, редко кто постоянно выходит в море. И вот слышим мы с матерью – будто волна огромная накатывает. Гул такой стоял, нарастающий. Жутко! Я велел ей спрятаться, а сам вместе с другими мужчинами вышел посмотреть. А там, вы бы видели! Целая туча кани-они! Стук от их клешней на все побережье стоял. Зеленые панцири что твой доспех. И как двинется эта туча на деревню…

– Они вышли из моря? – спросил Хаято.

– А откуда ж еще? – удивился Гэнки. – Даже наши старики никогда подобного не видели и о таком не слышали.

За проклятием дочери Дзаннина, пропажей учителя, убийством вокоу Итагами и воспоминаниями, которым бы лучше никогда не возвращаться, Ишинори и думать забыл, что все началось со злосчастных крабов. Какую роль они играли в этой истории? Были ли причиной или следствием чего-то, а может, и вовсе не имели никакого значения? Покачиваясь на телеге, которую унылый мул медленно тащил по раскисшей дороге, Ишинори рассматривал серую полоску моря по левую руку. Оно шумело вдалеке, и небо низко нависало над водой, будто хотело обнять – или поглотить. Постепенно им овладела болезненная сонливость, веки отяжелели, и только Ишинори поддался слабости, как снова очутился в тесном ущелье, заваленном мертвыми и умирающими, звенящем эхом яростных криков и забивающим глотку пороховым дымом. Холод взялся за сердце крепкой хваткой, и Ишинори стоял посреди кошмара еще не случившейся войны и будто бы видел самого себя, но другого – покрытого копотью, со светлыми дорожками от слез на щеках. Тот Ишинори тоже пах дымом, но не таким. Тот дым пах мучительной смертью, страданием и виной. Редкие выстрелы разрывали воздух совсем рядом, но Ишинори смотрел на самого себя, и страх в нем превращался в ужас, а ужас – в понимание. Оно еще не стало уверенностью, но и так Ишинори не устоял на ногах и рухнул коленями на орошенную кровью землю. Его двойник сделал то же самое, и между ними неподвижно лежал мертвый Сузуки Хаято с дырой в груди.

Раздался выстрел…

– Нет! – воскликнул Ишинори и сверзился бы с края телеги, если бы не сильная рука Хаято. – Не трогай!

Тяжело дыша, он огляделся мутным взглядом – повозка остановилась, и с пригорка было отлично видно прибрежную полосу. Солнце клонилось к закату, небо наконец потеряло унылую серость, и сквозь нее прорвались багряные, рыжие и розово-голубые краски. Лишь море продолжало мрачно темнеть, перекатываясь волнами в бесконечном беге. Ишинори положил ладонь на живот – ки беспокоилась, но хотя бы была – и тихо выдохнул.

– Вовсе не обязательно рычать, – укорил его Хаято и махнул рукой. – Смотри.

Другие уже не сводили глаз со странного движения среди песка и камней внизу. Ишинори сморгнул с ресниц остатки сонливости и выдохнул:

– Светлые ками! Вот это да…

– А я тебе о чем? – Хаято спрыгнул с телеги и подбоченился. Встав рядом с ним, Ишинори смотрел, как десятки, а может, сотни крабов единым потоком выходят из воды и ползут по берегу… куда-то. Сине-зеленые панцири, облепленные водорослями и мелкими ракушками, вместе создавали иллюзию плавно текущей реки, но если прислушаться, сквозь шум волн можно разобрать треск и щелканье суставчатых конечностей и мощных клешней. Среди кани-они мелькали и обычные крабы, они были мельче и от них не исходило особой ауры – осорэ, присущей всем ёкаям и духам, обитающим в мире людей. Осорэ такой толпы способна привести в ужас небольшой поселок, что и происходило, судя по рассказам.

– Куда вы? – первым опомнился Гэнки, но Хаято уже спускался по склону. Как всегда, сначала делает, потом думает. – Вы не пойдете за ним?

– Он способен за себя постоять, – ответил Ишинори и зажал в пальцах шелковые нити серьги.

Хаято тем временем подобрался почти вплотную к потоку кани-они. Клешни щелкали в опасной близости от его ног. Он обернулся дать знак, что все в порядке, как поток сместился, и Хаято оказался на его пути. Тут же его повалило и накрыло массой твердых хитиновых тел. Ишинори нервно дернул за серьгу, и боль прострелила ухо. Гэнки что-то причитал на пару с возницей, шумело море.

А потом из-под груды крабов показалась перебинтованная рука. Хаято с трудом поднялся, и кани-они продолжили путь, обтекая его, как вода в горном ручье обтекает камень.

– Слава богам! – воскликнул Гэнки.

Постояв немного, Хаято вернулся к телеге. Не считая пары синяков, он был в порядке, разве что малость потрепан, и вид имел самый что ни на есть бандитский.

– Не уверен, что когда-нибудь снова смогу есть крабовое мясо, – пожаловался он, потирая локоть.

– Они чуть не убили вас! – ужаснулся Гэнки. – Правду говорят, что оммёдзи ничего на свете не боятся.

– Что мне сделают крабы? – фыркнул Хаято. – Сварят из меня суп?

Ишинори видел: он бодрится, но разоблачать не стал.

– Что ты почувствовал там? – спросил он.

Хаято вмиг посерьезнел и, нахмурив брови, ответил:

– Они спасаются бегством.

– От чего?

– Не знаю, – пожал плечами Хаято. – Но я почувствовал страх.

Побережье давно опустело, о нашествии ёкаев напомнил лишь разворошенный песок. Солнце закатилось еще немного ниже, и тучи снова затянули его со всех сторон, позволив лишь нескольким лучам света скользнуть по воде. Поднялся ветер, и взъерошенные волосы Хаято зашевелились, как живые.

– Может, они боятся того, с чем столкнулся учитель? – предположил он. Ишинори промолчал в ответ, в его голове созревал план, реализовать который он сможет разве что чудом. Но чутье подсказывало – именно так и стоит поступить, чтобы все поскорее закончилось.

– Мне надо вернуться в Сакаи.

– Что? Зачем? – не понял Хаято, и его лицо посуровело. – Сбежать хочешь?

Ишинори внимательно наблюдал за ним последние полгода и без труда уловил смену настроения, только если прежде гнев друга удивлял и огорчал, то теперь Ишинори знал, что заслуживает и худшего.

– Нет, – тихо произнес он. – Поверь мне. К ночи я обязательно приду к тебе.

Взгляд Хаято будто прожигал дыру, пытался проникнуть так глубоко, как мог, но Ишинори знал – в той тьме, что он в себе носил, ничего не разглядеть.

– Хорошо, – наконец кивнул Хаято.

– Ты мне… веришь?

– А у меня есть выбор? – поморщился Хаято и почесал затылок. – Ты только это… поосторожнее там. И не задерживайся, терпеть не могу ждать.

Вскоре телега продолжила неспешный путь, а Ишинори на своих двоих отправился обратно, то и дело бросая взгляды на тяжелое небо. Наверное, к ночи разразится настоящая буря, и он пока не знал, помешает она им или поможет. Все, о чем он мог думать, быстро перебирая ногами по грязи, это лицо Хаято – то, как недоверие и гнев на нем плавно сменились верой в него, в Ишинори. Разве он это заслужил? Всей своей прошлой жизнью, всеми своими прошлыми жизнями, он пачкал их дружбу ложью, кровью и грязью.

Ложью. Кровью. Грязью…

Он добрался до ворот дома торговца Дзаннина, когда солнечный свет скрылся за высокими крышами, а ветер скрипел ветвями в пышных садах чужих дворов. Холодные порывы толкали в спину, пихали в плечи, стегали по лицу. По пути Ишинори встречались только бездомные попрошайки, кутающиеся в рванье, не способное защитить от непогоды, да мокрые псины, рыщущие в поисках пропитания. Здесь же ничего не напоминало о темных трущобах и переулках: бумажные клетки фонарей висели возле каждого участка, в глубине дворов свет окрашивал тонкие стенки тускло-желтым. Ишинори постучал в молоточек, и ворота неожиданно быстро распахнулись.

– Оммёдзи-сама!.. – Нару аж рот открыл от изумления. – А я вас не нашел…

– Зачем ты меня искал?

– Вот. – Мальчик сунул руку за пазуху и достал помятый конверт со следами дождевых капель. – Хозяйка велела передать вам. Только это секрет.

От бумаги, несмотря на прошедшее время, тонко пахло цветочным маслом, очень нежный, женский запах. Послание изменило его планы. Ишинори спрятал конверт в рукав и поблагодарил Нару, напоследок велев никому не говорить, что видел его. Чуть позже, отойдя от дома Дзаннина подальше, Ишинори прочитал короткое послание от госпожи Куромэ, полное отчаяния матери, почти лишившейся своего дитя. Ишинори бережно убрал его, а взамен достал офуда. До полуночи предстоит сделать очень много работы.