Хаято никогда не жил так близко к морю, и его зловещий гул впечатлял. Даже сидя у теплого очага под крышей дома Буничи, не получалось от него отмахнуться – будто нечто огромное и злое стоит прямо за твоей дверью. На лицах домочадцев тоже застыла тревога, и хоть ночь пока не наступила, заметно было, как люди готовятся пережить еще одно «выступление» неведомой певуньи. Гэнки заглянул к соседям в гости и без стеснения поглощал закуски со стола. Тяжелый рыбный дух стал более терпимым со временем, и Хаято тоже подкрепился, правда, до аппетита Гэнки ему было далеко.

– Спасибо за еду, тетушка Нагико, – поблагодарил Гэнки.

– К матери-то хоть зашел? – спросила та с укором, забирая пустые миски. – Страшно тут одной стало…

– Цыц! – шикнул на жену Буничи. – Не разводи воду.

Младшие дети закончили с ужином и играли с тряпичными куклами в стороне от взрослых. Фумино тоже отсела, занятая очередным непонятным рукоделием. Внимание Хаято привлек звук за стенами, похожий на протяжные стоны и скулеж.

– Что это? – спросил он напряженно. – Уже началось?

– А? – Буничи прислушался. – Нет, это ветер воет. В такую непогоду по осени он всегда будто шавка раненая скулит. Старики говорили, из-за местных скал.

Звук сменился вполне обычным свистом ветра, но вскоре стенания повторились, и так друг за другом. Хаято чувствовал себя неспокойно, несмотря на тепло, сытость и уютное потрескивание на дне ирори. Он думал о том, как там Ишинори. Нормально ли доберется впотьмах, да еще и в такую ветрину? И днем сложно найти того, кто едет в эту сторону, что говорить про ночь.

– И что же, вы один пойдете ловить оба́кэ[8]? – спросил Гэнки. В его голосе слышались благоговение и ужас. Страх перед тем, что приносило им прежде родное и знакомое море. – Я думаю, что это какое-то чудище. Может, из самой Ёми!

– Не неси чепухи, Гэнки, – послышалось из угла, где притаилась Фумино.

– Это ты ничего не боишься, с детства носишься по мелководью. Удивительно, что тебя морские ёкаи не утащили.

– Вы знаете друг друга с детства? – спросил Хаято.

– А как иначе? – удивился Гэнки. – Все тут живем с рождения, а до нас наши отцы, деды и прадеды жили. Верно, Буничи-сан?

– Верно, верно, – подтвердил тот. – Фумино и правда от воды было не оттащить. Родилась бы парнем, стала бы отменным рыбаком.

Фумино тихо вздохнула, а Гэнки засмеялся.

– Была бы ты парнем, Фумино, стала бы моим лучшим другом. Братом бы тебя называл.

– А сейчас что же? – тихо спросила она.

– А сейчас… ну, сейчас ты просто Фуми-тян, – замялся Гэнки. – Ладно, пойду домой. Мать, наверное, ждет.

Он со всеми попрощался и вышел на улицу, пустив в нагретое помещение стылый сырой воздух и грохот набегающих на берег волн.

– Хороший парень, но ветер в голове свищет, – цокнула языком Нагико. – Как отец помер, так не удержишь его на месте. Нет бы делом занялся, женился, так его все в город тянет.

Хаято вдруг вспомнилась весна в поместье Окамото, где он неоднократно оказывался в дураках, делая неверные выводы или не делая их вовсе, а Ишинори вечно смотрел этим своим снисходительным взглядом, будто все было до неприличия очевидно, и только один Хаято ничего не замечал. Вот и сейчас казалось, он уловил связь между такими разными событиями у таких разных людей, в разных местах, но Ишинори, кажется, понял все еще раньше – поэтому его здесь и не было.

– Скажите, а Хонами, дочь Дзаннина, вам знакома? Может, Фумино ее знает?

Тишина в ответ ему не понравилась, нехорошая она была.

– Дзаннин, – после паузы все же заговорил Буничи. – Его отец с моим в море ходил, общим делом занимался, ну и мы с ним сызмальства по одним дорожкам пыль поднимали. Парнем он был неплохим, но невезучим. То у него сети порвутся и весь улов Умибозу в пасть. То лодка течь дает, сколько ни чини. Поговаривали, морские духи его невзлюбили.

Он замолк, погрузившись в воспоминания, и Хаято подсказал:

– А что, потом опять полюбили? Видел я его дом – целый дворец! Жена и дочь в шелках и золоте ходят.

Что семейство Буничи от шелка далеко, говорить не стал, но это и так понятно. Понизив голос и наклонившись к Хаято, Буничи сказал:

– А вот тут прав, парень, – он даже забыл про почтение перед оммёдзи, – неспроста у него дела в гору пошли, будто по щелчку пальцев. Оглянуться не успели, как он уже своих же соседей на работу нанимать начал, а после и до других деревень добрался. Домишко его опустел быстро – не чета мы ему стали, хотя Хонами с нашей Фуми-тян вместе по побережью бегали, ракушки собирали.

Вот оно! Хаято тоже подался к мужчине и спросил:

– Получается, и Гэнки с ними… бегал?

– Гэнки-то? – Буничи поскреб подбородок. – Он отцу помогал с детства.

– Мы думали, он к Фумино посватается, – подала голос Нагико, – да вот что-то не срослось.

– Мама! – воскликнула Фумино и метнулась к двери. Ветер снова ворвался в жилище, потревожив уютное, сонное тепло. Нагико заохала, кляня себя за неосторожные слова, Буничи покачал головой. Извинившись, Хаято поднялся и тоже вышел в ночь.

Девушка растворилась в темноте, и как бы Хаято ни хотел с ней поговорить, не отыскал бы. В отличие от него, пришельца, она знала каждый закуток. Хаято потер ладони друг о друга, запрокинув голову к беззвездному небу, проглядывающему в прорехи туч. Ветер пытался согнать их с места, но на смену одним приходили другие, затягивая эти прорехи, будто лед – полыньи. После тепла очага было холодно, кожу стянуло морозцем, и Хаято энергично подвигал руками, разгоняя кровь. Рокот закладывал уши, но так же, как к осеннему холоду, к нему оказалось возможно привыкнуть. Люди жили здесь, на побережье, поколениями и будут жить дальше. Хаято замер, пытаясь посмотреть на унылый пейзаж так, как смотрели они, – со смирением, гордостью и любовью. Гул штормового моря уже не оглушал, а упругие хлысты ветра не пытались повалить с ног. Хаято почувствовал себя ничтожным перед силой стихии, но и одновременно с этим – ее частью. Ки внутри, будто откликаясь на краткий момент спокойствия, приятно согрела озябшее тело. Далекий горизонт озарила вспышка молнии, и Хаято увидел впереди, у крайних домов перед самым спуском к пляжу, женскую фигуру. Ураган трепал распущенные волосы Фумино, и она была похожа не на живую девушку, а на мстительный призрак. Рядом с ней кто-то был, кто-то, с кем она разговаривала.

Гэнки?

Хаято не хотел вмешиваться, но на его глазах Гэнки оттолкнул девушку и скрылся в одном из домов. Небо над морем снова вспыхнуло ослепительно-белым, и Хаято помахал рукой

– Фумино? – позвал он. – Это ты?

– Ваш друг отправился помогать Хонами-тян, – откликнулась она, и пришлось напрячь слух, чтобы разобрать негромкий голос. – Почему же вы здесь?

– Ну… Потому что вам тоже требуется помощь. Разве нет?

Он пошел ей навстречу, боясь в темноте упустить из виду. Тонкая и хрупкая девушка, казалось, вот-вот переломится под следующим яростным порывом, и все же она стояла, прямая и напряженная, как молодой побег бамбука.

– Хонами-тян хорошая… – вздохнула Фумино и переплела пальцы перед собой, прижимая руки к груди. Ветер накинул ей волосы на лицо, а потом оттянул назад. Хаято откинул свои со лба и сделал еще шаг.

– Вы дружили, я угадал? – спросил он. – Ты навещаешь Хонами в городском доме?

– Нет, – качнула она головой, и не поймешь, на что именно ответ.

– А как же браслет с узелками? Разве не ты его принесла?

Фумино уже была совсем рядом, кончики ее развевающихся волос почти касались его, и все равно почему-то казалось, что девушка безумно далеко.

– Это подарок.

– Кому? Хонами?

– Просто… подарок…

Открылась дверь, и голос Нагико-сан позвал их обоих. Хаято обернулся.

– Твоя мать зовет. Надо вернуться в тепло.

– Я не хочу, – произнесла Фумино.

– Ночь почти, скоро начнется… это, – Хаято поморщился. – Опасно бродить тут в темноте.

– Мне – не опасно. Я скоро вернусь. Обещаю.

Не силком же ее тащить, подумал Хаято и пожал плечами. Женщины все странные, но некоторые просто непостижимы. В Фумино было что-то такое, что не только не поддавалось пониманию, но даже немного пугало. Напоследок она подошла вплотную, сунула ему в руку что-то и упорхнула, как птичка. Он не должен был поворачиваться к ней спиной и оставлять одну, но в тот миг это казалось ему правильным. Как бы хорошо Хаято ни прижился здесь – среди этих людей или в этом мире и времени, – в такие моменты чувствовал себя чужим. Ни одна дверь не приоткрылась, никто не выглянул проверить, кто ходит в такую погоду, и Хаято в одиночестве остановился возле дома Буничи, сжимая в кулаке веревку, впивающуюся в кожу маленькими узелками.

Ишинори так и не вернулся. Учитель пропал. Рюичи-сэмпай далеко. Люди ждали помощи, и как-то так вышло, что остался только Хаято, который полгода назад даже в проклятия не верил и изгонял нечисть разве что в компьютерных играх. Однако теперь все по-настоящему, и положиться больше не на кого. Похоже, нынешней ночью он окончательно расстанется с тем Хаято, который продавал клиентам фальшивые талисманы, играл в баскетбол с друзьями и засыпал на уроках математики. И сжимая в кулаке подарок Фумино, он решился. Он прямо сейчас пойдет к морю – и будь что будет.

Когда деревня осталась за спиной, а бурлящие воды раскинулись перед ним вплоть до горизонта, Хаято услышал песню. Она звучала негромко, будто из глубины, нежная, сладкая, чарующая. И снова Хаято не понимал ни слова, но душа с готовностью отозвалась на голос. Шум волн стих, море разгладилось, будто по шелку провели ладонью. Лунный свет падал с ясного неба и серебристой дорожкой тянулся к берегу – к Хаято. Он все пытался понять, о чем так проникновенно поется в песне, но вскоре и эти мысли покинули его, а по воде, точно по зеркалу, к нему плавно приближалась она.

Хаято забыл, как дышать, едва увидел подобную красоту: кожа – что мерцающий жемчуг, губы – алые вишенки, тонкая шея в вырезе многослойного дзюнихитоэ с голубым верхним платьем, шлейфом стелющимся за ней. Волосы у нее такие длинные и черные, словно сама ночь гладила ее по голове. А голос… Этот голос заставил бы смолкнуть самих богов. Хаято не почувствовал, как вода лизнула сначала его ступни, потом обхватила выше щиколоток. Лунная дорожка трепетала и мерцала перед глазами. Переливчатая мелодия нарастала ласковым приливом. Хаято протянул руку, а когда разжал кулак, на ладони увидел простенький браслет из веревки с мелкими тугими узелками. В тот же миг море вновь забурлило, накатило мощной волной и схлынуло, утягивая его за собой. Взревел рассерженным великаном-óни[9] штормовой ветер, и вместо чарующей песни Хаято услышал лишь свист, вой и протяжные стоны в прибрежных скалах.

Он попытался выбраться на сушу, но дно превратилось в зыбучие пески, а мелкие камешки под ногами перекатывались в бесконечном движении к берегу и от него. Особенно высокая волна толкнула в спину, и Хаято упал на колени, а вода, отпрянув от полоски пляжа, перевернула на бок и потащила за собой. Его накрыло с головой, завертело, царапая кожу, поволокло в холодную пучину. Казалось, чьи-то скользкие руки хватали, щипали, толкали. Грохот волн заполнил голову непрерывным гулом…

Потеряв силы, Хаято почти позволил шторму поглотить себя, но даже сквозь запахи рыбы и соли, морскую воду в носу и ужас в сердце он уловил сладковатый аромат персика. Средоточие ки наполнилось теплом, и Хаято позволил ему захватить себя, растечься по меридианам обжигающим пламенем. Темная вода вокруг озарилась красно-рыжим светом, и море выплюнуло жертву. Щеку оцарапали осколки камней и ракушек

«Обещай, что не умрешь раньше меня».

«Разве можно обещать такое?»

«Тогда я просто не дам тебе нарушить это обещание».

Хаято шумно вдохнул. Его больше не швыряло из стороны в сторону, но тело будто продолжало покачиваться. В ушах все еще гудело море, и он принялся вытрясать из них воду, как мокрый пес. Когда стали слышны и другие звуки, он почти пожалел, что не остался под водой.

– Этого ты хочешь?! – звонко, перекрикивая шум бури, спросил Ишинори. Сначала Хаято услышал голос, а потом увидел и его самого, стоящего поодаль, ближе к песчаному склону. За руку он держал дрожащую от страха и холода Хонами, дочь Дзаннина. Хаято так удивился, что даже перестал реагировать на песню, продолжавшую литься откуда-то из морских глубин.

– Какого… – Хаято поперхнулся и закончил хрипло, – ты делаешь?

Ишинори подтянул Хонами к себе и вместе с ней шагнул вперед, немного ближе к кромке воды. Девушка едва стояла на ногах, лицо скрывалось за растрепавшимися волосами. Хаято поднялся и, пошатываясь, направился к ним.

– Ты сдурел?! – прорычал он. – Ты ее выкрал, что ли?

Взгляд Ишинори, холоднее осенней ночи, пригвоздил его к месту.

– Иначе никто бы не согласился с моим планом.

– Да что это за план такой? Почему я опять о нем не знаю?!

– Потому что я тебе о нем не сказал, – спокойно ответил Ишинори и прижал палец к губам. – А теперь помолчи. Возможно, будет посложнее, чем с демоном из ущелья.

«Вот… дерьмо», – про себя выругался Хаято. Так ждал прихода Ишинори, но вместо облегчения и радости испытывал только раздражение и злость. Как ему помогать, если он оказался недостоин даже быть посвященным в план?

Хонами вскрикнула и спрятала лицо на плече Ишинори. Волна длинных волос на несколько мгновений скрыла их обоих, а следом за этим Хаято с удивлением обнаружил, что больше не слышит пения. Обернулся – и увидел, как за вздымающимися бурунами появилось… что-то.

– Я знаю, чего ты жаждешь! – снова выкрикнул Ишинори. – Приди и забери это, если не боишься!

Гулкий, низкий, утробный вой разнесся над побережьем. Померещилось даже, что земля завибрировала и ветер стих, спрятавшись в лабиринтах скал. Хаято понял наконец, от чего убегали кани-они, он и сам в тот момент захотел убежать подальше, но, в отличие от мелких ёкаев, не имел на это права. Жуткий звук достиг апогея и смолк, волны взметнулись вверх, и среди пены и брызг Хаято увидел отвратительное существо, похожее одновременно и на человека, и на рыбу. Монстр обладал женским торсом, покрытым серебристыми чешуйками, плавно перетекающим в гибкий рыбий хвост с костяными наростами. На узких женских плечах сидела непомерно маленькая женская же голова с огромными заостренными ушами, короткими рожками и широкой зубастой пастью. Рук не было вовсе, и в тот миг, как изо рта чудища полилась нежная мелодия, Хаято замутило. Неужели это он считал невероятной красавицей, равной обитателям Такамагахары[10]? К этому в пасть он шел добровольно?

– Заткни уши! – приказал Ишинори, и Хаято прижал ладони к голове, пока тот шевелил губами, наверное, читал заклинание. Теплое и ароматное дуновение его ки коснулось лица, и Хаято опустил руки.

Волна продолжала держать существо над водой не слишком близко, но и не слишком далеко от берега. Тучи разошлись, и луна озарила его, подчеркивая чудовищный силуэт.

– Что это такое? – пораженно спросил Хаято.

– Сатó, – ответил Ишинори, подводя Хонами к нему. Девушка отчаянно цеплялась за Ишинори, и оставалось надеяться, что он не заставил ее прийти сюда силой. – Морской ёкай, бывший прежде юной утопленницей. Но эта сато особенная…

Он будто восторгался ею, и Хаято поморщился.

– Утопленниц полно, и если все они становятся такими…

– Для перерождения девушка должна умереть, будучи обманутой мужчиной. А это несчастная была обманута дважды. Посмотри, Хонами-тян, – обратился он к ней, – вот она, виновница твоей беды. Одна из них.

Хонами затряслась сильнее прежнего и жалобно заплакала.

– Ты бы полегче с ней, – тихо попросил Хаято, но их перебил низкий гулкий голос, доносящийся точно из бочки:

– ОТДАЙТЕ ТО, ЧТО МНЕ ОБЕЩАНО.

Каждое слово ёкая звоном отдавалось в ушах и тяжестью ложилось на плечи. Прав Ишинори – в своей стихии сато пугающе мощна, сам океан на ее стороне. Но пока их разделяла прибрежная линия, люди находились в относительной безопасности. Но надолго ли?

Ишинори буквально толкнул Хонами в руки Хаято и опустился на колени, увязая ими в рыхлом сыром песке.

– Охраняй ее, – велел он.

– А что будешь делать ты?

– Отправлю сато обратно в пучину, откуда она выплыла на зов мужчины по имени Дзаннин.

Хонами подняла голову.

– О… тец?..

Прикасаться к девушке было неловко, но она едва не падала в обморок от шока и страха. Потом Хаято обязательно потолкует с Ишинори о том, что нельзя использовать людей в качестве наживки, но до этого момента надо еще дожить. Он поддержал бедняжку под локоть – она была ледяной! Сам Хаято холода уже не чувствовал: то ли притерпелся, то ли грела внутренняя ки. Он хотел бы поделиться этим огнем с Хонами, но его отвлек громкий вопль. Со стороны деревни к ним несся не кто иной, как Гэнки, на ходу размахивая длинным ножом. Ишинори сидел к нему спиной, полностью погруженный в подготовку к обряду изгнания, тяжелый бронзовый колокол в его руке ритмично вздрагивал, издавая тревожный высокий звон.

Гэнки пронесся мимо и устремился прямиком к воде.

– О, Гэнки! – воскликнула Хонами и обмякла. В этом испуганном возгласе был ответ на все вопросы, только думать было некогда. Велев ей не сходить с места, Хаято кинулся догонять безумца, ведь лишь совершенно чокнутый мог нападать на морское чудище с одним ножом. За спиной расцветало благоухающим узором заклинание Ишинори, оно накрывало землю, подбираясь к бушующей стихии. Волны оттолкнули Хаято, а вот Гэнки, напротив, увлекли прочь. Он что-то гневно кричал, размахивал бесполезным оружием, а Хаято ясно видел, как из пены к нему тянутся костлявые призрачные руки десятков мертвых душ, как они хватают его за ноги, цепляются крючковатыми пальцами за одежду.

– Да чтоб тебя! – рыкнул Хаято и, отбросив страх, зажал в зубах огненный талисман и нырнул за ним.

Под водой было удивительно тихо по сравнению с поверхностью, но ничего не видно. Его подхватили потоки, закружили, как в тот раз, но теперь Хаято боролся с ними не только с помощью рук и ног. Кое-как сумев активировать талисман, он увидел Гэнки в пронзившем подводный мрак тускло-красном свете. Будто стая медуз, его облепили души утопленников. Их полупрозрачные тела походили на скелеты, покрытые склизкой пленкой, сквозь которую проступало голубоватое мерцание. Хаято в пару мощных гребков подплыл к нему и попытался ударить в скопление душ кулаком, как сделал бы на земле, но не получилось. Ки растворилась, не сумев вовремя высвободиться, а от резкого движения Хаято случайно хлебнул воды. Грудь распирало от желания вдохнуть. Гэнки медленно отдалялся, и Хаято просто схватил его за плечо, чувствуя, как от соприкосновения с мертвецами немеют мышцы. Пустые глазницы вспыхнули синими огнями, руки потянулись к ускользающей добыче. Хаято вынырнул, волоча неподвижного Гэнки за собой, и сразу погреб к берегу. Море не желало его отпускать, но заклинание Ишинори уже протянулось над ним, оплетая обезумевшего ёкая.

Хаято из последних сил пытался нащупать ногами дно, но оно все никак не появлялось, а Гэнки тяжелой ношей тянул вниз. Берег оказался так далеко! Похоже, волны откидывали их обоих в открытое море. И только ужас от этого добрался до мозга, впереди показалась утлая рыбацкая лодка. С нее свесилась рука, облепленная мокрым белым рукавом.

«Учитель!» – промелькнуло в голове, однако на помощь пришел вовсе не он, а Рюичи, первый его ученик. Хаято ухватился за протянутую руку, и вместе с сэмпаем они вытащили Гэнки. Хаято старался не думать, жив он или нет, а вот у Рюичи спросил:

– Откуда ты здесь?

Разумеется, тот не ответил, сразу отвернувшись к силуэту сато, бьющейся в невидимых силках заклинания. Еще немного, и Ишинори одержит верх. Еще немного, и…

Заклинание рассыпалось прахом.

Хаято обернулся, пытаясь во мраке и водяных брызгах разобрать, что произошло на берегу. Ему мерещилась светлая фигура Ишинори, однако в ней не ощущалось движение ки. Но… как же такое возможно?!

– Рюичи, там что-то случилось, – бросил он через плечо. – Что-то не так с Ишинори.

Лодку сильно подкинуло, и Хаято прикусил язык и вцепился в низкие деревянные борта. Рюичи несгибаемо стоял на носу, вытянувшись в струнку, и его локти беспрестанно двигались – он складывал печати, ведь произносить древние слова он не мог. Сато издала тот самый утробный рев, подобный сигналу хорагай[11], а в ответ на него с высоких скал понеслась песня. Хаято завертел головой. Тоненькая девичья фигурка на уступе опасно подобралась к краю и плавно двигалась в такт печальным словам, разнесшимся над бурей и вмиг усмирившим ее.

– Нет мне покоя, когда вдалеке

Лодка исчезнет в тумане.

Я подобна лишь тихой, спокойной реке,

А любимого море так манит…

Голос Фумино нарастал, звонкий, чистый, наполненный не приторной сладостью, а прозрачной, как слезы нелюбимой, тоской. Она пела о том, кто всегда уходит от нее, как бы она ни звала обратно, пела о море, которое и отнимает, и дарит равноценно. Звенела колокольчиком над успокоившимися волнами, внимающими ей, разделяющими ее одиночество. Ядовитая песня морской девы против мелодии чистого сердца, умеющего отпускать, и сато была обречена на поражение.

Удивительно, но Фумино удалось сделать то, чего не сумел Ишинори, и когда он снова взялся за обряд, сато, взвыв от ярости и бессилия, скрылась в глубине, и на том месте образовалась воронка. Над ней собрались тучи, загрохотал гром, сопровождаемый белыми зигзагами молний. Вся ярость океана сосредоточилась в одной точке, вся обида дважды преданной, давно умершей девы породила колдовской омут. И хоть за его пределами море успокоилось, лодка все равно со скрипом раскачивалась.

Рюичи обернулся и, указав на берег, продолжил складывать незнакомые Хаято печати. Его пальцы двигались с такой скоростью, что за ними невозможно было уследить. Куматани-сэнсэй, подумалось вдруг, никогда не учил их этому, разве что пару раз показал несложные печати, и сейчас Хаято предположить не мог, что сэмпай задумал.

– И ты тоже не скажешь мне, каков план. Я вообще не удивлен, – пробормотал Хаято и поглядел на Гэнки, раскинувшегося на дне лодки. – Ладно, будь по-вашему.

На скупом на эмоции лице Рюичи промелькнула и быстро растаяла благодарная улыбка. Он отвернулся, и порыв ки взметнул вверх хвост волос и рукава сокутай. Его духовная энергия не была какой-то особенной или выдающейся, однако Хаято отпрянул от мощи, что почувствовал в тот миг. Вода за бортами лодки забурлила, запенилась, и, не успел Хаято занервничать всерьез, поднялась вверх гибким жгутом. Быстро закручиваясь, жгут обратился в столб, а после – в длинное изящное тело морского дракона, созданное из воды. Дракон взмыл вверх, изогнул шею, разверз пасть – и нырнул, подняв тучу брызг. У Хаято подкосились ноги, и он шлепнулся на зад рядом с Гэнки и лишь тогда заметил, что Рюичи исчез.

– Рюичи-сэ… Рюичи… – Хаято привстал, вглядываясь в густо-серые воды. Воронка продолжала расширяться, грозя поглотить их лодчонку. Хаято опомнился и погреб к берегу. Молнии сверкали без остановки, но чем яростнее греб Хаято, тем дальше оставался эпицентр бури. Он уже видел Ишинори, видел Хонами, скорчившуюся на песке и прячущую лицо за волосами. Слышал пение Фумино – щемящая мелодия, исцеляющая саму природу.

А потом что-то ударило в дно лодки, и она перевернулась легко, как глиняный черепок в бурном ручье. В который раз за последние сутки Хаято оказался в воде, и, кроме него, тут был кто-то еще. Взгляд уловил быстрое движение, потом снова и снова. Нечто кружило рядом, подобно акуле. Хаято заработал руками, стараясь дотянуться до перевернутой лодки, но нога ниже колена словно попала в капкан. Его дернуло вниз, и слабый свет поверхности начал стремительно отдаляться. Хаято тянул к нему руку, пока горло наполняла ледяная вода. Наконец его опустили, и перед лицом возникла страшная не то человеческая, не то рыбья морда в облаке длинных волос. Ее круглые глаза в упор смотрели на Хаято, и в них он разглядел не злобу, а… скорбь.

Он не знал, что делает, откуда ему вообще пришла в голову эта мысль. Где-то там, наверху, звонкий голос Фумино продолжал петь, и Хаято вспомнил про ее странный подарок. Раньше, чем пожалеет об этом, накинул веревку с узелками на непропорционально маленькую голову сато. Размер пришелся как раз впору, и морская дева в ужасе отпрянула. Мелькнул перед глазами серебристый хвост с парой широких плавников, и ёкай камнем ушел на дно, невидимое за чернотой. Хаято выдохнул последние крупицы воздуха, и сознание заволокло пеленой, сквозь которую мерещилось, будто что-то светлое и прекрасное спускается к нему с небес, протягивает руки. Все казалось мутным и нереальным, и только запах персиков – странно, откуда бы ему взяться под водой? – был таким настоящим, таким родным…

Так Хаято наконец оказался на суше, уставший, мокрый и продрогший до костей, но живой. Он понял это, едва открыл глаза, и тут же исторг из себя, наверное, целое ведро воды. Когда она все-таки закончилась, Хаято сел и оказался лицом к лицу с Ишинори, таким же мокрым, как и он сам. Потемневшие от влаги волосы облепили осунувшееся лицо, худые плечи, и на миг почудилось, что это все тот же тощий мальчишка из прошлого.

– Ты как? – хрипло спросил Ишинори.

– Ну… Я наконец-то могу дышать, так что сносно, – ответил Хаято. Надо было еще что-то добавить, только слова не шли на язык. – Рю…

Ишинори молча кивнул ему за спину, и Хаято обернулся.

Гроза над водоворотом растворилась без следа, и о самой воронке уже ничего не напоминало, но прямо на их глазах море забурлило, и из пучины вынырнул прекрасный водяной дракон и стрелой устремился к берегу. На его загривке был человек, и когда дракон разбился о пляж и превратился в приливную волну, в лунном свете остался стоять Рюичи с учителем на руках. Сияние ки померкло, Рюичи сделал шаг и пошатнулся.

– Учитель! – одновременно воскликнули Хаято и Ишинори, и последний оказался быстрее и кинулся подхватить ценную ношу. Рюичи мотнул сырой челкой и прижал тело учителя к груди. Хаято бросило в жар, а потом в холод. Неужели…

– Он жив, – выдохнул Ишинори, замерев с протянутыми руками. – Хаято, учитель жив!

Следующая ленивая волна выбросила на берег Гэнки, и к нему кинулась растрепанная Хонами, уже совсем не похожая на утонченную деву в дорогом наряде. Пляж заполнился людьми, и от шума – и чувств – закружилась голова. И звук бури, и перелив голоса Фумино – все стихло, остался лишь спокойный шелест волн. Облака разошлись, и серебристо-серое небо подмигнуло сотнями сотен звезд.

– Милый Гэнки, – причитала Хонами, гладя возлюбленного по лицу. Появление Фумино было ею не замечено, и та застыла поодаль, с тревогой заламывая руки. – Очнись же, милый мой Гэнки!

Юноша пошевелился и открыл глаза. В тот же миг раздался вопль ужаса, и Гэнки, оттолкнув девушку, побежал прочь, пока не скрылся среди деревенских домов. Фумино подошла к бывшей подруге по детским играм и, опустившись на колени рядом, крепко обняла за плечи. Лицо Хонами, изуродованное проклятием, незаметно приняло прежний вид, и по гладким бледным щекам покатились слезы.

Ишинори подошел к Хаято и протянул руку.

– Вставай. Наша работа окончена.

Хаято ухватился за нее и поднялся. Да, их работа окончена, они завершили то, что начал учитель, помогли избавить деревню от морского ёкая, но почему тогда внутри такая пустота? Как будто на самом деле все закончилось вовсе не хорошо.

Мимо прошел Рюичи, так же не выпуская Куматани-сэнсэя из рук, как самое драгоценное сокровище. Люди из деревни рискнули покинуть дома и теперь встречали их с тревогой и надеждой, а воздух будто продолжал звенеть от неслышимой песни, оплакивая разбитые сердца.