Они двигались медленно, но вскоре впереди показались огни – окна домов. Хаято воспрял духом. Под тусклым светом звезд вошли в небольшое рыбацкое поселение на возвышенности. В крайнем доме им долго не открывали, пока на стук и голоса не распахнулась дверь по соседству, и наружу вышел мужчина со свечой. Бережно прикрывая огонек от ветра, он разглядел лица пришедших и обрадованно воскликнул:

– Господа оммёдзи! Идите сюда скорее!

Ишинори пропустил Хаято вперед, и он первым оказался в душном тепле скромного жилища. У очага собралась вся семья: смуглая женщина с пухлыми натруженными руками и четверо детей возрастом примерно от пяти до пятнадцати лет. Старшая дочь хозяина, в отличие от остальных, смотрела не на гостей, а сквозь огонь на стену, увешанную сетями. Ее пальцы ловко вязали узлы на длинном шнуре – узелок за узелком. От дыма ирори, пара от котла над огнем и густого, насыщенного запаха золы, потрошеной рыбы и травяного чая все казалось каким-то ненастоящим, зыбким. Хаято сделал еще шаг вперед, и в животе заурчало от голода. Как неловко…

– Садитесь, если не брезгуете, – смущенно предложил хозяин. – Эй, Нагико, накорми гостей да выбери чего получше. Фумино, а ты принеси-ка кувшинчик из моих запасов и подогрей. Смотри, господин весь промок.

Девушка молча отложила странное рукоделие и скрылась за простой ширмой без рисунка. Жена хозяина, Нагико, с поклоном поднесла Хаято и Ишинори миски с густой похлебкой с рисом и рыбой, а к ней поставила небогатые закуски: соленые овощи и рисовые колобки без начинки. Фумино присела на почтительном расстоянии от чужих мужчин.

– Неужели вы слышали песню и смогли выжить? – спросил хозяин. Его звали Буничи, и это он вместе с товарищем искал в городе оммёдзи.

– Как видите, – пожал плечами отогревшийся у огня Хаято. – Вы об этом нам рассказывали?

– Боги нас за что-то наказывают, – вырвалось у женщины.

– Молчи, если не хочешь накликать, – шикнул на нее Буничи.

– Наши деды приносили дары морскому ками, – не замолчала она, – а мы? Неудивительно, что нас постигли все эти беды. Небеса карают нас за неблагодарность.

Ишинори дождался паузы и спокойно произнес:

– Боги не так скоры на расправу, как вам кажется. Прежде чем гневить их напраслиной, давайте лучше поищем причину здесь, на земле.

Нагико побледнела и испуганно прижала ладонь ко рту.

– Она у меня болтлива сверх меры, – посетовал Буничи. – Ну да есть грехи и пострашнее длинного языка. Слышала, Нагико? Погоди пугать нас божественным судом.

Уютно трещал огонь в углублении ирори, тепло проникало в каждую клеточку тела, и ими постепенно овладевала сонливая расслабленность. Муж и жена забавно переругивались, так по-семейному. Порой Икудзи мог прикрикнуть на Ёко, но никогда всерьез. Икудзи, Ёко… Отец, мать… Хаято вспомнил и те лица, что осели на дно памяти за последние полгода, и вспомнил он их с теплом, но без тоски.

– Я уложу ребят, – тихо подала голос юная Фумино. И правда, малышня уже клевала носом, но не желала расходиться – еще бы, любопытство было сильнее усталости.

Вскоре у затухающего очага остались сидеть только мужчины. Буничи сам подлил себе, выпил залпом, и прозрачные капли в избытке потекли по подбородку. Утерев его рукой, он протяжно вздохнул.

– Боги не боги, но чем-то мы прогневали морских духов, не иначе. Где это такое видано, чтобы опытные рыбаки, чьи отцы и отцы их отцов промышляли в море, боялись его? Эх… Темные нынче времена, темные…

Он налил себе еще и потянулся к пиале Ишинори, но она была полна наполовину.

– И никто в деревне не догадывается, с чего все это с вами происходит? – спросил он тихо и вкрадчиво. От его голоса спать захотелось еще сильнее. – Я имею в виду вовсе не гнев богов, а более… земные причины.

– Да что же это может быть? – удивился Буничи.

– Нет ли у кого-то из рыбаков и их семей таких врагов, которые могли бы прибегнуть, скажем, к проклятию?

«Ерунда эти ваши проклятия», – прозвучало в голове ясно и четко, и Хаято вздрогнул, потому что узнал собственный голос. Как же много изменилось с тех пор, как он уверенно бросался подобными заявлениями. Он уже надумал что-нибудь добавить к вопросам Ишинори, как снова услышал нежный, печальный напев. Обмазанные снаружи глиной тонкие стены приглушали колдовскую песню, но даже так сердце немедленно сковала тоска – хоть вой. Хаято понял, что смотрит на дверь не мигая, когда ладонь Ишинори легла ему на колено, и ки отозвалась на это прикосновение искорками жара в животе. Буничи сидел, заткнув уши, губы его дрожали.

– Она зовет меня, – произнес Хаято и испугался, ведь он не думал ни о чем таком, но почему-то слова сами соскочили с языка. – Не пускай меня к ней.

– Не пущу, – пообещал Ишинори.

Спать ложились бок о бок – места на всех едва хватало, и чтобы не стеснять женщин за ширмой, Хаято и Ишинори, как в детстве, расположились на одной циновке. Ишинори надумал даже связать их запястья шнурком, чтобы не дать Хаято отозваться на призыв, но тот заартачился. Но заснул с трудом: все прислушивался, не донесется ли снова голос неведомой певуньи. Лишь в тишине, тепле и покое он в полной мере осознал, как это страшно – не иметь контроля над своими мыслями и поступками. Даже столкновение с агрессивно настроенными вокоу не шло ни в какое сравнение с холодом осеннего моря, едва не проглотившего его по чужой злой воле. Хаято в очередной раз перевернулся и столкнулся взглядом с Ишинори.

– Спи, – одними губами велел он и добавил: – Я присмотрю.

– А ты?

– Не хочу.

Конечно, Хаято не поверил. Утром Ишинори валился с ног, уходя с корабля – плевался кровью. Сложно оставаться бодрым после такого.

И все же усталость и тревоги оказались сильнее благородных побуждений. Хаято перекатился на спину и, повздыхав немного, отключился. Ему снилась совсем другая жизнь совсем в другое время: там небо было ближе, и он рассекал его, не ведая страха, а юноша с белыми волосами наблюдал за ним сквозь толстое стекло с затаенной мольбой. Он будто звал. Звал… Он звал…

Сквозь сон Хаято казалось, чья-то тень движется между спящими, выскальзывает наружу, на пару мгновений пустив с улицы пахнущий близким морем и осенними холодами воздух. Но глаза снова закрылись, а увиденное смешалось с бесформенной массой вполне обычных сновидений. А наутро Хаято открыл глаза и не сразу понял, что именно его окончательно разбудило. Дети еще спали, за ширмой слышалась тихая возня женщин. Буничи громко храпел, перебрав накануне. Ишинори…

Ишинори не дышал.

От ужаса все мысли ненадолго исчезли из головы, и Хаято остался в звенящей пустоте, будто оторванный от собственного тела. Но оцепенение слетело, и он кинулся тормошить Ишинори, яростно хлестать по щекам.

– Проснись, ну же, – приговаривал он. – Проснись!

Белесые ресницы слабо затрепетали, губы разомкнулись, и грудь медленно поднялась, делая вдох. Мутный взгляд так же медленно наполнялся осмысленностью, словно Ишинори был где-то очень далеко и его оттуда грубо выдернули.

– Уже утро? – хрипло спросил он.

Хаято только шумно выдохнул и приложил ладонь к взмокшему лбу.

– Да… Уже утро.

Ишинори сел, торопливо пригладил встрепанные волосы, прижимая длинный хвост к плечу. Прежде Хаято казалось, он чрезмерно озабочен своим внешним видом, но, как и многое другое, это мнение начало меняться.

Что еще Ишинори не рассказал? Что еще он бы с удовольствием не рассказал никогда?

После еды и умывания холодной водой из бочки под открытым небом ученики оммёдзи решили прогуляться по деревне и побережью. Наутро ночные страхи перестали казаться такими уж жуткими, на память осталась лишь непросохшая одежда Хаято, взамен которой ему выдали залатанное кимоно и короткие крестьянские штаны. Все это невыносимо сильно пахло рыбьими внутренностями, но выбора не было – или так, или замерзнуть вконец и заболеть.

День обещал быть хмурым, возможно, к вечеру пойдет дождь, но сейчас солнце пыталось пробиться сквозь облака, и на землю ложился тусклый, рассеянный свет. Опрос жителей не привел ни к чему: люди искренне верили, что не угодили богам, и те наслали на них проклятие. А оммёдзи был нужен, чтобы понять волю богов. На вопрос о священнике только поморщились. В округе был лишь буддийский храм, но далеко, да и бритоголовым монахам рыбаки не особо-то доверяли, а вот слух о пришлом оммёдзи разошелся быстрее ветра.

– Куматани-сэнсэй и впрямь знаменит, – хмыкнул тогда Хаято.

– Не знай я тебя с детства, решил бы, что ты насмехаешься над учителем, – укорил его Ишинори. – Разумеется, он знаменит. Он из древнего рода столичных оммёдзи.

– Да-да, я помню, – отмахнулся Хаято. – И Рюноске тоже…

Ишинори бросил на него недоверчивый взгляд, а Хаято с опозданием сообразил, что этого неприятного человека тут почему-то никто не знает.

Беспокойное море как раз выбросило на берег новую пенистую волну и с грозным рокотом отступило, отвлекая их от последней фразы. Хаято остановился, глядя вдаль.

– Мы испробовали все талисманы обнаружения, но не нашли ни проклятия, ни ёкая, ни духа, ни демона, что желали бы вреда людям. Если бы не слышал вчера то, что слышал, подумал бы, что нам врут.

Ишинори отошел дальше, и его хрупкую, болезненно-слабую фигуру за волосы и кимоно трепал одержимый ветер. Хаято нахмурился и поспешил за ним, оставляя следы на песке.

– Они не врут, – сказал Ишинори, не обернувшись. – Но и грязи проклятия я на людях не нашел. Ничего подозрительного в деревню не приносили, чужаки не появлялись. Я думаю, нам остается только еще раз послушать ночную песню.

– Что?!

Ишинори терпеливо повторил:

– Нам надо еще раз послушать ночную песню, и раз на меня она действует иначе, слушать будешь ты.

Тонкий бледный палец уверенно указал Хаято в грудь.

– Ты смерти моей хочешь?

– Не бойся, я не дам тебе уйти в море, – успокоил Ишинори. – Пойми, мы ничего не можем сделать с загадочным нашествием крабов, поскольку оно уже случилось, но песня-то осталась. Значит, именно в ней главная опасность для жителей.

С этим Хаято поспорить не мог, однако идея не особенно его вдохновила. При свете дня он даже примерную мелодию вспомнить не мог и все равно боялся снова ее услышать – и потерять контроль над собой.

– Я не дам тебе утонуть, – повторил Ишинори.

– А если решишь сбежать, как вчера? – вырвалось у Хаято. Ишинори отшатнулся и плотно сжал губы.

– Ночью надо быть тут, а пока можем вернуться в город и поискать того торговца… Дзаннина.

Хаято и думать забыл про него и работу Куматани Акиры. А время меж тем шло, может, учитель уже ждет их в рёкане, который они покинули накануне. Определенно им стоило поскорее вернуться. Он оглянулся на дома на возвышенности и увидел идущего к воде человека. Он был далеко, но угадать в тоненькой фигурке юную Фумино получилось сразу. Девушка проворно спустилась по каменистому склону, ненадолго скрылась за валунами, а потом темно-зеленый цвет ее одежды мелькнул уже на самой границе суши и моря. Вздыбилась волна, набрасываясь на берег в отчаянном порыве, и Хаято испугался за Фумино. Он первым побежал к ней на помощь, Ишинори – за ним.

Девушка не сдвинулась с места и не сразу заметила чужаков. Ее взгляд был обращен к серой линии горизонта, а пальцы безостановочно двигались, хотя в них ничего не было.

– С ума сошла? – сразу напустился на нее Хаято. – А если тебя в море смоет? Ты о родителях подумала? О братьях и сестрах?

Ишинори предостерегающе положил ладонь ему на плечо, но Хаято было не остановить.

– Или забыла, что у вас тут какая-то тварь завелась?

Фумино повернулась, и взгляд непроглядно-черных раскосых глаз безразлично скользнул по его лицу. Длинные волосы, не знавшие иной заботы, кроме пронизывающего ветра, соленой воды и деревянного гребня, свободно развевались за спиной.

– Я не боюсь моря, – заявила она с неожиданной гордостью. – Море меня не обидит.

И будто в ответ, новая волна докатилась до ее ступней и окутала пенной шапкой. Хаято аж мороз пробрал от такой картины.

– Ты замерзнешь, – сказал он.

– Мне ничуть не холодно, – возразила Фумино и посмотрела сквозь него. – Ему холодно.

Хаято оглянулся, но увидел только Ишинори. Тот пожал плечами и нетерпеливо напомнил:

– Мы собирались в город.

Фумино снова сосредоточилась на своем странном занятии – смотреть на море и рисовать в воздухе загадочные узоры беспокойными тонкими пальцами.

С обратной дорогой повезло – их подвез на телеге припозднившийся крестьянин, едущий на рынок. Дряхлый мул старался изо всех сил, тянул вперед телегу с удвоившимся грузом, а погонявший его старик с удовольствием делился новостями. По его словам, жуткая орда кани-они[3] напала на дальнюю рыбацкую деревеньку. Ишинори поддержал беседу, но, к сожалению, никаких деталей старик не знал.

– А где эта деревня? – спросил Хаято.

– Во-о-он там, – махнул тот рукой. Направление ни о чем Хаято не говорило. Возможно, переродившиеся крабы пошли дальше, перемещаясь от одного поселения к другому?

На рынке они с Ишинори распрощались с добрым человеком и направились в рёкан – их комната была оплачена вперед и там оставались кое-какие вещи. А вот надежда на возвращение учителя не оправдалась. Комната выстыла за минувшую ночь, хозяин заверил, что никто не появлялся и не искал их. Впервые Хаято почувствовал волнение. Он не сомневался в силе и знаниях учителя, но вовсе не был так же уверен в его везении. И, как бы странно это ни звучало из уст парня, не достигшего и двадцати полных лет, – в его самостоятельности.

– Пойдем разыщем этого Дзаннина, – бросил он.

Ишинори взвалил на плечи аптекарский короб.

– Спросим у хозяина, где искать этого господина.

Пока Ишинори разговаривал с владельцем рёкана и передавал ему пару лишних монет «за беспокойство», Хаято стоял в стороне и хмурился. Ишинори вновь вел себя как обычно, и все же чем больше времени проходило, тем тревожнее Хаято становилось. Может, дело в пропавшем учителе, может, в событиях минувшей ночи, но ощущение надвигающейся катастрофы поднималось в нем подобно волне. Все так переплелось, запуталось, что он уже начинал теряться, что действительно важно, а что нет.

– Хаято? – Ишинори подошел к нему незаметно. – На тебе лица нет.

– Что сообщил хозяин?

Ишинори поманил его на улицу и там заговорил:

– Есть такой зажиточный торговец, Дзаннин. Раньше он был простым рыбаком, не богаче и не знатнее Буничи и его семьи, но в довольно короткий срок дела его пошли в гору, он перебрался в город, купил дом, построил вокруг небольшую усадьбу. Сам уже в море не выходил, но работников нанимал много и платил им щедро. Сейчас он переключился на ткани, держит известную в Сакаи лавку и пошивочную при ней.

– Прям история успеха, – хмыкнул Хаято. – Только вот что-то не верится, что мужику просто повезло.

– Может, боги на стороне трудолюбивых и честных? – поинтересовался Ишинори, но видно было, что он и сам настроен скептически.

– Честных ли?

Вокруг вновь завертелась рыночная суматоха. Среди громких криков зазывал чуткое ухо выловило один, самый притягательный – уличного продавца еды. В животе как по заказу заурчало, и Хаято накрыл его ладонью.

– Сначала надо перекусить, – согласился Ишинори. – Я видел неподалеку одно заведение.

Под навесом открытой террасы стояли крепко сколоченные простые длинные столы с лавками по обеим сторонам. Свободных почти не было, дородная женщина с щербатой улыбкой неожиданно ловко огибала препятствия, разнося заказы. Внутри пряталось еще помещение, но Ишинори предпочел остаться на свежем воздухе, выбрал место подальше от других и сел лицом к рыночной площади. Хаято опустился напротив, и перед ними тут же возникла та самая женщина. От нее пахло чем-то кислым и мало аппетитным, но голод был сильнее брезгливости.

– Чего-нибудь горячего, пожалуйста, – попросил он. – И чаю. На двоих.

Ишинори кивнул, соглашаясь. Женщина хихикнула и, бросив на Хаято хитрый взгляд, упорхнула исполнять заказ.

– Может, с нас даже возьмут поменьше, – вдруг сказал Ишинори.

– С чего бы это?

– Ты приглянулся этой женщине. Если будешь достаточно мил с ней, сбережешь пару монет. Их не так много осталось.

Хаято вспыхнул и воровато оглянулся проверить – слышал ли кто-то их.

– Вот сам и будь милым, – прошипел он, стараясь не повышать голос. – Обычно у тебя хорошо получается.

Ишинори перестал улыбаться и опустил взгляд. Хаято показалось, слова его чем-то расстроили, но вот чем – понять не мог. После ущелья Айсё Ишинори стал каким-то не таким, как будто знал то, чего никто не знал, и это его тяготило. Хаято мог бы посочувствовать, ведь сам вынужденно скрывал очень многое, но это совсем другое. Тайна Хаято слишком сложная, чтобы в нее можно было поверить.

– Кушайте, мальчики, кушайте, красивые, – Женщина поставила на стол две большие миски с дымящейся лапшой, плошки с соленой редькой и баклажанами и блюдо с полосками свежей рыбы. Последним перед Хаято оказался чайник и две немного побитые жизнью чашки. – Видно, вы из далеких краев прибыли?

– Да не особо… – начал Хаято, но женщина снова кокетливо хихикнула и, прикрыв рот обветренной ладонью, убежала.

– Надеюсь, нам хватит денег расплатиться за этот пир, – протянул Ишинори, глядя на лапшу с легкой растерянностью.

Еда и впрямь соответствовала этому слову: сытная, вкусная, горячая, а закуски приятно разнообразили ее. Допивая чай, Хаято чувствовал себя уже гораздо лучше. Ишинори еще не доел, но его взгляд нет-нет да настороженно скользил по прохожим за спиной Хаято. Такое поведение нервировало, и Хаято тоже стало казаться, что они в опасности, хотя ничего об этом не говорило.

– Да что с тобой не так? – наконец спросил он. – После ущелья ты ведешь себя странно.

– Странно? – без особого удивления переспросил Ишинори. Чашка с щербинкой на краю перекатывалась из одной руки в другую, а чай быстро остывал на свежем воздухе.

– Мы заселились в рёкан вместе с учителем, ты был… нормальным. Потом пришла та девушка, которую мы спасли из пещеры черного оммёдзи. Точнее, девушка, которая разыскивала тебя по заказу твоей се… Фудзимикё. Я не знаю, о чем вы беседовали, но потом ты потерял сознание на несколько дней и после пробуждения… – Хаято замолчал, потому что никак не мог облечь в слова свои ощущения. – Расскажи мне, что тебя терзает. Пожалуйста. Мы же друзья.

– То же самое я могу сказать тебе, – вдруг ожесточился Ишинори. – После болезни ты стал сам на себя не похож. Что тебя гложет? Расскажешь?

Хаято застыл, примороженный к месту тяжестью, с которой Ишинори смотрел на него. Но о секрете Хаято просто невозможно догадаться, будь ты сколь угодно умным. Это слишком фантастично даже для ученика оммёдзи.

– Не неси ерунды, – отмахнулся он. – Что мне скрывать? Это же просто я, просто Хаято.

Ишинори не улыбнулся, но хотя бы перестал буравить взглядом. Сделав глоток остывшего чая, он слизнул с губы задержавшиеся на ней капли.

– Наша первоочередная задача сейчас – найти учителя и вместе с ним помочь людям из рыбацкой деревни. Может, не только им. Все остальное подождет.

– Ты сам-то в это веришь? – с горечью и немного с обидой спросил Хаято.

– Это неважно. Учись уже мыслить как оммёдзи, а не как «просто Хаято», – вернул Ишинори его же слова и поднялся из-за стола.

Монет хватило, даже осталось. А еще остались разочарование и досадная недосказанность и недопонятость. Хаято нужно было больше времени – в идеале бумага и письменные принадлежности, – чтобы уложить в голове все события последних дней. Они сильно выбивались из того, что он помнил о своей прошлой жизни, и от этого порой неприятно холодело в желудке. Хаято никогда не был особенно умным, но его сообразительности хватало, чтобы понять – Ишинори умалчивал о чем-то важном и правду из него не выбить даже кулаками.

А иногда очень хотелось.

Оставив позади гостеприимное заведение, они, следуя размытым указаниям владельца рёкана и подсказкам прохожих, выбрались из шумной портовой части Сакаи ближе к противоположной окраине, для чего пришлось пройти пешком через весь город. Центр был не менее оживлен, движение осложняли повозки, запряженные неповоротливой скотиной, и неприлично вычурные паланкины местной знати. Последних приходилось пропускать, чтобы не нарваться на переполненную гордостью вооруженную охрану. Наконец стало заметно тише, а вскоре одна из улиц вывела их в квартал с высокими заборами, за которыми виднелись не менее величественные дома с гнутыми карнизами в окружении потускневших до следующей весны деревьев в небольших садиках. Сама дорога здесь тоже стала лучше и чище, а из воздуха пропала надоевшая рыбная вонь.

– Неплохо этот Дзаннин устроился, – присвистнул Хаято при виде нужного им участка.

– Похоже, ткани – прибыльное дело, – согласился Ишинори.

Собственно, они заговорили впервые после ухода из закусочной. В этот раз молчание не тяготило Хаято, а злило, и он был рад, что не успел разозлиться слишком сильно.

Черепичная крыша главного строения возвышалась над молодыми сосенками, попасть во двор можно было через массивные кованые ворота, от которых расходились монолитные стены глинобитного ограждения на каменном фундаменте. Несмотря на мирный вид, жилище торговца Дзаннина наводило на мысли о том, что его владелец не очень-то хочет взаимодействовать с окружающим миром.

Ишинори взялся за тяжелое бронзовое кольцо на воротах, постучал трижды и громко позвал:

– Откройте! Мы оммёдзи с Канашиямы!

– Может, они не слышали про нашу гору? – тихо предположил Хаято.

– Они наняли учителя, – вскинул светлые брови Ишинори – разумеется, они слышали про Канашияму.

Отворили им далеко не сразу. Хаято вслед за Ишинори попробовал почувствовать присутствие внутри Куматани-сэнсэя, но уловил лишь жизненную энергию простых людей. Он еще не вышел из этого особого состояния, как заскрипели петли и в щель просунулась голова мальчишки лет десяти-двенадцати.

– Правда, оммёдзи? – спросил он с подозрением. – А чем докажете?

Ишинори достал из-за пояса круглую печать и без слов сунул мальчишке под нос. Тут же ворота распахнулись шире, и бдительного ребенка за шкирку втянули во двор, а ему на смену вышел пожилой мужчина с сединой в волосах.

– Имеют ли молодые господа отношение к оммёдзи по имени Куматани Акира?

– Имеют, – подтвердил Хаято.

– Тогда не знаете ли вы, куда он делся?

Еще была надежда, что это шутка такая, но мужчина смотрел серьезно, без тени насмешки, и Хаято уточнил:

– В каком смысле – делся? Разве вы не знаете? Он же вашим делом занимается.

– Прошу вас, проходите внутрь, – вместо ответа произнес мужчина и посторонился. – Нару, а ну живо в дом, извести господина о гостях.

Седого мужчину звали Сэкия, он управлял делами усадьбы, чтобы у хозяина было больше времени на работу. Мальчик Нару был его племянником.

– В доме, кроме хозяина, постоянно находится супруга, госпожа Куромэ, и дочь – юная госпожа Хонами. С юной госпожой приключилось несчастье, и оммёдзи обещал помочь. Однако с тех пор, как он вышел за ворота, он больше не возвращался и не давал о себе знать.

– И что же, вы не заволновались? – вспылил Хаято. – Человек пропал! Вы могли бы хоть нам сообщить.

Сэкия не выглядел пристыженным, как и всерьез обеспокоенным пропажей какого-то там оммёдзи. Так и хотелось съездить ему по надменной физиономии! Ведя их мимо маленьких летних павильонов к господскому дому, он спокойно пояснил:

– Дело в том, что мы все сильно переживаем за юную госпожу и стараемся не оставлять ее без присмотра.

– Ее… хворь опасна для жизни? – уточнил Ишинори.

– Вам стоит взглянуть самим.

Дом, казалось, был погружен в траур. Слуги передвигались на цыпочках, все ставни были наглухо закрыты – ни дуновения свежего ветерка. Сэкия остановил служанку и, наклонившись, что-то тихо сказал или спросил. Она бросила на Хаято и Ишинори испуганный взгляд и быстро упорхнула, даже не скрипнув половицами.

– Господин Дзаннин примет вас, – обратился к ним Сэкия. – Пожалуйста, – он посмотрел на Хаято, – будьте снисходительны к его горю.

«У нас, может быть, тоже горе», – подумал Хаято, но в действительности, несмотря на резкие слова, не чувствовал такого уж страха за жизнь учителя. Привык, что в его воспоминаниях он всегда был всесильным, всезнающим и непогрешимым. Оммёдзи в белых одеждах, с черными как смоль волосами. Посмотрел на Ишинори – тот хмурился и настороженно осматривался. И здесь ищет опасность? Это уже тянуло на паранойю.

Возле кабинета Дзаннина им повстречался Нару, он один смотрел на пришлых оммёдзи не со страхом, а с интересом.

– Вы поможете юной госпоже? – спросил он прямо.

– Нару-кун, листва сама себя не сметет, – осадил его Сэкия, и дядя с племянником ушли.

Ишинори, не оглядываясь, громко представился:

– Мы ученики оммёдзи Куматани Акиры.

– Заходите, – незамедлительно донесся ответ.

Дзаннин оказался полноватым и невысоким, с аккуратной бородкой, еще не седой, но серебристые волоски уже проскальзывали на висках, туго стянутые вместе с остальной шевелюрой в узел на макушке. Следы горя считывались с темных кругов вокруг глаз, глубоких складок у рта, с морщинок на лбу. Но ярче всего говорил взгляд – затравленный взгляд человека, загнанного в угол.

– Прошу, присядьте, – махнул он рукой. На столике перед ним были разложены бумаги, но растертая тушь, кажется, уже затвердела. – Боюсь, мне нечего вам сказать. Я не видел вашего учителя после того, как он побывал в этом доме и ушел, не поделившись своими планами. С тех пор моей дочери ничуть не полегчало, а оммёдзи не возвращался.

– Уж не думаете ли вы, будто Куматани-сэнсэй вас обманул? – прищурился Хаято. Слишком настойчиво этот Дзаннин намекал на то, что учитель просто бросил их.

– Я не знаю, что думать, – честно ответит тот. – Может, вы мне подскажете?

Даже дерзость из уст этого уставшего человека звучала не остро, и Хаято решил оставить ее без ответа. В это время Ишинори смотрел по сторонам, и его пальцы постукивали по коленям.

– Мы должны найти учителя, – заговорил он. – Для этого нам надо пройти его путем. Прошу вас, примите нашу скромную помощь.

На широком лице Дзаннина промелькнуло сомнение. Видимо, исчезновение Куматани-сэнсэя разочаровало его, и от пары учеников он уже не ждал ничего хорошего. Однако отчаяния в нем было больше, чем недоверия.

– Хонами сейчас отдыхает во внутреннем дворе вместе с матерью. Я сам вас туда провожу.

Хаято был счастлив покинуть душный, закрытый, точно коробка, дом и вдохнуть воздух со сладким привкусом гнильцы – юный Нару не очень хорошо справлялся с уборкой опавших листьев, и старые уже сопрели и скомковались в мягкий темно-коричневый ковер, окружающий плодовые деревья. Внутренний двор был маленьким, и изящную беседку с изогнутыми карнизами в окружении давно отцветших кустарников они увидели сразу. Внутри на низенькой скамеечке сидела девушка, а женщина постарше бережно расчесывала ей волосы. Девушка, очевидно, Хонами, ничем не напоминала коренастого отца, а вот с матерью их объединяло хрупкое сложение и кроткий взгляд, очаровывающий своей нежной мечтательностью. Хаято даже стало неловко перед такой красотой, и он едва ли не впервые застеснялся своих нелепо остриженных по весне буйно вьющихся волос, придающих ему несколько диковатый вид.

Женщина, госпожа Куромэ, испуганно вскрикнула при виде незнакомцев и выронила гребень. Хонами прижала ладони к лицу, глядя поверх тоненьких пальчиков.

– Это ученики Куматани Акиры, – без лишних слов представил их Дзаннин. – Они собираются доделать то, что обещал он.

Госпожа Куромэ молча поклонилась, а Хонами опустила голову, будто пряча свое хорошенькое личико.

– Молю вас, избавьте мою дочь от проклятия, – попросила несчастная мать. – Она ничем его не заслужила.

– Вы не можете знать наверняка, – заявил Ишинори и вышел вперед. И хоть эти женщины были не самого высокого происхождения и их лица не прятали за ширмами и покровами, вот так пристально на них смотреть было неприлично. Это понимал даже Хаято, чьи представления о правилах изрядно запутались.

– Но это же всего лишь невинное дитя! – воскликнул Дзаннин.

– Дитя, – согласился Ишинори и обратился к девушке: – Опусти руки, я не причиню вреда. Я не только оммёдзи, но и лекарь. Дай мне на тебя взглянуть.

Его голос звучал мягко, даже ласково, так что Хонами подчинилась. Хаято тоже сдвинулся ближе и наконец-то разглядел, какой болезненной и слабой выглядела Хонами. Ее лицо, наверняка округлое и пышущее свежестью прежде, в безжалостном дневном свете казалось восковым, щеки впали, и косметика не могла этого скрыть.

– Как давно ты не пьешь? – спросил Ишинори.

Хонами отвела взгляд. Хаято поднял с пола гребень – между зубьев застряли длинные черные волоски, много волосков.

– Она отказывается пить, – пожаловалась госпожа Куромэ.

Ишинори обернулся к Дзаннину.

– Немедленно принесите воды!

Когда поручение было исполнено, Ишинори протянул наполненную пиалу из расписного фарфора девушке.

– Пожалуйста, не заставляйте меня, – прохныкала она. – Я не могу! Это слишком… унизительно… Папа, мама, – она бросила взгляд влажных глаз на отца, – не заставляйте меня!

Тогда Ишинори опустился на колени возле Хонами.

– Ты должна быть храброй, Хонами-тян. Зло способно заползти в любую душу, но лишь та, что отчается, никогда не отыщет спасения. Ты понимаешь меня? Это проклятие пожрет сначала твое тело, а потом примется за твою душу. Такой судьбы ты хочешь? Такой подарок сделаешь своим родителям? Пока ты сильнее этой пакости, ей тебя не одолеть.

Хаято никак не ждал от него столь проникновенной речи, успел позабыть, каким ласковым и милым он может быть перед чужими людьми. Конечно же, девушка дрогнула. Бледное лицо тронул смущенный румянец, она бросила робкий взгляд на отца и кивнула.

– Хорошо. Я сделаю это.

Она приняла пиалу, но руки так дрожали, что до губ она донесла лишь пару глотков воды. Впрочем, и их хватило. Хонами жадно припала к тонкому фарфору, несколько капель сорвались с края и жемчугом застыли на подбородке. А после впитались без следа.

Хонами скривилась, будто почувствовала острую резкую боль. Пиала выпала из пальцев, и Ишинори не успел ее поймать, пристально глядя на происходящие с девушкой изменения. У всех на глазах она потемнела лицом, уголки маленького рта растянулись в стороны едва не до ушей, губы истончились, и сквозь красную краску проступила мертвенная синева. Хонами горестно вздохнула, явив ряды острых рыбьих зубов. И только Хаято моргнул, как на щеках и лбу у нее выступили серебристые чешуйки, глаза выпучились, а ресницы пропали вместе с веками. На скамеечке под сенью садовой беседки сидела жуткая рыбина с тусклыми длинными волосами, наряженная, будто в злой шутке, в многослойное женское платье с парчовой накидкой.

– А-а-а-а… – промычала она, и круглые глазища наполнились слезами. – А-а-а-а!..

Похоже, в таком отвратительном обличии она не могла говорить, только тянула одну горестную ноту. Хаято поначалу испугался, а потом за испуг стало безумно стыдно. Он опустился на колени рядом с Ишинори и взял девушку за руку.

– Мы все исправим, – пообещал он, чувствуя небывалый подъем сил. – Клянусь!

Девушка-рыба вырвала у него ладонь и закрыла лицо широкими рукавами. Мать обняла ее, позволяя спрятаться на своей груди. Ветер качнул ветви гинкго[4] над беседкой, и с них сорвался сухой листок и не спеша пролетел перед лицом Хаято, чтобы упасть в ноги опозоренной красавицы.