Последовавшая за этим ночь запомнилась Ишинори бешеным стуком сердца, тогда как внешне он оставался спокоен, даже спокойнее, чем обычно. Возможно, богам было угодно, чтобы Хаято выжил, потому что не успел Ишинори потерять рассудок от страха, как кто-то с улицы крикнул, что прибыла повозка, – та самая, в которой путешествовал брат Куматани Акиры, только уже без него. Раздумывать о причинах было некогда, и, не прощаясь, Ишинори вместе с детьми и бессознательным другом разместился внутри и задернул штору. Быстрая лошадь, не то что ленивый старый мул, мчалась легко и резво. Ишинори беспрерывно делился с Хаято духовной энергией, держа за горячую руку. Хаято весь пылал, чернота яда отравила уже почти все его тело, мрачные разводы с груди и живота перебрались на шею, лицо и руки по самые запястья. Подобно дикарским рисункам, они вызывали оторопь у всякого, кто смотрел на них.

– Дядя колдун поправится? – робко спросил Исао, обнимая сонную сестренку.

– Поправится, – сам себе поклялся Ишинори. – Я его вылечу.

Лишь бы только не стало поздно. А ведь Сэй предупреждала! Ишинори готов был отдать Хаято всю свою энергию до последней капли, лишь бы исправить случившееся. Если бы он мог одновременно и лошадь подгонять, сделал бы и это. Хаято не должен снова умереть по вине Ишинори, они договорились справиться вместе, остановить бесконечную цепочку рождений и смертей.

– Долго еще? – крикнул он вознице, тот ответил, что Канашияма уже видна. Темнота за пределами повозки медленно серела. Ишинори хотелось спать, и он прогонял сон, заставляя себя вспоминать все самое плохое, что с ним случалось, ведь если они не успеют сейчас, прежние страдания покажутся детской шуткой.

«Живи, Хаято, – повторял он про себя. – Если ты умрешь, то я…»

Наступило утро, неприветливое солнце конца года неохотно освещало неровную дорогу, ведущую в долину у подножия горы. Дети давно спали, убаюканные тряской. Хаято так и не пришел в себя, но и хуже ему не стало. Его лихорадило, и жар через прикосновение передавался Ишинори. Самое страшное вроде бы миновало – черные узоры оставили лицо, но еще цеплялись за шею, стремясь коснуться подбородка. Ишинори проклял себя всеми возможными проклятиями, ругал за медлительность, за недостаток знаний. Если бы самобичевание могло исцелить дорогого человека! Но сделать это может только сам Ишинори.

Повозка оставила их у начала улицы. Люди, будто кем-то предупрежденные, тут же собрались встретить найденных детей и их спасителей, но Ишинори с Хаято удалось избежать внимания, покинув повозку чуть раньше, на перекрестке. Хаято не мог идти сам, и Ишинори нес его на спине, как тогда, когда они возвращались из поместья Окамото. Подъем дался тяжело, однако у самого верха им помог Куматани Акира. Не говоря ни слова, он забрал Хаято у падающего с ног ученика, и в этом молчании Ишинори почувствовал упрек. «Ты виноват. Ты и твои секреты».

И тем не менее Хаято уложили в их с Ишинори домике, а значит, он еще не потерял учительское доверие.

– Я создам лекарство, клянусь! – Ишинори опустился на колени перед Куматани. – Я все исправлю.

На макушку легла ладонь.

– Главное, чтобы ты знал, что именно нужно исправлять. Я старше тебя почти вдвое, и то не до конца это понял.

Куматани-сэнсэй ушел, пообещав вернуться позже и провести особый обряд для поддержания сил, а Ишинори поймал Киёхико и велел сторожить больного – тот даже пискнуть ничего против не успел. А сам побежал в свое тайное место на северном склоне горы. Он не был уверен, но, кажется, готов рискнуть. В его собственном подземном «лекарском доме» Ишинори сразу же избавился от неудачных попыток создать противоядие, но самый последний рецепт оставил. В нем все еще чего-то не хватало, и Ишинори с замиранием сердца достал с полки склянку с пыльцой с крыльев демона-бабочки. Драгоценный ингредиент, переданный Сэй, сам по себе был опаснейшим ядом, однако Ишинори не зря мысленно возвращался в дни, проведенные в общине бессмертных, и уроки Лао Чэна. Горе и боль обострили его чутье и разум, Ишинори перелистывал воспоминания, как исписанные страницы, и находил в них подсказки. Прежде страх делал его покорным, ныне – добавлял решимости. Ишинори закончил рецепт далеко за полдень, а лекарство создавал до позднего вечера. Все это время он молился только об одном – чтобы Хаято дождался, чтобы дал ему шанс.

Он вышел с закатом и направился к Хаято. Канашияма казалась непривычно пустынной, не шелестела листва, не слышалось эхо голосов. Да, на горе всегда было тихо и уютно, но Ишинори встретило мертвое безмолвие, освещенное последними лучами заходящего солнца. С замиранием сердца он оставил обувь у порога и сдвинул створку сёдзи.

– Явился, – процедил Киёхико. – Уж думал, ты сбежал. Я не нанимался присматривать за этим одержимым.

Как всегда колкие, слова соученика на этот раз действительно задели.

– Я бы ни за что не сбежал, – возразил он.

– Мне откуда знать? – Киёхико раздраженно передернул плечами. – Я о тебе вообще ничего не знаю.

И снова – прямо в цель. Ишинори нечего было на это сказать, и он молча сел перед спящим Хаято. Учителю удалось больше, и чернота спустилась на грудь, но один только ее вид ужасал.

– Я все исправлю, – тихо пообещал Ишинори. Веки Хаято оставались сомкнутыми, дыхание – слабым и прерывистым, будто ему снился страшный сон. Ишинори достал из рукава фарфоровый пузырек с запечатанным горлышком.

В комнате прибавилось людей: неслышно вошли Куматани-сэнсэй и Рюичи. Чувствуя на себе три взгляда, Ишинори медлил. Он мог казаться уверенным во всем, что делал и говорил, знать многое наперед, но он не знал, исцелит ли Хаято или же убьет его. Ему не хватало наставления, вот только никакой совет не помог бы сделать верный выбор. Ишинори снял печать с флакона, склонился над Хаято и влил лекарство в его рот.

Миг, другой, третий. Ишинори никогда так явно не ощущал течение времени. Хаято вздрогнул, но вместо того чтобы очнуться, забился в конвульсиях. Тело сотрясалось так яростно, что двум людям не удавалось удержать его на постели. Черные вены зашевелились, как змеи, то захватывая все больше участков, то уползая обратно под одежду. И пусть это длилось не так долго, как могло показаться, Ишинори весь взмок от напряжения.

Когда Хаято вновь затих, а тишину нарушало лишь хриплое дыхание, за спиной Ишинори раздался глухой удар – ни с того ни с сего Рюичи потерял сознание.

– Рюичи-сэмпай?! – вскрикнул Киёхико. Куматани склонился над старшим учеником и обхватил его безвольную руку за запястье.

– Жив, – констатировал он.

Ишинори не успел расслабиться, как снова за спиной зашуршало, и в следующее мгновенье на шее сомкнулись сильные пальцы…

С того вечера солнце трижды поднялось и трижды склонилось к закату. Хаято охватило безумие ки, и хоть яд в его теле начал отступать, прежним он так и не стал. Ишинори запомнил мертвую хватку на горле, а после все потерялось в тумане: голоса, жесты, люди. Всем своим существом он тогда ощутил чужое безумие, как свое, и этот хаос лишил его сознания. Возможно, к счастью. Вытерпеть страдания близкого человека тяжелее, чем свои.

Хаято пришлось запереть в одном и старых строений, когда-то принадлежавших заброшенному храму на горе. Оно находилось на достаточном удалении, чтобы крики не мешали оставшимся ученикам заниматься, только в такое время никто и не думал о занятиях. Ишинори догадывался, что Сога Киёхико винит его, и не потому что переживает за Хаято – едва ли его беспокоил «этот безродный», – а просто ему нравилось кого-то винить. К тому же Ишинори всегда был непогрешим, до этого дня. Куматани-сэнсэй разрывался между двумя пострадавшими учениками, писал старым знакомым, спрашивал совета. Ишинори видел, как он встревожен, даже больше – напуган. Их всесильный мудрый учитель все-таки еще слишком молод. Ишинори всегда смотрел на него снизу вверх. А заглянув прямо в глаза, увидел не мудреца, а просто доброго человека с мечтами.

Над Канашиямой сгустились мрачные тучи. А вместе с ними пришло важное решение, которое Ишинори следовало принять давно. Он снова закрылся ото всех и дни напролет работал. Ему предстояло совершить то, что когда-то погубило мать и превратило его собственную жизнь в непрерывный кошмар. Не тратя времени даже на еду и сон, он день за днем трудился над самым страшным своим творением – своим единственным наследством. А когда закончил, долго сидел прямо на холодной земле, ошеломленный тем, насколько на самом деле просто то, что может убить, и как тяжело то, что способно сохранить жизнь. Он знал это с раннего детства, но именно сейчас, придя к итогу, который долго откладывал, увидел в этом своеобразную иронию. Да, Ишинори создан вовсе не дарить жизнь. Он был рожден отбирать ее – и для этого судьба привела его в Фудзимикё. Так было правильно, так – справедливо.

Еще до рассвета Ишинори толкнул скрипучую дверь старого амбара и вошел. В темноте слышалось тяжелое дыхание и позвякивание цепи. Ишинори поставил фонарик-тёти́н[19] на пол, и свет добрался до стоящей на коленях фигуры. Хаято наклонился вперед, до предела натянув цепи, тянущиеся от его запястий к крюкам в стене, и хрипло дышал, глядя на посетителя из-под спутанных кудрей. Обычных цепей хватало, ведь учителю пришлось еще и запечатать средоточие ки Хаято, чтобы в безумии он не навредил себе и всем вокруг.

– Я пришел тебя проведать, – натужно улыбнулся Ишинори и подошел так близко, что руки Хаято почти могли схватить его. – Почему ты не ешь? Это готовил я, не Киёхико.

В ответ Хаято по-звериному фыркнул и вдруг кинулся вперед в напрасной попытке вцепиться в лицо. Он вел себя так не первый день и не первую ночь, никого не узнавал, не разговаривал – только рычал. Лекарство все еще боролось с заразой, крепко впившейся в тело Хаято, пустившей корни в средоточии ки. Требовалось больше времени. Ишинори было невыносимо смотреть на друга, но он неизменно возвращался, чтобы принести еды, которую Хаято не ел, оставить воды и просто поговорить. Когда все засыпали, он тоже приходил сюда, как и сегодня.

– Все будет хорошо. Ты борешься и уже начинаешь побеждать, – сказал Ишинори. – Скоро остатки яда покинут тело, и твоя ки успокоится. Печать учителя упадет сама собой после этого. Ты снова станешь прежним.

Хаято фыркнул и мотнул головой, чтобы откинуть челку. Ишинори потянулся к его лицу, но так и не притронулся. Не имел права.

– Ты сказал мне, я не виноват и что в той, первой жизни деревню уничтожили люди из Фудзимикё, а не я. Ты говорил так радостно, с такой искренней верой, что я… я просто не смог возразить. Я не хотел тебя разочаровывать. Может, потому что ты не понимаешь меня сейчас, я наконец-то могу это сказать. – Ишинори опустился на колени перед Хаято, и тот повторил за ним, не сводя настороженного взгляда без тени разумности. Зазвенели, упав на пол, тяжелые цепи.

– Ты был прав и не прав одновременно. Это я. Я сжег деревню и всех, кто в ней находился. – Ишинори сглотнул. – Мое заклинание превратило все в пепел и даже убило нашего учителя. То, что со мной сделали в общине бессмертных… то, чем меня сделали… Я до сих пор не понимаю. Во мне никогда не было дара, я рос обычным ребенком, но их жуткие опыты, непонятные порошки, зелья что-то поменяли во мне, и Куматани-сэнсэй это увидел. Мое оммёдо нечистое, я очень хотел, чтобы оно помогало людям, но оно все равно тянется к разрушению. Уничтожить целую деревню было так легко, Хаято. Гораздо легче, чем исцелить одного человека. Ты непременно станешь презирать и ненавидеть меня, но не сильнее, чем я презираю и ненавижу сам себя. И все равно не могу не оправдываться. Что за глупость! Даже если я скажу, что наши близкие, наши соседи – все они уже перестали быть собой к тому моменту, разве это что-то изменит? Фудзимикё нашли меня, когда я в первый раз был в поместье Окамото, тогда я путешествовал без тебя, и это еще одно подтверждение, что мир, в котором мы сейчас живем, неправильный. Шпионы тут же доложили, что я лично создал лекарство от болезни деревенских и тем самым прошел проверку. Позже, когда мы все вместе побывали на ярмарке в Харе, ко мне подошли и сказали, что если я не вернусь «домой» сам, то они помогут мне вернуться. Я не понимал, на что они способны ради своей цели, хотя должен был. Кто еще лучше меня может это понять? Однако я стал беспечен и думал, что вместе с вами и учителем могу больше не бояться. Я ошибся.

Ишинори потребовалась пауза, чтобы успокоиться. Эта исповедь, больше перед самим собой, нежели перед другом, вытягивала из него душу. Вздохнув, он продолжил:

– Я редко спускался с горы навестить Ёко и Икудзи, поэтому не заметил, когда это произошло. Может, незадолго до письма, что я получил весной, может, гораздо раньше. Найти меня не было проблемой, поэтому следовало задуматься, почему Фудзимикё медлят аж с конца лета. Не думают же они всерьез, что я вернусь после того, чем маме пришлось пожертвовать ради моего спасения? Или же спасения того, что она оставила мне в наследство. – Он коснулся шеи и грустно улыбнулся. Хаято заворчал и снова дернулся вперед. – Они отравили всю деревню Каваками. Не пощадили никого, даже долгожданного ребенка Саяки. Постепенно каждый из тех, кого мы знали, превращался в куклу. Жизнь в них угасала, и ее место занимала мертвая покорность. Они стали марионеткам в руках мастера – господина Фудзимикё. Я никогда его не видел, но все в общине почитали его как божество. Но оправдывает ли меня это? Пусть я сжег ходячие трупы и, надеюсь, очистил огнем их несчастные души, случилось бы такое вообще, если бы не я? Если бы я не покинул общину, не встретил тебя, не остался в доме Ёко и Икудзи, не стал учеником Куматани-сэнсэя, не поверил в свою свободу. Их кровь на моих руках, и этого не изменить никакими доводами.

Ишинори все-таки коснулся горячей груди Хаято. Скованная энергия ки бушевала в нем в поисках выхода, а разум метался в темноте безумия. Это скоро пройдет. Ишинори сделал правильное лекарство, а еще принял правильное решение.

– То, что им нужно, находится на моем теле, – Ишинори снял бумажный абажур с фонаря и приготовил нож с широким лезвием, – и в моей голове. Сначала я сделаю так.

Он раскалил металл над пламенем свечи, откинул волосы на другое плечо и без жалости прижал лезвие к коже. Физическая боль показалась ему не страшнее пчелиного укуса. Она приносила облегчение и освобождение. Опустив руку, Ишинори столкнулся с внимательным взглядом Хаято.

– Теперь им придется быть со мной осторожнее, – через силу улыбнулся Ишинори.

Хаято втянул носом запах паленой кожи и отчаянно задергался. Их с Ишинори разделяло расстояние в один локоть, преодолеть которое они, наверное, уже не смогут.

– Давно надо было решиться – спокойно сказал Ишинори. – Когда тебе станет лучше, меня тут не будет. Живи счастливо, вкусно кушай, не оглядывайся на прошлое. Береги эти серьги как напоминание обо мне. Хорошо?

Говорить становилось все сложнее, в конечном итоге Ишинори плотно сжал губы и поднял с пола фонарь. Все, что должно было быть сказано, прозвучало, больше дел не осталось. Ишинори вернулся на северный склон, забрал все необходимое и обрушил свод землянки. Больше прощаться было не с чем и не с кем: учитель занят заботой о Рюичи, он поймет, почему Ишинори так поступил, и осуждать не станет.

Под покровом темноты холодной ночью конца осени Ишинори в последний раз спустился с горы.

* * *

Хаято сразу заподозрил неладное, когда, проснувшись, почувствовал ломоту в теле. Он помнил, как ждал Ишинори, вернувшись с болота, а вот после все путалось. Ему снился странный сон, в котором он слышал голос Ишинори, но не понимал ни одного слова и сильно злился. Потом был огонь, потом тоска. А потом Хаято проснулся.

В цепях.

– Эй! – позвал он. – Есть тут кто? Помогите!

Даже испугаться не получалось. Хаято был прикован к стене, и это напомнило эпизод из пребывания в поместье Окамото.

– Эй! Я здесь! – попробовал он еще раз. Его окружало запустение, сквозь окошко под крышей просачивался дневной свет, у ног стояла плошка с водой, а вокруг раскидана еда. И, как назло, заурчало в животе. Хаято напрягся, сжал кулаки и, призвав ки, вырвал крюки из стен. Намотал цепи на руки и собрался уже выйти, как в дверях столкнулся с Киёхико.

– Ох! – Тот отшатнулся, будто призрак увидел. – Не бей меня!

– Когда это я тебя бил? – фыркнул Хаято и посмотрел поверх его головы. – Почему я здесь? Где Ишинори?

Глазки у Киёхико забегали, и Хаято начал догадываться об ответе по крайней мере на второй вопрос.

– Где Ишинори?! – Он сгреб соученика за кимоно и дернул на себя. – Язык проглотил?

Киёхико даже не сообразил прибегнуть к духовной энергии, так и повис мешком. Хаято отпустил его и стремительно прошел мимо, срываясь на бег. Он знал гору, знал, куда бежать, чтобы выйти к дому учителя. Несмотря на разгар дня, Канашияма казалась безлюдной, будто все спрятались как в тот раз, когда он, еще маленький, пытался воссоединиться с Ишинори. Хаято остановился и услышал крик Киёхико.

– Он ушел! – словно бы радуясь чужому горю, его голос звучал с неуместным торжеством. – Твой Ишинори ушел навсегда!

И Хаято вспыхнул. Жар от него, видимый глазу красноватой дымкой, волной разошелся в стороны. Такая сильная вспышка ки едва не бросила Хаято на колени, но даже ее не хватило, чтобы унять ярость – и боль.

Он не почувствовал учителя и направился к пруду. С каждым шагом гнев испарялся, и им овладевала паника. Ишинори ушел, он все-таки сделал это. Почему? Разве теперь все не должно было наладиться? Яд больше не мучает его тело, они с Ишинори узнали правду друг о друге и о прошлом. Зачем теперь нужны дурацкие жертвы? Хаято добрался до водоема и на мостике перед беседкой увидел погруженного в медитацию Куматани Акиру. Его волосы были все так же распущены, но не блестели гладким шелком, а казались омертвевшими и тусклыми, как и взгляд, который он поднял на приближающегося ученика.

– Позволь для начала снять с тебя оковы, – предложил он.

– Нет. Лучше скажите, как вы могли отпустить Ишинори? Вы ведь понимаете, что он задумал? Понимаете, куда он пошел?

Куматани опустил голову, признавая поражение.

– Я оказался никудышным учителем, – тихо сказал он. – Кажется, кто-то предупреждал меня, что так и будет.

– Ваш брат?

– Акиёси? Ах, нет. – Куматани посмотрел на спокойную гладь воды и рассеянно улыбнулся. – Кто-то другой, но кто – я не помню.

– Может быть, его звали Сугисаки Рюноске?

– Я… – голос Куматани дрогнул. – Не знаю такого человека.

И все же он сомневался. Что бы ни происходило с этим миром, он начал давать трещину. Хаято мотнул головой.

– И все равно вы не должны были отпускать Ишинори!

– Так же, как не должен отпускать тебя идти за ним. Но ты пойдешь, и я тебя не остановлю. Я взял в руки судьбы детей, но ведь и своей собственной в них удержать не мог. Отныне не зови меня учителем, я не сумел заслужить это звание.

Хаято смотрел на него сверху вниз и все, что чувствовал, – сострадание.

– Вы были хорошим наставником и учителем, если бы не вы, умерла бы Ёко и мы с Ишинори не обрели место, какое не стыдно назвать домом. Человек, которого вы не можете вспомнить, просто не понимал вас до конца, но это здорово, что вы все равно поступили по-своему. Для этого нужна смелость.

– Говоришь как взрослый, – улыбнулся Куматани.

Хаято усмехнулся.

– В какой-то степени я старше вас, учитель. Хотя ума мне по-прежнему не хватает. И я пойду за Ишинори, понять бы только куда.

Куматани Акира поднялся и посмотрел ему в глаза.

– Между вам особая связь, и речь даже не о магии. Прислушайся к себе, и ты увидишь верный путь.

– Возможно, вы правы, – Хаято коснулся болтающейся в ухе сережки, – надо попробовать. Кстати, Рюичи-сэмпай не может знать о планах Ишинори? Уверен, с ним все советуются, я в том числе.

– Рюичи… – плечи учителя дрогнули. – Рюичи не просыпается.

Новость поразила Хаято. Их с Ишинори история была полна сюрпризов, но что могло произойти со старшим учеником, Хаято даже не догадывался. Со слов учителя, в тот момент, когда Хаято охватило безумие ки, Рюичи потерял сознание и с тех пор не приходил в себя. Вдруг показалось, что это может быть важно. Все как будто завертелось быстрее, и он перестал верить в совпадения. Надо взглянуть на Рюичи немедленно.

Возле дверей дежурил Сога Киёхико. Теперь, глядя на него, Хаято испытывал не презрение и не злость, а… тревогу. Сога Киёхико – невозможный человек. Ни Хаято, ни Ишинори не помнили такого ученика. Может, они зря так долго не придавали этому значения.

– Эй, не маячь тут, – Хаято окликнул его, – я хочу повидать сэмпая.

– Не пущу, – заявил Киёхико.

– Еще как пустишь. – Кулаки чесались съездить уже наконец по круглой прыщавой физиономии «соученика». Если он прибегнет к ки, Хаято в стороне не останется.

Однако Киёхико этого не сделал, Хаято с удивлением обнаружил, что его средоточие ки холодно. У него нет дара. Он не оммёдзи. Он… Что он делает на горе? Почему никто раньше этого не заметил?!

Хаято рванул вперед, грубо оттолкнул Киёхико и под его жалобы подошедшему учителю вошел в комнату. Рюичи лежал на постели, до пояса укрытый одеялом. От жаровни в углу исходило тепло, напольные светильники с двух сторон освещали неподвижное тело. Рюичи и правда будто спал, расслабленный и умиротворенный. Хаято и сам не знал, что ожидал увидеть, поэтому смущенно замер.

– Рюичи-сэмпай? – позвал он. – Хоть ты можешь объяснить, что происходит? Как же ты не вовремя заснул…

Он подошел ближе и опустился на колени. Руки Рюичи были сложены поверх одеяла, и Хаято захотелось коснуться их, чтобы убедиться, что сэмпай все еще жив.

– Стой! – завопил Киёхико. – Не прикасайся, мальчишка!

Хаято как молнией поразило. Он схватил Рюичи за руку и крепко зажмурился. В тот же миг плечо сжали пальцы Киёхико, Хаято ощутил его близость чуждой, инородной. Хотел стряхнуть, но только отпустил руку Рюичи, как тот открыл глаза.

– Рюичи-сэмпай?

– Рюичи-кун? – вторил ему учитель.

Рюичи сел, моргнул – и закричал.

Казалось, этот вопль исходит из самых глубин его души, громкий, отчаянный, наполненный страхом и болью. Хаято отшатнулся и упал к ногам Куматани Акиры, а тот замер, не зная, что делать. Когда все стихло, Рюичи выдохнул и, будто ничего и не было, сказал:

– Ну наконец-то.

Хаято успел позабыть звучание его голоса, возможно, поэтому показалось, что с ним что-то не так.

– Рюичи? – ошеломленно спросил учитель.

– Ты не узнал меня? – Рюичи перевел на него взгляд. – Это же я, Рюноске. Твой друг Сугисаки Рюноске.

Хаято схватился бы за голову, не упирайся он руками в пол. Какой еще Рюноске? Откуда? Он поднялся на ноги и оглянулся.

– Учитель? Вы понимаете, о чем он говорит?

Что он вообще снова говорит, можно было и не уточнять.

– Не помню, чтобы обращался к тебе, мальчишка, – перебил «Рюноске». – Акира. Акира, почему ты молчишь?

На учителе не было лица. Хаято заметил, что Киёхико куда-то подевался. Пока двое смотрели друг на друга, он спросил:

– А где Сога Киёхико? Он только что был здесь.

– Кто? – Куматани отмер и недоуменно нахмурился. – На горе нет никого с таким именем.

– Да вы издеваетесь?! – воскликнул Хаято.

– Как ты разговариваешь с учителем? Тебя не учили почтению? – повысил голос Рюноске. Хаято уже не сомневался, что он действительно непонятным образом появился в теле Рюичи. Сэмпай не позволял себе быть грубым ни с кем.

– Мне надо выйти, – наконец решил Куматани.

– Стой! Акира, подожди! – Рюноске тут же растерял всю спесь и потянулся к нему, но слабое тело подвело, и он распластался на полу перед Хаято. – Не покидай меня снова!

Очевидно, этим двоим надо было поговорить, и только Хаято мог сейчас помочь им разобраться. Может, заодно станет понятно, как они с Ишинори с этим связаны. Однако чем дольше Хаято медлил с погоней, тем дальше уходил Ишинори. «Между вам особая связь, и речь даже не о магии. Прислушайся к себе, и ты увидишь верный путь». Оставалось только верить и пытаться поступать разумно, а не на эмоциях.

А это была почти непосильная задача.