Ишинори некогда было задумываться о своей судьбе, как и некогда горевать о потере матери. Дым от пожарища в общине бессмертных еще поднимался над лесом, а он уже бежал дальше, сам не понимая куда. Его вело животное желание скрыться, спрятаться, затаиться. Наверное, благодаря этому низменному чувству он и смог пережить то ужасное время. Привыкший подчиняться, он вдруг остался один-одинешенек в мире, о котором ничего не знал.

Скоро ему захотелось есть. Община приучила его подолгу обходиться без еды, но Ишинори слишком устал, чтобы терпеть. Маленькое измученное тело не справлялось. И тогда он вспомнил все, что мама рассказывала о растениях, и первое, чем он смог набить желудок, это сырые грибы и кислые ягоды. Ишинори пил из ручьев и ночевал меж древесных корней, укрывшись еловыми лапами. Он замерзал ночью и выбивался из сил днем, стремясь уйти как можно дальше.

На третий день Ишинори вышел к дороге. Оборванный, тощий и грязный, он брел по ней, пока не попался на глаза женщине и мужчине. Он убежал от них обратно в лес, не веря, что они хотят помочь. Все люди отныне вызывали в нем страх.

Ишинори быстро сбился с числа дней. Возможно, прошло не так уж много с момента побега, но ему казалось, годы в общине остались в какой-то другой жизни. Он брел без цели, даже не зная уже, удаляется ли от того места или ходит кругами.

Ах, как бы ему хотелось, чтобы все это оказалось страшным сном! Мама непременно спела бы ему и развела кошмары, но никакая песня не могла обратить вспять то, что произошло одним пасмурным утром в начале лета.

Ишинори свыкся со своим существованием, научился выживать вдали от людских поселений, изредка приближаясь к ним, чтобы украсть еды. Много никогда не брал – не хотел причинять вреда, да и ему хватало малого. Однажды не повезло, и за ним увязалась мелкая собачонка. Ее визгливый заливистый лай мог поднять на уши всю деревню, и Ишинори побросал овощи и кинулся прочь под защиту леса. Унося ноги, он не знал, что был замечен хозяином пса и позже тот расскажет об этом двум хмурым мужчинам в темной дорожной одежде. У одного из них не было глаза.

Ишинори уснул голодным, забравшись на дерево, и до рассвета то и дело вскидывался, когда ему мерещились приближающиеся голоса. Наутро он снова перекусил ягодами и отправился дальше. Вскоре он вышел к дороге и, внимательно оглядевшись, боязливо выбрался на открытое пространство. Там-то его и обнаружили.

– Держи его! – услышал он знакомый хриплый голос, и в ногах откуда-то взялась сила. Ишинори понесся прочь так, что засвистело в ушах. «Быстрее, быстрее, быстрее», – билось в голове, и больше там не было ни единой мысли. С дороги он свернул на мокрый от росы луг, шелковистая трава скрывала собой выбоины и кочки. Ишинори падал, пачкаясь в земле и зеленом соке, поднимался и бежал дальше. Впереди маячили стройные березы, и Ишинори, как дикий зверек, верил, что деревья смогут его спасти. Он буквально влетел между шершавыми пятнистыми стволами, и там удача все-таки подвела. Не успев заметить овраг впереди, он кубарем покатился вниз, и один из преследователей тоже. По пути они сплелись в клубок. Ишинори отчаянно закричал, молотя руками и ногами, и уже на дне оттолкнул врага. Послышался неприятный хруст.

И воцарилась тишина.

Ишинори тяжело дышал. Его била крупная дрожь. Он подполз к неподвижно лежащему человеку и заглянул в лицо. Сначала показалось, он мертв, но дыхание все же срывалось с губ. Правая нога неправильно изогнулась, похоже, сломана. Ишинори чуть не задохнулся от радости, но сверху раздался громкий голос:

– Эй, ты его догнал? Я сейчас!

Одноглазый! Он пришел за ним!..

Ишинори оцепенел, кости в нем будто растаяли, и он обмяк. Все, что снилось ему в кошмарах, было так или иначе связано с Одноглазым. Он забрал его из дома. Он бахвалился, что убил отца. Он был груб с мамой. Он… Ишинори сжал кулаки и с непонятно откуда взявшейся решительностью вытащил из-за пояса раненого нож. Слишком тяжелый и неудобный для ребенка, в его руках он напоминал скорее вакидзаси. Одноглазый начал спускаться, не спеша, прекрасно видя, что Ишинори уже не сбежать, даже если попытается. И нож в дрожащих руках его тоже ничуть не пугал.

– Добегался, щенок? – оскалился Одноглазый. – Твоя шлюха-мать нас чуть не обманула. Сожгла вместе с собой какого-то мелкого ублюдка. Думала, никто не догадается. Но Мастер не такой дурак. Мастер велел нам найти тебя и привести живым. К сожалению…

Он навис над Ишинори, их разделяло несколько шагов, и как бы ни храбрился, Ишинори ничего не мог ему противопоставить.

– С каким удовольствием я бы спускал с тебя шкуру, – продолжал Одноглазый. – Знаешь, на родине моего отца есть такая пытка, она называется линчи. Я бы срезал кожу лоскуток за лоскутком, пока ты не превратишься в сочащийся кровью орущий кусок мяса.

Ишинори сглотнул. Кончик ножа в руках плясал, и он скорее поранился бы сам, чем навредил врагу. Одноглазый не рассмеялся над его наивной попыткой защититься. Он ударил наотмашь, выбил бесполезное оружие и сгреб Ишинори за шею. Земля ушла из-под ног, дыхание застряло в глотке. Искаженное злобой и торжеством лицо замаячило перед глазами.

– Твоя мамочка была хороша не только в лекарском деле, – ухмыльнулся он. – На кое-чего другое она тоже ой как сгодилась.

И тогда Ишинори снова закричал. Он вертелся, пытался достать до Одноглазого растопыренными пальцами с обломанными ногтями. Его переполняла ярость, ничего общего не имеющая с человеческими чувствами. Ишинори был зверем, детенышем, лишившимся матери. Ему даже удалось достать один раз до шершавой щеки, прежде чем хватка Одноглазого ослабла. Ишинори мешком повалился на землю, а Одноглазый пошатнулся и непонимающе помотал лохматой головой.

– Что со мной? – удивленно спросил он и снова встряхнулся. На коже выступили капли пота, губы побелели. – Что ты со мной сделал?!

Ишинори сидел неподвижно и смотрел, как самый страшный человек в его жизни – даже страшнее Лао Чэна – начинает ощущать боль. Спазмы скручивали его кишки, кровь превращалась в жидкий огонь. Выпучился единственный глаз, затряслись руки.

– Что ты сделал?! – вопил он, расцарапывая себе лицо. – Что сде-е-ела-а-а-ал?

Когда он упал и стал корчиться в адских муках, Ишинори ни разу не отвел от него взгляда. Маленькая царапинка от ножа, впопыхах смазанного одним из подарков матери, сделала из грозного мужчины воющую от боли жалкую тварь.

Ишинори рассмеялся.

А потом заплакал.

Он рыдал взахлеб, размазывая темнеющие от грязи на его лице слезы, скуля и хрипя, когда сил уже не осталось. С этими слезами он отпускал то, что умерло в нем вместе с Одноглазым. Ишинори не хотел ничьих смертей, как не хотел и чтобы их уютный светлый дом остался пустым и стихла мамина песня. Его не должны найти хотя бы ради того, чтобы она могла гордиться им.

– Я сделал то, что ты велела, мама, – прошептал он и погладил себя по шее под волосами. – И так будет всегда, честное слово.

Перед уходом он с трудом перевернул второго мужчину со сломанной ногой и раной на затылке лицом вниз, погрузив в неглубокую лужицу. Если не очнется, его смерть будет легкой, он захлебнется. Больше Ишинори ничего делать не стал и просто пошел куда глаза глядят. Разум прояснился, но сам он будто потяжелел и, наверное, повзрослел сразу на несколько лет. Жизнь в общине бессмертных сделала его умным и осторожным не по годам, а это утро сотворило из него взрослого в детском теле.

Потом наступило жаркое лето: Ишинори научился быть похожим на других – мама позаботилась и об этом, стал чуть меньше бояться, но никогда не забывал, кто он и от чего бежит. Он тщательно пополнял запасы лекарственных – и не только – ингредиентов. Еще один раз довелось повстречаться с теми, кто его искал, и эту встречу пережил только он. Ишинори не испытывал радости, ведь еще помнил, что мама и отец лечили людей, а как их убить, он выучился у других. Он ненавидел вид крови, но привык к нему раньше, чем ко всему остальному. Он мог бы сказать, что мечтает найти свое место и успокоиться, но такие мечты мнились ему слишком прекрасными.

А когда наступили холода и выживать стало сложнее, Ишинори шел по лесной тропе, с неба белой крупой сыпался мелкий сухой снежок. Тонкий его слой поскрипывал под ногами. Ишинори замерз и проголодался, он думал о том, что если снегопад усилится, краска на волосах начнет смываться, и тогда лучше не приближаться к людям, чтобы себя не выдать. Одним словом, Ишинори был погружен в свои сугубо практичные мысли, когда заметил впереди нечто странное. Это «странное» было похоже на человека, лежащего на земле, но снег уже почти скрыл его очертания. И все же он был жив, рука тянулась вперед, будто он пытался тащить свое окоченевшее тело дальше, не сдаваясь на милость смерти. Поначалу Ишинори решил избежать встречи и вернуться к развилке, потом остановился и, выдохнув облачко пара, подошел ближе.

– Ребенок? – удивился Ишинори вполголоса. Ему было особо не с кем разговаривать, и наедине с собой он привык говорить тихо. – Живой?

Отряхнув снег с его головы, Ишинори увидел густые нечесаные космы, похожие на свалявшуюся шерсть. Они были такими грязными, что Ишинори не сразу заметил, что они не черные, как у всех, кого он встречал по пути, а с удивительным красноватым отливом. Мальчик был весь горячий, несмотря на холод, и Ишинори сделал вывод, что тот подхватил лихорадку. Едва ли он выживет – худой, истощенный. Сколько он уже болеет? Как вообще оказался на лесной дороге в такую погоду? Потерялся?

Чем дольше Ишинори смотрел на мальчика, тем сложнее было уйти. Он присел рядом на корточки и потрогал пылающую жаром щеку.

– Мама… – прошептал мальчик. – Не умирай…

Ишинори словно ударили, так больно ему вдруг стало. Он положил ладонь мальчику на лоб, а потом погладил по волосам.

– Значит, мы похожи, – сказал он. Их свела вместе судьба, возможно. Ишинори подумает об этом потом, много-много позже, а пока он кое-как взвалил мальчика себе на плечо и поволок сквозь нарастающую метель и нашел старую хижину с дырой в крыше. Но даже так было лучше, чем вдвоем замерзнуть насмерть под открытым небом.

Несколько следующих дней Ишинори заботился о мальчике, а вскоре узнал и его имя – Хаято. Так маленький Ишинори нашел своего друга – единственного на множество жизней после, а может, и до этой.

То, что у Ёко больное сердце, Ишинори знал почти с самого начала. Эта женщина решила стать им обоим матерью, и пусть Ишинори далеко не сразу ее принял, был очень ей благодарен. Она не пела таких же песен, что его настоящая мама, но у нее были теплые мягкие руки и добрые глаза, она пахла горячим ужином и сухой землей. Ее песни – простые и понятные, и Ишинори почти забыл, о чем была та, другая. Он слишком быстро привык просыпаться под звуки готовки и к тому, что Хаято во сне часто пинается. Привык, что Икудзи сажал его к себе на плечи и показывал, как проходит работа в полях за деревней. Каваками тоже будто бы пряталась от остального мира в тени горы и леса, но не потому что замыслила дурное, а потому, что людям здесь не было дела до того, что происходит где-то там, далеко. Они жили сегодняшним днем, каждодневными заботами, жили друг другом – своими семьями и соседями. Ишинори долго отказывался понимать это, а потом незаметно для себя полюбил.

Возможно, это было его самой страшной ошибкой после того, как он решил выбраться из сундука и пойти искать маму в опустевшем доме.

Поэтому, когда он вошел и увидел Хаято на полу перед лежащей без движения Ёко, внутри что-то натянулось до боли, выворачивая наизнанку. Все дни с тех пор, как он покинул проклятый сундук, будто растворились, и наружу вышел тот детский страх, который не описать словами. И если бы не слезы и подвывания Хаято, Ишинори так бы и стоял в дверях, парализованный и совершенно беспомощный.

– Мамочка… – просипел Хаято. – Мамочке плохо, Иши.

– Беги за оммёдзи! – велел вдруг Ишинори.

– О… оммёдзи? Зачем?

– Беги!

Ишинори вложил в этот крик все, что бурлило внутри, и первый ужас наконец прошел. Хаято выскочил из дома, задев его плечом, а Ишинори закрыл дверь и опустился возле Ёко на колени.

– Я спасу тебя, мама, – он редко называл ее так, но сейчас все смешалось, и едва ли он на самом деле понимал, какую именно мать собирается спасать, – ты только подожди немного.

Ишинори взял ее за руку и, подчиняясь неведомому ранее инстинкту, обхватил за запястье, а другую ладонь положил ей на лоб. Он не знал заклинаний и техник, он вообще не думал, что оммёдо – это нечто, доступное таким, как он. Однако то, что он делал в сумрачной тишине своего нового дома, было чудом. Ишинори ощущал, как сквозь тело проходит теплое и живое, оно несло утешение, покой и исцеление. То, что он учился делать с помощью трав, настоев и порошков, ожило внутри и само стало силой. Ишинори слышал медленный стук сердца Ёко, и ему казалось, он ощущает его под пальцами. Ишинори охватил трепет. И чем в больший восторг он приходил, тем горячее и яростнее отзывалась в нем эта новая сила, и вот она уже не ласково согревает, а распирает, причиняя боль. Ему стало страшно. Он вспомнил вдруг Лао Чэна и каменное спокойствие, с каким он слушал крики Ишинори в мрачном подвале под лекарским домом. И Ишинори закричал, вконец теряя контроль. Да и был ли он еще собой, или та могущественная сила полностью подчинила его? Ишинори привык страдать, но всегда рядом был человек, который знал, когда страдания начнутся, а когда закончатся.

Теперь Ишинори был один, и он растворялся сам в себе…

«Она жива благодаря этому ребенку. Ее спасла сила его ки».

Тогда Ишинори впервые услышал о ней и зацепился за знакомый голос. Верно, это Куматани Акира, колдун с горы. Он спасет Ёко и позаботится о Хаято. Бояться больше нечего. Можно поддаться этому чувству пустоты и спокойствия. Пустоты и спокойствия…

«Он же просто чудовище!»

Этот голос громкий и жестокий. Ишинори сжался, не желая ни слышать его, ни видеть его обладателя. Такие, как он, делают больно. Ишинори хотел остаться в своем пузыре навечно, лишь бы больше не слышать ничего.

«Забери свои слова обратно! Иши не чудовище! Иши мой друг!»

Хаято! Он здесь! Ишинори потянулся за его голосом, пустота обратилась чернотой, а спокойствие – холодным одиночеством. Ишинори будто снова был внутри сундука, крышка слишком тяжелая, ему не поднять. Помогите! Помогите, я здесь! Выпустите меня! Я больше не буду! Я больше так не буду!..

Что-то теплое коснулось его, и это было первым, что Ишинори на самом деле почувствовал. Пузырь лопнул, и свет ослепил его. Так он познакомился с рассветом на Канашияме и полюбил всем сердцем. Солнце заглядывало в открытые седзи, и на пути золотисто-персиковых лучей сидел человек в белых одеждах. Он был не один, но едва Ишинори моргнул, тотчас же повернулся к нему с улыбкой.

– Ишинори-кун! Я рад, что ты справился. Теперь все будет по-другому.

– Хая… то, – пролепетал Ишинори сухими губами. – Ёко?

– С твоей мамой все хорошо, она поправилась. Ты помог ей.

Куматани Акира, это правда был он. Ишинори догадался, что они сейчас на Канашияме, но не понимал, как здесь очутился.

– А Хаято?

– Светлые ками! – перебил другой голос, жесткий и нетерпеливый. – Ты счастлив, Акира? Теперь мы можем вернуть его назад?

– Ах, Рюноске, в тебе совсем нет сострадания, – покачал головой Куматани, и его черные распущенные волосы заблестели на солнце. – Ребенок голоден. Ты посмотри на него, он совсем тощий. Не мог бы ты приготовить нам чего-нибудь?

– Я? Приготовить? – обладателя второго голоса все еще скрывался, и Ишинори сомневался, что хотел бы его увидеть. – Ты, верно, с ума сошел, дорогой друг.

– Я провел подле мальчика слишком много времени. Признаться, я тоже ужасно проголодался, у меня нет сил подняться.

Куматани с виноватой улыбкой посмотрел сначала на Ишинори, потом на того, с кем разговаривал.

– Однажды твое мягкосердечие тебя погубит. Сперва один ребенок, за ним второй. Что дальше? Заведешь себе толпу учеников?

Несмотря на споры, Рюноске и правда приготовил еду, но есть ее было решительно невозможно. Он утверждал, что происходит из знатного и влиятельного рода Сугисаки и ему не пристало опускаться до таких дел, как готовка, но он наверняка говорил так только потому, что не умеет. Хаято тоже бурчал, когда ему приходилось делать то, в чем он не силен. Этот Сугисаки Рюноске и правда был похож на дворянина – красивый и надменный, в дорогой одежде. Они с Куматани Акирой подходили друг другу и, несмотря на разницу в характерах, неплохо ладили. Ишинори провел на горе три дня и видел, как оба этих поразительных человека творили чудеса силой своей ки. Куматани Акира разговаривал с ёкаями и призывал духов-помощников. Как-то он решил показать Ишинори священного белого тигра Бьякко, пришедшего на его зов, и Ишинори не видел ничего прекраснее этого волшебного зверя. Будто не желая отставать, Сугисаки Рюноске на пруду позади дома создал водяного дракона, поднявшегося высоко к небу, это было устрашающе, но глаз не отвести. Жил на горе и мальчик чуть старше Ишинори, его звали Рюичи. Он обучался у Куматани всего полгода, но за этот срок уже использовал свою энергию ки как настоящий оммёдзи. Ишинори стеснялся его, однако Рюичи общался с ним как с ровней, не видя между ними различий.

Когда пришло время возвращаться домой, Куматани позвал Ишинори к себе и усадил пить чай.

– Знаю, для тебя все это большая неожиданность, – заговорил с ним Куматани, разливая чай по чашкам. – В доме, где я родился и вырос, все знали, что я стану оммёдзи и приумножу славу своего рода на службе в Оммё-рё. Может, мне бы даже удалось впечатлить самого императора, и тогда Куматани среди прочих родов оммёдзи приобрели бы особый вес. Так все и должно было случиться. – Он улыбнулся и поставил чайник на угли.

– Почему же вы тогда тут, а не в столице? – рискнул спросить Ишинори.

– Сложно сказать. Может, я испугался.

Ишинори не мог поверить. Чтобы такой, как Куматани Акира, испугался?

– Вижу на твоем лице сомнение, – подметил тот. – И верно, любой бы на моем месте стремился к такой судьбе всей душой. Но я чувствовал, что мой путь в ином. Женитьба на достойной девушке, выбранной родителями, работа в Департаменте оммёдо, участие в светской жизни Хэйан-кё… Думая об этом, я не видел там себя.

– А где вы себя видели? На горе?

Куматани рассмеялся, и Ишинори испугался, что тот начнет его ругать.

– Ну, на горе едва ли, хотя практиковаться на горе духа – честь для оммёдзи. Канашияма – особенное место, Ишинори-кун, природная ки здесь очень сильна и чиста. То, что я действительно хотел сказать тебе…

Ишинори стиснул чашку так, что заболели пальцы. Он не знал, что услышит, но заранее готовился к худшему.

– …боюсь, тебе лучше жить здесь со мной и Рюичи. Твоя ки в беспорядке, и она удивительно сильна. Если оставить все как есть, внутренняя энергия приведет к безумию и… смерти. Прости, Ишинори-кун. Без обучения и присмотра оммёдзи ты навредишь себе и, что не менее вероятно, другим тоже. Я предлагаю тебе стать моим вторым учеником.

– А… – Ишинори не мог поверить в услышанное. – А как же Сугисаки-сан? Он не будет против?

– Рюно? Ох, не стоит бояться его, – отмахнулся Куматани. – Он лишь на словах колюч, точно ёж, но в душе он хороший человек. Я знаю его с детства. К тому же он скоро все равно вернется в Хэйан-кё. – И добавил тихо: – Как только закончит читать мне нотации.

Ишинори подумал о Ёко и Икудзи. И, конечно, о Хаято. Он не хотел причинить им боли, а словам Куматани поверил сразу же. Такой, как Ишинори, и без того слишком долго был счастлив.

– Я останусь с вами, – сказал он. – Позволите мне попрощаться?

Уже выходя, Ишинори замер на пороге и, поклонившись, спросил:

– Почему вы так добры ко мне?

– Разве должна быть особенная причина? – удивился Куматани Акира. – Ты ребенок, нуждающийся в помощи. Как я могу ее не оказать?

– На самом деле я сирота.

– Это не имеет значения. Для меня ты талант, который обидно было бы загубить.

– Вы не знаете, кто я и откуда пришел.

– Если ты не хочешь рассказывать сейчас, расскажешь, когда будешь готов.

Глаза защипало, в носу стало мокро, и Ишинори с удивлением понял, что вот-вот заплачет. Куматани Акира слишком добрый, Ишинори не должен оставаться рядом с ним, чтобы дурные люди не пришли к нему и не причинили вреда. И он чувствовал, что его место здесь, так же, как Куматани когда-то почувствовал, что не может остаться в столице и пойти уготованным ему путем. Он склонился ниже и молча ушел. В тот день Ишинори спустился с горы, пришел домой и сообщил всем, что станет учеником оммёдзи. А Хаято в ответ сказал, что пойдет с ним.

Пути двух людей, пересекшиеся раз на лесной заснеженной дороге, с этими словами завязались еще одним тугим узлом. Тогда они оба не знали, что много лет спустя в разгар весны все важное им сгорит в беспощадном огне, и останутся только ненависть одного и отчаяние другого.

И останется надежда, но ее еще надо было заметить.

* * *

Хаято вынырнул из боли, как выныривают из воды. Широко открыл рот, хватая воздух, по которому истосковался, разлепил мокрые ресницы и только после этого снова почувствовал себя собой. Все тело ныло, будто он тренировался сутки напролет, хотя такого не помнил. Он проспал в школу? Почему не прозвенел будильник?

– Хаято! – Его схватили за руку и крепко сжали. – Очнулся!

Так вот почему. Не было тут никакого будильника, да и школы тоже. Хаято не вернулся к прежней жизни, а все еще был здесь, где впервые родился и умер.

– Похоже на то, – просипел он. – Мне бы попить.

Ишинори прижал к его губам край плошки, и Хаято осушил ее полностью. Пока жадно пил, перебирал в уме последние воспоминания. Болото, жуткие твари, выходящие из трясины, Сэй и ее кунай. Боль…

– Прости, – тихо извинился Ишинори, бледный, непривычно растрепанный и пахнущий гнилой водой. – Я должен был это предвидеть.

– Предвидеть что?

– Я мог убить тебя.

– Но не убил же… – Хаято сел и бегло огляделся. – Я ничего не понимаю. Что случилось? Почему мы снова в деревне?

От тени в углу дома Кудо отделилась Сэй и произнесла:

– Я могу объяснить.

Ишинори кивнул и опустил голову.

– То, что местные жители когда-то приняли за перевозку императорских сокровищ, на самом деле ими не являлось. Здесь мало что происходит, и со временем любое событие искажается после множества пересказов и прикрас. В действительности через болото в общину возвращались люди из Фудзимикё. Они несли с собой нечто ценное.

– Все-таки сокровища? – не удержался Хаято.

– Для них – возможно. Для прочих же это были составляющие сильнейшего яда, похожего на тот, что находится в твоем теле.

Хаято положил ладонь на свежие бинты и нахмурился. Он уже догадывался, к чему куноичи вела.

– Для незараженных людей испарения с отравленных болот не так страшны, – продолжила она. – Ты же едва не лишился жизни.

– Снова Фудзимикё, – процедил Ишинори, сжимая кулаки. На Хаято он так и не взглянул. – Снова они… Почему не оставят меня в покое?

– Это знаешь только ты, – пожала плечами Сэй.

Забывшись, Ишинори потянулся ладонью к шее, и Хаято перехватил ее.

– Может, пора уже рассказать? – предложил он.

– Если я сделаю это, пути назад не будет, – проронил Ишинори, и его рука ослабла в руке Хаято.

– А он был?

Сэй с шорохом покинула дом, и снова стало тихо. Ишинори хрипло дышал, так что в какой-то момент показалось, он плачет, однако когда поднял голову, глаза были сухими.

– Мама оставила мне… это, велела оберегать любой ценой, – начал он, голос звучал пугающе отстраненно. – Если Фудзимикё доберутся до этого, все станет напрасным. Все… – снова сорвался, – что мы пережили.

– Что – это? – спросил Хаято. Пока он ничего не понимал, но и сильно торопить не решался.

Ишинори все-таки прижал ладонь к изгибу шеи, как делал всегда, сколько Хаято его помнил. Думал, что дело в привычке, просто успокаивающий жест вроде того, как некоторые крутят кольцо на пальце.

– Рецепт, – ответил Ишинори и убрал волосы от рисунка. Теперь Хаято видел его лучше – и правда татуировка, какие-то символы, переплетенные и вписанные в круг.

– Похоже на… – Хаято пожевал губу и растерянно закончил: – Даже не знаю, на что.

– Так и должно быть. Мама искала для Фудзимикё рецепт бессмертия, ее заставили. Наверное, что-то у нее все-таки получилось, и, чтобы им это не досталось, она зашифровала рецепт и отдала мне. Теперь понимаешь, почему мне не стоило рассказывать? Теперь ты видел, теперь они могут забрать и тебя!

Под конец Ишинори почти кричал. Бледные щеки разрумянились, глаза влажно заблестели. Хаято видел его настоящие чувства, и таким Ишинори открылся перед ним впервые.

– Никто меня не заберет, – пообещал он, обхватывая друга за нервно вздрагивающие плечи. – А если попробует, ему придется столкнуться с моими огненными кулаками.

– Маме не помог даже огонь, – проронил Ишинори.

– Значит, мне придется стать еще сильнее, чтобы тебе не пришлось больше бояться. Хватит, Иши. Хочу, чтобы все стало как раньше. А ты?

Хаято говорил и верил, что способен изменить будущее, но не один. Они должны изменить его вместе, ведь если бы это невозможно было сделать, Хаято не получил бы свой второй шанс на жизнь без ненависти и разочарования.

Когда Ишинори кивнул, Хаято почувствовал, как между ними снова ненадолго натянулась невидимая нить магической связи. Ишинори тоже ее ощутил, и его удивленные глаза вспыхнули голубым светом ки.

– Хочу! – горячо воскликнул он. – Но Хаято. Что же нам делать дальше? Яд внутри тебя снова начал распространяться, а я все еще не закончил лекарство. Нам нужно скорее вернуться на Канашияму, и там я смогу помочь тебе.

Хаято передавалась его надежда, как и его страх. Пусть на краткий срок, но их души стали единым целым. И тут снаружи послышались встревоженные голоса, а спустя мгновение в дом вбежала жена Кудо, смертельно бледная.

– Чудовища идут! Чудовища покидают болото!