С того дня все изменилось.

Больше Ишинори не работал, а вместо этого каждый день ходил в тот самый дом с внутренней тяжелой дверью. Иногда он встречал там седую женщину, и ему больше нравилось, когда ее не было. Мама не рассказывала, что его ждет, может, сама до конца не знала, хотя ее работа в общине заключалась как раз в пребывании в лекарском доме. Она дни напролет смешивала лекарства, перебирала и подготавливала корни и травы для порошков и отваров, их ей приносили хозяева, потому что только они имели право покидать общину, окруженную лесом. Ишинори стал потихоньку помогать матери, о чем мечтал с тех пор, как впервые почувствовал запах высушенных на солнце трав, и теперь искал в этом занятии утешение.

Но вскоре уроки стали сложнее. Вместе с мамой в лекарском доме трудился пожилой мужчина. Он мало разговаривал, казалось, ему тяжело это делать. Мама объяснила, что дядя Чэн знает много языков, поэтому так долго подбирает слова. Именно Лао Чэн, как все его называли, стал первым учителем Ишинори. От него он выучился чужому языку, узнал разные свойства одних и тех же ингредиентов, вместе с ним смог прочитать древние трактаты по медицине, хотя понял их далеко не сразу. Лао Чэн не был злым человеком и никогда не ругал и не бил Ишинори.

– Почему он тебе не нравится? – простодушно спросил Ишинори как-то у матери. Она зашивала прореху на его старом кимоно и хмурилась. Снег уже давно стаял, но тепло в этом году не спешило будить уснувшую землю. Все словно замерло вместо того, чтобы цвести и тянуться к солнцу.

– Просто будь с ним…осторожнее, – мягко посоветовала мама, отрывая нить. – Ты же помнишь…

– Здесь не наш дом, – повторил Ишинори то, что мама постоянно ему твердила. – Я знаю. Но Лао Чэн не плохой. Он мой учитель.

– Ты такой добрый, Ишинори, – улыбнулась мама и, отложив шитье, притянула к себе. – За что боги так к тебе жестоки?

Ишинори казалось, что наконец-то стало хорошо, ему нравилось каждое утро приходить в лекарский дом, там давали еду, а после он помогал Лао Чэну и маме. Но он по-прежнему не видел, чтобы к ним приходили за лекарствами.

Однажды больного все-таки привели. Это был Муго. Ишинори не успел понять, что с ним случилось, потому что ему велели уйти. Мама осталась, и в тот день она вернулась, когда отбивали час Быка, измученная и бледная. Ничего не сказала, только обняла сонного Ишинори и еще долго тихо напевала ту самую песенку:

А на следующий день завернутого в тряпье Муго вынесли из лекарского дома, от него сильно пахло кровью, и Ишинори в страхе отпрянул. Что стало с телом Муго дальше, он не знал – с ним не позвали проститься, не развели погребальный костер. Он просто… исчез. И никому до этого не было дела.

Вскоре, когда наконец-то зазеленела трава и набухли почки на деревьях, Лао Чэн отправил маму с поручением, а сам посадил Ишинори перед собой и заговорил:

– Ты очень смышленый мальчик, Ишинори. Ты быстро учишься.

Ишинори несмело улыбнулся. Его нечасто хвалили, и сердце радостно забилось.

– Я хочу быть полезным, – смущенно пробормотал он.

– Пора приступить к работе, для которой тебя выбрали. Идем со мной.

– А мама? Мы не подождем маму?

Лао Чэн не ответил. Ишинори вдруг испугался. Сначала все ругали и били его – это было плохо. Потом стали кормить и учить – это было хорошо. Но что будет дальше? Ноги ослабли, Ишинори едва переставлял их, идя за Лао Чэном, благо тот открыл перед ним ту самую тяжелую дверь. Ишинори и не догадывался, что там скрывалось так много места! За ширмой обнаружился стол с ремнями. Ишинори хотел посмотреть поближе, но старик подтолкнул его в другую сторону, к спуску под землю. В темноте и холоде Ишинори сжался и невольно прильнул к сухой руке Лао Чэна. В незнакомом месте он один был для Ишинори защитой.

– Где мы? – спросил Ишинори. Лао Чэн зажег напольные фонарики в углах, но даже свет не смог сделать подземелье менее страшным.

– Садись, – велел Лао Чэн. Ишинори нашел только странное приспособление, похожее на стул, – он видел стулья в домах, в которых прислуживал, но этот был неудобным, высоким, с наклоненной спинкой. Ишинори почти не вырос с тех пор, как оказался в общине, и ему с трудом удалось вскарабкаться наверх. Он кое-как сел, свесив ноги и пристроив руки на подлокотники. Любопытство в нем смешивалось со страхом, но он верил Лао Чэну. Ведь это учитель.

– А это зачем? – спросил Ишинори. Лао Чэн примотал его руки и ноги к стулу, и голос у Ишинори дрогнул. – Я не хочу. Отпустите меня, пожалуйста.

– Так надо, – последовал ответ.

– Я провинился? – угадал Ишинори. – Вы меня накажете? Пожалуйста, не надо. Я больше так не буду.

Сам того не замечая, он повторял за мертвым Муго, который никогда не мог молча стерпеть наказаний. Ишинори мог, но куда все подевалось? Он заплакал, однако Лао Чэн заканчивал загадочные приготовления, не слушая его.

– Что вы делаете? – сквозь слезы спрашивал Ишинори. – Где мама?

Старик повернулся к нему и несильно ударил по щеке. Ишинори тотчас заткнулся.

– Молчи. Ты должен гордиться, что тебя выбрали.

– Для чего?

– Чтобы приблизить истинное бессмертие.

После Лао Чэн заставил Ишинори запрокинуть голову и силой влил ему в рот какое-то кислое пойло. Во рту от него жгло и щипало, а когда жидкость потекла вниз, Ишинори показалось, он горит заживо. Если бы не ремни, он бы точно себе навредил, но и так едва не вывернул руки, пытаясь освободиться и расцарапать горло. Мучения длились и длились, пока Лао Чэн не влил ему в рот другую жидкость, и жжение начало потихоньку стихать. Ишинори обмяк, тяжело дыша, он даже не мог стереть с лица слюни и слезы, только мелко вздрагивал и постанывал.

– Ты крепче, чем кажешься. Безумная Юка искала солому, а нашла серебро.

Ишинори едва мог разглядеть силуэт Лао Чэна, перед глазами все двоилось и расплывалось. Хотелось пить. Старый учитель превратился в еще одного демона, и Ишинори закусил губу. Он больше не мог плакать, иначе демон поймет, что Ишинори страшно.

С тех пор Ишинори стал часто спускаться в подземелье, и Лао Чэн давал ему все новые и новые зелья. От каких-то бросало в холод, и тело словно обрастало коркой льда, какие-то заставляли гореть в невидимом огне. Иногда Ишинори все-таки начинал кричать, но за это Лао Чэн бил его по щеке, не очень сильно, но Ишинори готов был прикусить язык до крови, лишь бы от пощечин тот не перешел к плети или палке. На днях Ишинори едва полз к дому и случайно не заметил одного из хозяев. Тот был пьян и отлупил Ишинори так, что он еще долго не мог подняться, и никто не смел ему помочь. Поэтому он стал покорен и принимал все, что давал Лао Чэн, даже если каждое новое зелье могло стать последним.

Мама знала, но ее не пускали вниз, а может, она сама не желала спускаться. По ночам она баюкала Ишинори на руках и пела, пока он не засыпал беспокойным сном, или перебирала пальцами его длинные тусклые волосы.

– Так будет не всегда, милый, – приговаривала она, стряхивая на пол выпавшие прядки. – Все наладится, я обещаю.

Ишинори только-только должно было исполниться шесть, но он уже не верил ее словам, не потому что она обманывала. Нет. Просто она обманывалась.

Ишинори узнал, чем еще занималась мама в лекарском доме, когда его допустили к столу за ширмой в тайной комнате. В тот день там лежал мертвец, и мама с Лао Чэном резали его и доставали наружу разные органы. Невыносимо сильно пахло кровью – и не только. Ишинори вырвало, и до вечера он просидел в колодках в доме наказаний после того, как его выпороли и облили ледяной водой. Второй раз он смог сдержаться, и ему позволили просто смотреть. Тело на столе было незнакомым, такой человек не жил в общине бессмертных. Кажется. Уже после Ишинори случайно услышал, что мертвецов привозили сюда из другого места. Порой у тел отсутствовала голова – Лао Чэн обмолвился, что это казненные преступники.

Хуже стало, когда Лао Чэн взялся обучать Ишинори, как резать трупы. Каждое соприкосновение со смертью несмываемым пятном ложилось на душу, так говорила бабушка, но тогда получается, и мама осквернена. Но ведь это же… мама. Она не может быть грязной. Ишинори раз от раза усваивал все больше, и Лао Чэн снова был им доволен, но все равно водил в подземелье, где Ишинори пил новые зелья. Его тело начало меняться, пусть сам он этого не замечал, потому что ему негде было рассмотреть себя, да и некогда тоже. А вот мама все замечала. Как она могла не увидеть, что ее ребенок седеет? Что его темные смышленые глазки светлеют, будто что-то вымывает из них цвет. Ишинори видел мало солнечного света, кожа всегда была тонкой и бледной. Он словно исчезал из этого мира. С ним случались припадки, которые почему-то радовали Лао Чэна. Он все записывал и обсуждал с Мастером. Ишинори и впрямь был особенным, он был выбран, но больше всего на свете ему хотелось, чтобы все закончилось.

Со временем он даже это перестал чувствовать. Поглощение знаний, которыми с ним делились мама и Лао Чэн, стало его жизнью. Он спокойно спускался в подземелье, ведь он понимал: ученые Фудзимикё пытались создать эликсир бессмертия, и все, что от него требовалось, это проверять опытные образцы на себе. Ишинори пил яды и противоядия, как иные пьют чай или сакэ. Ему не было еще и семи, а тело уже не реагировало на большинство из того, что давали. Все остальное время Ишинори помогал разделывать тела. Он знал, как причинить человеку боль, едва коснувшись, и как исцелить тяжелый недуг. Его стали отпускать в лес – под охраной, разумеется, – чтобы он сам собирал нужные травы и придумывал свои рецепты. Одного он не знал и не понимал – каково это, быть ребенком неполных семи лет.

Оказалось, даже к мучениям можно привыкнуть, и Ишинори правда привык. Его перестали наказывать, как остальных, он ел наравне со взрослыми и, в отличие от обычных жителей общины, умел читать и писать не только на языке своей родины, но и на том, который первые хозяева привезли сюда из-за океана, – на языке народа хань. Несмотря на то, что они с матерью много времени проводили вместе, прежней связи с ней у Ишинори больше не было. Он любил мать, но она для него стала символом страданий и лишений.

– Мастер недоволен. Может, нам поискать кого другого взамен тебе и твоему мелкому ублюдку?

Ишинори застыл за тонкой перегородкой, не решаясь войти. Было поздно, в их с мамой доме горела только одна свеча. Мама всегда дожидалась Ишинори, даже если он возвращался среди ночи, вялый, измученный и ни на что не реагирующий. Но сегодня в доме был кто-то еще.

– Не тронь Ишинори! Если хоть…

– Заткнись! – раздался звук удара, и тень матери пошатнулась и едва не упала. – Ты всего лишь жалкая потаскуха, которой позволили прикоснуться к величию мастера! Никто не показывал тебе твое место. Ну-ка, иди сюда, я покажу. Иди сюда!

Это был Одноглазый. Он – в их доме, с мамой. Ишинори вспомнил, что такое страх, когда Одноглазый склонился над мамой и рванул в стороны ворот ее кимоно. Во рту пересохло, горло сковало так, что воздух застревал в нем. Ишинори беззвучно кричал, пока мама изо всех сил отбивалась от мерзавца, но не звала на помощь – некого.

Если бы Ишинори был смелее! Если бы в нем было меньше страха и больше решимости! Если бы он был старше и сильнее… Но чем громче кричал и хохотал Одноглазый, тем стремительнее пустело у Ишинори в голове. Он видел перед собой их светлый дом далеко отсюда, тело отца с кровавой раной на спине, мертвых бабушку и дедушку, слышал громовые раскаты, заглушающие его надрывный плач. И темноту тесного сундука он тоже вспомнил и понесся прочь. Сам не понял, как оказался на окраине общины, в курятнике. Птицы встретили его встревоженным кудахтаньем, и Ишинори упал лицом в солому и сжался в комок. Он маленький и слабый, он даже больше не похож на других детей. Все это происходит из-за него, из-за того, что его выбрали. Он один во всем виноват.

Ишинори долго лежал без движения, пока куры не успокоились. Потом тихонько встал и снял со стены серп. Он был острым, должно быть, недавно заточен. Такой острый, что легко оборвет жизнь. Ишинори смотрел, как лунный свет падает на изогнутое лезвие, но стоило только представить, как оно касается кожи, пальцы вмиг ослабли. Ишинори побежал обратно и ворвался в дом, где мать распутывала волосы, сидя на циновке возле столика со свечой.

– Ты поздно вернулся, – сказала она, не осуждая, не беспокоясь. Со временем и она становилась пустым сосудом и все реже улыбалась или пела. Желтоватый колышущийся свет рисовал на ее лице и руках некрасивые тени, похожие на синяки. – Подойди, милый.

Ишинори покорно приблизился. В маминых волосах проблескивали серебряные нити – скоро они с Ишинори снова станут похожи.

– Сделаешь для меня кое-что? – ласково попросила она. Ее руки были тонкими и белокожими, а хрупкие запястья опоясывали темные следы от пальцев. Ишинори видел все по отдельности, но был слишком мал и не сложил в одно поздний визит Одноглазого, следы на ее теле и заплаканные глаза. Он лишь хотел, чтобы мама перестала так смотреть.

– Хорошо, – сказал он. – Что мне сделать?

Он привык слушаться, но где-то в его исковерканном нутре билась мысль, что на эту просьбу нельзя соглашаться. Случится нечто непоправимое, ужасное, если он позволит маме усадить себя спиной к ней и расчесать.

– С тобой все будет хорошо, – говорила она, мягко разделяя пальцами потерявшие цвет волосы. – Мама знает, что надо делать.

Тревога росла, Ишинори заерзал, и тут почувствовал, как его по шее за ухом скользит лезвие и тонкие белые пряди падают на пол. А потом по беззащитной коже влажно проходится тонкая кисть.

– Мама? Что ты делаешь?

– Тихо, мой хороший. Надо совсем немного потерпеть.

Дрожало пламя свечи, дрожал мамин голос. Мягко скользили ворсинки кисти. Ишинори стискивал пальцами колени, стараясь дышать ровно. В животе было до странного жарко, будто в нем что-то взволнованно ворочалось, отзываясь на расцветающий на коже рисунок.

– Вот так, милый, – мама погладила его по голове, – наклонись вперед. Будет немного больно, но ты ведь умеешь терпеть? Потерпи ради меня, хорошо? Совсем чуть-чуть.

Она никогда так не говорила и никогда не делала Ишинори больно. Он прикусил язык до крови, когда что-то раскаленное коснулось шеи возле уха и выше. Ишинори сжался, зажмурился, но терпел. Слезы срывались с ресниц на сжатые кулачки, пока обжигающая боль двигалась по его коже, повторяя линии загадочного рисунка.

– Ты такой молодец, – похвалила мама, закончив. Ишинори не мог заставить себя повернуться, не желал видеть, с каким выражением она сейчас смотрела на него. Вдруг и у нее теперь лицо демона? Тогда Ишинори останется совсем-совсем один. Он потянулся к шее, и пальцы нащупали пылающий болью ожог странной формы. Ишинори отдернул руку и все-таки повернулся к маме и бросился ей на грудь.

– Зачем ты это сделала, мамочка? – спросил он. – Зачем мы все это делаем?

Она погладила его по волосам и мягко отстранила от себя за вздрагивающие плечи.

– Запомни, милый. Они никогда не получат то, чего так жаждут. Я об этом позабочусь, но и ты тоже постарайся. Пришло время отомстить. Ты понимаешь?

Ишинори молча смотрел на нее. Мама не стала демоном, как та седая женщина, но то, что она говорила, пугало.

– Я отдала тебе самое ценное, что у меня сейчас есть, сбереги это ото всех. Никому не показывай. Может, когда вырастешь, ты поймешь, почему я так поступила, но до того времени беги не оглядываясь.

– Бежать? Куда? – удивился Ишинори. – Отсюда нельзя убежать.

При мысли об Одноглазом и доме наказаний он едва не заскулил, но мама сжала его плечи сильнее и пылко продолжила:

– Я всех их усыпила, но скоро они проснутся и придут сюда. Так что беги, Ишинори. Так быстро, как только сможешь. На юге есть река, пересеки ее до рассвета, понял? И вот еще, держи.

Она протянула сверток.

– А ты? – Ишинори к нему даже не прикоснулся. – А ты убежишь?

– Возьми же! – прикрикнула мама. – Тут все, что поможет тебе скрыться среди других людей. Стань как они и живи, милый. Живи.

Она порывисто обняла его и поцеловала. Ишинори казалось, он спит и все это не по-настоящему. Он даже не знал, действительно ли хочет вырваться из общины бессмертных, из Фудзимикё, или оказаться за ее пределами все же страшнее?

– А ты? – упрямо повторил он. – Почему ты не идешь со мной? Идем, мама, убежим вместе. Я не хочу никуда без тебя.

– Я догоню. Мне надо закончить кое-что. Навестить Лао Чэна напоследок.

Ишинори нахмурился.

– Не ходи к нему.

– Так надо, милый. Пересеки реку до рассвета, и мы обязательно снова увидимся. Верь мне.

Ишинори очень стремился поверить, всей своей испачканной душой. Он взял сверток, выбежал из дома и помчался к лесу. Общину окружал забор, ворота охраняли днем и ночью, но сегодня было тихо. Ишинори оказался на свободе и… ничего не почувствовал.

«Пересеки реку до рассвета, и мы обязательно снова увидимся».

Он бежал, пока оставались силы. Лес будто пропускал его, раздвигая ветки на пути, подбирая змеящиеся по земле корни, чтобы Ишинори не споткнулся. Пару раз он все-таки падал и лежал, уткнувшись носом в прелую листву, и тяжело дышал. Плакать уже не получалось, и он просто хрипел, а потом вставал и бежал дальше, пошатываясь и цепляясь за сучья. Когда небо посерело, он достиг реки – и она показалась ему огромной! Ишинори не умел плавать, но наказ матери пульсировал в голове, и он ступил в воду. Сначала шел, сколько мог, потом пришлось плыть. Он бестолково молотил руками и ногами, поднимая тучу брызг, но лишь больше выбивался из сил. Противоположный берег был совсем рядом, расплывался перед глазами. Ишинори барахтался и вдруг почувствовал под ногами мягкое дно. Для него, маленького и уставшего, река выглядела непреодолимой преградой, но на деле была лишь широким спокойным ручьем. Ишинори выбрался на траву и замер. Все тело разрывалось от боли. Отдышавшись, он встал и поднялся на пригорок, откуда мог смотреть поверх деревьев, и взгляд его был обращен к столбу дыма. Еще не понимая, туда ли смотрит, он уже знал, что это горит лекарский дом. Ему следовало догадаться, что мама обманула, – на этот раз нарочно. Она не придет. Они не увидятся. Она унесла жизнь Лао Чэна за испорченную жизнь Ишинори, но и своей лишилась тоже. Ишинори чувствовал это так же ясно, как и пульсирующее жжение на шее под волосами. Он накрыл ожог ладонью и зажмурился.

Он сбережет последний мамин подарок, потому что это все, что у него осталось.

* * *

Хаято понял, что заблудиться тут легче легкого, слишком поздно. Пейзаж казался неизменным, куда бы он ни пошел, и страх липкой пленкой покрыл лоб и спину. Вроде отбежал не так далеко, но словно оказался отрезан от всего мира. Вязкая тишина изредка прерывалась странными вздохами и всплесками, облака быстро перемещались по слабо подсвеченному небу, не позволяя разглядеть ни звезд, ни луны. Кислый запах гниющей воды пропитал воздух, и он стал не лучше отравы. Как здесь может выжить хоть что-то?

Он остановился, ощущая себя единственной душой на много ри вокруг. Ни зверя, ни птицы, ни человека…

– Вот я дурак, – тихо пробормотал Хаято и стукнул кулаком по бедру. – Ишинори правду говорил.

Ишинори. Он тоже остался где-то позади, и мертвая тишина болот сожрала даже намек на его присутствие. Хаято постоянно оказывался в идиотском положении по своей же вине, но сегодня он, похоже, переплюнул себя. Не спас никого, еще и друга бросил где-то. Надо вернуться, знать бы только куда. Как назло, память подкидывала картины жутких длинноруких существ за пеленой тумана. Они были здесь раньше, возможно, до сих пор бродят в поисках жертвы. Хаято развернулся и попытался найти свои следы в раскисшей земле промеж матовых черных луж, но вода уже затянула отпечатки его ног, будто не желая отпускать.

И тогда он сделал еще одну безумную глупость. Он закричал:

– Ишинори! И-ши-но-ри!!!

Крик взорвал безмолвный покров, и все вокруг одновременно зашуршало, заскрипело, зашипело недовольно. Если кто-то еще не догадался о вторжении, теперь Хаято заявил о нем во все горло.

Ответа он не услышал и повторил снова, приложив ладони ко рту.

– Ишинори! Отзовись!

Все места в мире, будь то леса, горы, реки или болота, были так же пронизаны природной ки, как человеческие тела пронизаны меридианами, по которым течет духовная энергия. Природная ки чиста, безгранична и бесконечна, но она способна «запоминать». Это место помнило слишком много дурного, и его ки стала негативной. Так бы сказал Куматани-сэнсэй, но Хаято и без заумных объяснений чувствовал, как вибрирует земля и как пахнет скверной воздух. Нет, вряд ли тогда, в детстве, было то же самое. Может, дело еще и в том, как много времени прошло с тех пор?

– Иши!.. – начал он снова, но тут перед ним, будто из-под земли, выросла темная фигура, и Хаято поперхнулся. Даже отреагировать никак не успел, и промедление могло стоить ему жизни, однако в эту ночь боги были на его стороне. Фигура сделала шаг вперед, показывая лицо, и произнесла:

– Не надо кричать. Разбудишь их.

Вот кого Хаято никак не ожидал встретить на болоте за много ри от Сакаи и всего, что с ним связано, так это спасенную ими из пещеры черного оммёдзи девушку. Точнее куноичи из клана Мидзуно. Котаро назвал ее оммицу, а Хаято назвал бы ее большой проблемой, потому что понятия не имел, собирается она ему помочь или убить его.

– Кого разбужу? Ты же Сэй, да? Тебя так зовут?

Она кивнула и быстро огляделась по сторонам. В темно-коричневой мужской одежде и с платком на волосах она сливалась с ночной чернотой, но Хаято догадывался, что она слилась бы и с цветочным лугом, и с зимним лесом, если бы понадобилось.

– Идем, я провожу тебя к Ишинори, пока не стало поздно.

– Поздно для чего? И так уже за полночь.

Сэй отвернулась и заскользила по грязи совершенно бесшумно, как призрак. Испугавшись потерять ее из виду, Хаято поспешил следом куда более громко, земля хлюпала под его шагами и вздыхала, точно живая. Постепенно стало суше, поросль невысоких кустарников погустела. Сэй испарилась, а между двух кренящихся друг к другу деревцев Хаято увидел Ишинори, и сердце замерло.

– Иши! – Он опустился перед ним на колени и приподнял с земли. – Что с тобой? Ты меня слышишь?

Ишинори дрожал и, крепко зажмурив глаза, что-то тихо бормотал. Его обычно бледные щеки расцвели нездоровым румянцем, ресницы слиплись от влаги. Он плакал? Да ну, не может быть.

– Иши? Да блин! Что делать-то?

– Мама… – громче пробормотал Ишинори, ухватив Хаято за ворот теплого хаори. – Я обещаю, ты только… не… Мама!..

Хаято сразу понял, что речь не о Ёко, пусть даже Ишинори быстро привык называть ее матерью.

– Что же ты видишь сейчас? – прошептал Хаято и обхватил холодное тело обеими руками. Ишинори прижался к нему щекой и простонал:

– Если и ты меня покинешь, я умру. Пожалуйста, не бросай меня. Не бросай меня. Не бросай меня, Хаято…

Он повторял это раз за разом, и Хаято никогда не испытывал таких чувств. В груди щемило от горечи и нежности, стыда и злости на самого себя. Хорош друг, называется. Куда он все время смотрел? И еще смел бросать всем в лицо, что знает Ишинори, а в действительности даже не пытался.

– Я никуда не уйду, клянусь, – пообещал он, наклонившись к его уху. – Ну же, Иши, хватит. Я и так чувствую себя последним ублюдком.

На них двоих упала тень Сэй. Девушка протянула что-то маленькое на ладони и велела:

– Держи, пусть примет.

– Что это такое?

– Такие пилюли дают всем, кто уходит из клана на задание, мы называем их «второе дыхание».

– А-а-а, ясно. Давай ее сюда, эту твою пилюлю. Но если с Иши что-то случится…

– Я не причиню ему вреда, пока не верну долг крови, – перебила Сэй, и Хаято почему-то сразу ей поверил. Ишинори все еще слабо отзывался на происходящее вокруг, и пришлось силой протолкнуть ему в рот маленькую гладкую пилюлю. Губы у него были горячими и сухими, оставалось только надеяться, что чудо-лекарство поставит его на ноги и не даст простыть после лежания на холодной земле. Хаято помог Ишинори встать, а Сэй – забраться к нему на спину. Это даже стало похоже не традицию – носить Ишинори на себе, но лучше бы поводов было поменьше.

Вернулись к хижине без проблем, Сэй показывала дорогу, как если бы видела в темноте не хуже совы и ходила этой тропой по три раза на дню. У Хаято просто не было сил переживать еще и из-за нее. Привела под крышу, и на том спасибо. Огонь, разумеется, уже прогорел, но тепло пока ощущалось, особенно после лесных болот. Сэй ушла за хворостом, а Хаято уложил Ишинори поближе к ирори и отвел волосы от его лица. Прежде Хаято видел такое только в сериалах – паническая атака или что-то вроде того. Рассудительный, взвешенный, разумный Ишинори никак не ассоциировался с паникой. Но тот крик в лесу у деревни… Хаято готов поспорить, что Ишинори обманул, заявив, будто ничего не было. Хаято всегда полагался на него, не задумываясь, чего Ишинори это стоило.

Но теперь Хаято изменился. Хотелось верить, что опыт прошлых жизней поможет ему. Иначе зачем все это? Он уложил голову Ишинори к себе на колени и просидел так до возвращения Сэй. Она молча развела огонь и достала завернутые в ткань лепешки и флягу с водой. Более чем скромная трапеза, но Хаято кивнул и с жадностью накинулся на еду. Сэй сидела неподвижно на противоположной стороне очага и смотрела на пламя. Ее смуглое лицо с резкими линиями скул и бровей в золотистых отблесках казалось немного мягче, а в равнодушных черных глазах мерещилось какое-то чувство, глубокое, затаенное, очень личное. Иногда такой взгляд бывал у Ишинори.

– Почему ты помогла? – спросил Хаято. – Уже не в первый раз ведь.

– Я обязана ему жизнью и верну долг, чего бы это ни стоило.

– А твои, м-м-м… работодатели?

– Это не должно тебя касаться, – отбрила Сэй и отхлебнула из фляги, демонстрируя, что не намерена продолжать беседу.

– Вообще-то должно, – возразил Хаято. – Все, что касается Ишинори, касается и меня. Особенно, если ему угрожает опасность.

Черные глаза уставились на Хаято, и стало не по себе.

– Хочешь его защитить? – уточнила она. Хаято кивнул. – Тогда сначала спроси, хочет ли он спасения.

Ишинори зашевелился, нахмурился, но не проснулся. Он уже не был таким холодным, Хаято ощущал в нем движение ки, значит, скоро ему станет лучше.

– Даже не подумаю, – насупился Хаято. – Может, я не знаю, что случилось с ним в детстве, сейчас у него есть Ёко и Икудзи, Куматани-сэнсэй, Рюичи… есть я. Так что мы тоже имеем право голоса.

Кажется, Сэй усмехнулась, ее губы дрогнули едва заметно, но Хаято услышал тихий смешок.

– Ты странный, – сказала она. – Может, это именно то, что нужно.

– Нужно для чего? Что такое Фудзимикё?

Сэй перестала улыбаться и отвернулась.

– Секта ищущих бессмертие, одна из таких. Но Фудзимикё не остановится ни перед чем.

– Как это касается Ишинори? – не понял Хаято. – Если им нужно что-то… им нужно… О!

Он чуть не разбудил Ишинори, вовремя зажал себе рот ладонью. От дикой догадки стало страшно. Ведь не может же Ишинори быть ключом к достижению бессмертия? Его вообще возможно достичь? Фудзимикё возомнили себя богами, не иначе, и эти люди называют себя семьей Ишинори. От семьи не убегают без вещей и денег, не пытаются скрыть внешность и не рискуют умереть от холода, лишь бы не выходить к людям. И шрамы на спине… Что же с ним там происходило?!

– Если правда понял, то знаешь теперь – они не отступят. На мое место придут другие, и за ними потянутся реки крови. Тебе не защитить Ишинори.

– Это мы еще посмотрим.

Взгляд Сэй был не осуждающим, не насмешливым – строго говоря, никаким, но Хаято чувствовал в нем надежду. Кем бы ни была Сэй, кроме как куноичи из клана Мидзуно, долг крови не мог быть единственным, что привязывало ее к Ишинори.

– А…

– Больше никаких вопросов.

– Но…

– Спи.

– Я не…

Сэй взмахнула рукой, и Хаято успел увидеть серебристый порошок, осыпающийся в огонь, а потом глаза сами собой начали закрываться. Сэй натянула на лицо повязку, а дальше все растворилось в тумане.

Хаято снова стоял там, у заднего входа в клуб, куда сегодня собралась непривычно большая очередь. Проживая этот момент заново, Хаято мог заметить детали, ускользнувшие в первый раз, и подумать о том, о чем тогда просто не было времени подумать. Группа называлась «Принц тэнгу», о ней шептались девочки на переменах. Не популярные айдолы, чьи лица смотрят отовсюду, а простые ребята, горящие музыкой. Ишинори горел музыкой. Так получается?

В подворотне было неуютно и мрачно, металлические бачки для мусора сгрудились у забора. Хаято не стоило находиться здесь. Ярость затмила ему взор, затуманила разум. Чего он хотел добиться? Драки? О нем и так ходило немало тупых слухов. Тогда почему он здесь, прячется в тени капюшона толстовки?

Тот Хаято такими вопросами не задавался, зато задался этот. Возможно, им с Ишинори суждено было встретиться именно тут и именно так, как и во все их прошлые разы. Но кое-что изменилось, кое-что пошло не по сценарию.

– Эй! – услышал он свой голос. Хаято будто был собой и одновременно витал где-то в пустоте, как привидение. – Есть минутка? Надо кое-что обсудить.

Так бывало во сне, ничего удивительного, но никогда еще сны не были такими… настоящими.

– Я спешу, – ответил Ишинори, и его слова больше не казались Хаято надменными. Скорее уж в них угадывались тревога и легкая неуверенность. Он сказал так, потому что хотел скрыться побыстрее, а не потому что набивал себе цену.

«Откуда я тебя знаю?» – вот что они сказали друг другу прежде, чем прогремел взрыв. Никогда раньше Хаято так четко не осознавал, что видит перед собой друга, с которым их разделяли века обиды и недопонимания. Как будто им двоим наконец удалось открыть глаза и не только посмотреть друг на друга, но и увидеть. Но даже это не самое важное, что пришло к Хаято во сне-воспоминании.

Они с Ишинори умерли одновременно. Обжигающая волна, вырвавшаяся из здания, снесла их обоих, смяла и поглотила, не оставив ни единого шанса. Хаято всегда умирал первым и не знал, что происходило с Ишинори дальше, а накопившаяся злость не давала задать себе вопрос – почему так? Если это условие чего-то, чего Хаято еще не понимал, то, значит, они его нарушили? И вот Хаято здесь.

Хаято здесь. А Ишинори?

Он не понял, что за звук заставил его проснуться. Хаято вскинулся и едва не повалился на спину. От долго сидения в одном положении затекли мышцы, Ишинори все так же лежал на боку, устроив голову у него на коленях, и медленно, глубоко дышал. Беспокойный полусон-полуобморок перешел в целительный сон, может, под действием пилюли, может, от порошка, нокаутировавшего Хаято за секунды. Надо запомнить, что с Сэй лучше не ругаться, ведь в следующий раз она так же легко и быстро убьет его.

После того как действие порошка окончательно выветрилось, Хаято опустил взгляд на Ишинори, и от волнения вспотели ладони. Вдруг все эти его проблемы со здоровьем и с ки появились неспроста? Такой расслабленный, спокойный, с приоткрытыми губами и опущенными ресницами он безумно напоминал того ребенка, которого Хаято поклялся защищать. Тогда он не знал ни об оммёдо, ни о Фудзимикё, ни о том, что случится однажды весной. За полученный опыт приходится платить сожалениями.

Хаято потянулся к белоснежным волосам Ишинори и, помедлив секунду, осторожно отвел пряди от шеи. Еще одна тайна, которую Хаято всегда игнорировал, – что же там такого, что Ишинори так старательно прятал?

В тот момент, когда взгляду открылась татуировка, выбитая на белой коже и похожая на сложное переплетение разных символов, уходящих под волосы, Ишинори распахнул глаза. Еще даже не проснувшись до конца, он перехватил руку Хаято за запястье.

– Нет!

Только было поздно, и он это понимал.