Луна успела выкатиться на небосвод, освещая макушки деревьев. Без нее ночь была бы совершенно непроглядной, и серебристое, мертвенное сияние пришлось как раз кстати. Еще один посланный Ишинори сикигами вернулся и на его ладони вновь стал обычным листом бумаги. Увы, как бы ни хотелось обратного, уже ощущался сладковато-гнилостный душок болот. Путь до перекрестка лежал вдоль кромки леса, с другой стороны раскинулось пустое поле с сухой, ломкой травой на обочине. Где-то трижды прокричала сова, и ветки с треском распрямились, когда птица полетела на охоту.

– Навевает воспоминания, – негромко произнес Хаято.

– Да, – отозвался Ишинори. – Я нашел тебя, когда только выпал снег.

– У детей еще есть шанс. – Хаято запрокинул голову к темному небу, и Ишинори оглянулся на его четкий профиль с упавшими на лоб отросшими кудрями. – Если только…

Хаято посмотрел на Ишинори, и оба подумали об одном и том же. Если дети не мертвы. Сколько раз Ишинори казалось, что смерть – благословение, пока не встретил умирающего мальчика на лесной дороге. Болезнь пробралась в его тело, свила гнездо в груди, высасывала последние силы, подобно куро-бодзу[16], забирающему дыхание спящих. Но сколько огня оказалось в этом мальчике! В то время как Ишинори выживал по привычке, Хаято боролся со всем миром ради жизни, о которой мечтал. Он столько раз вспоминал тот день с благодарностью, но это Ишинори должен был благодарить, потому что в нем почти погас огонек, и Хаято, сам того не ведая, раздул его в пламя.

– Они живы, – уверенно заявил Хаято, и его непрошибаемая решительность передалась Ишинори.

– Пусть боги услышат тебя, – кивнул он.

Стремительно холодало. Пустынная дорога освещалась лунным светом, пейзаж по обеим сторонам не менялся так долго, что стало казаться, будто они стоят на месте. Ишинори прислушивался к ощущениям в надежде, что вот-вот почует потерявшихся детей, однако чувствовал лишь беспомощность и холод. Хаято больше не заговаривал, наверное, тоже пытался услышать в ночной тиши детские голоса или разглядеть за деревьями маленькие силуэты. Ишинори вздохнул, и пар сорвался с губ.

Перекресток возник перед ними внезапно, Ишинори не нужно было снова спрашивать сикигами, чтобы выбрать правильный поворот. Оставалось только сказать Хаято, что…

– Подожди, – Хаято вдруг замер. – Там впереди дом, что ли?

– Верно. Дом.

– Откуда он тут взялся? Он… О!.. Быть не может!

Ишинори терпеливо ждал, пока эмоции улягутся. Хаято провел ладонью по вихрам, а потом наоборот взъерошил их. Кажется, в его голове части соединялись в целое, пока он не выпалил:

– Разбойничья хижина!

– Ты помнишь? – уточнил Ишинори.

– Как, по-твоему, я мог забыть? – поразился Хаято. – Я же тут… я тут человека… убил.

Его речь стала отрывистой, тон резким. Он посмотрел на темное низкое строение так, словно видел тело Ракуто с ножом в спине. Ишинори не жалел о его смерти ни мига, но Хаято – другой.

– Не верю, что мы снова оказались здесь, – наконец успокоился Хаято. – К демонам такие совпадения.

– Тебе страшно?

– Что? Страшно? Нет! – Он сжал кулак и поднял его к глазам. – Я уже не тот мальчишка. Пусть они меня боятся.

Кто именно эти «они», он не уточнил. Соваться на болота сразу, в темноте и без нормального отдыха – настоящее самоубийство, хотя риск никогда не найти пропавших детей возрастал. Обманчивая твердь земли, бездонные омуты темной воды, туман, ядовитые испарения и ночной холод, а еще – бакэмоно, бродящие меж чахлых деревьев и кустарников. Ишинори это совсем не нравилось, но, похоже, для него наступило время расплаты за все.

Внутри старой хижины ждали только мрак и стылость. С трудом удалось найти плошку с маслом на самом дне и поджечь фитиль. По стенам заплясали отблески огня, но они не способны были придать заброшенному жилищу ни тепла, ни уюта. Рассохшиеся, не доплетенные до конца корзины валялись в углу, вместо матрасов – сгнившая солома. Очаг в центре вобрал в себя множество сезонов дождя и снега, сменяющих друг друга много лет. Единственное достоинство этой лачуги – стены и крыша, как-то защищающие хотя бы от ветра.

– Даже не знаю, где лучше: здесь или на улице, – выразил сомнение Хаято.

– Соберем сухих веток и разведем костер, – решил Ишинори. – Нам надо переждать лишь самое темное время, а пойти дальше можем, не дожидаясь утра.

Хаято вышел первым, а Ишинори еще раз оглядел запустение и упадок. Ему почудилось, что он сам такой же изнутри. Только обломки чего-то настоящего, стоящего. Он так боялся, что Хаято однажды все узнает и бросит его, но вот уже почти мечтает об этом. Между ними снова затеплилась особенная связь, созданная по доброй воле, и разорвать ее стоило раньше, чем она обернется прочной нитью. Ишинори вдруг захотелось расплакаться, но он не делал этого даже в детстве, потому запер чувства на замок и вышел в ночь.

Собранного ими хвороста хватило для небольшого, но жаркого костра в яме ирори. Разделили напополам еду, выменянную у хозяина идзакаи на талисманы против злых духов. Хаято явно клонило ко сну, но он еще боролся. Сидя вплотную к огню, он будто впитывал его, и кожа золотилась в трепещущем свете.

– Не стесняйся, двигайся ближе. – Хаято поманил Ишинори к себе. – Ты весь синий уже.

Ишинори подчинился и оказался придавлен тяжестью чужой руки. И впрямь стало гораздо теплее, но въедливое чувство вины не давало насладиться им сполна. Глядя на сгорающие в огне ветки, он не мог не думать о будущем.

– Скажи, ты когда-нибудь ощущал, что грядет нечто неотвратимое? Ты не знаешь, что это, но сколько бы сил и умений у тебя ни было, ты совершенно беспомощен перед ним.

– Да, – последовал незамедлительный ответ. – И не раз. Когда мама едва не умерла и ты отправил меня за оммёдзи, я чувствовал себя примерно так.

– Но ты был ребенком, это не считается.

– Мой ответ не изменится. – Хаято вздохнул, Ишинори скорее ощутил это, чем услышал. – Я знаю, что случится ужасное, и мне страшно. Но я думаю, у меня есть силы это остановить.

– О чем ты? – заинтересовался Ишинори и попытался заглянуть ему в лицо, но Хаято смотрел прямо перед собой. – Что случится?

– Да неважно. Ты почему вообще спрашиваешь?

Ишинори помолчал немного и солгал:

– Просто боюсь, что мы шли слишком долго.

– Тогда давай больше не будем ждать. Пойдем искать прямо сейчас.

Хаято попытался встать, но охнул и сел обратно, держась за живот. У Ишинори кровь отхлынула от лица, он схватил Хаято за локоть и обеспокоенно спросил:

– Тебе все-таки не становится лучше? Но ты же говорил…

– А что я должен был сказать? – рыкнул Хаято и прикусил губу, пережидая приступ боли. – Ты бы связал меня и не выпускал из дома. Я не инвалид и не умирающий. Просто эта дрянь и впрямь ядовитая до одури. А я еще жалел эту Лин Юй…

Ишинори мысленно пожелал ей гореть в самом жарком из уровней дзигоку. Ничто не могло оправдать то, что она ранила Хаято!

– Я не должен был позволять тебе идти со мной, – покаялся он, на что Хаято оттолкнул его руку.

– Вот об этом я и говорил, – пожаловался он. – Со мной. Все. В порядке.

Ишинори не поверил. Он видел Хаято на коленях, видел мертвым, видел отчаяние в его глазах – пусть и то ли во снах, то ли в видениях о будущем, и даже легкий приступ боли теперь мнился ему мрачным пророчеством. Ах, если бы можно было с кем-то посоветоваться! С кем-то, кто способен справиться с чем угодно. Но в этом случае тот человек тоже окажется под угрозой.

Пока Ишинори молча смотрел на Хаято, а скорее даже сквозь него, снаружи раздался протяжный вой. Он проникал в самую душу, наполняя ее смертельным страхом. Хаято и Ишинори замерли, разом позабыв о споре. Вой достиг наивысшей точки и медленно затих. Несколько мгновений было тихо, а потом он раздался немного ближе и слишком походил на человеческий, чтобы списать его на диких зверей. Но и детским он тоже не был.

Хаято шумно сглотнул. Ишинори поднялся на ноги, глядя на хлипкую преграду двери, отделяющей их от мрака ночи и от того, кто издавал жуткие звуки.

– Думаешь, это те существа? – громким шепотом спросил Хаято. Он словно снова стал испуганным мальчишкой, жмущимся к Ишинори на одинокой кочке посреди тумана.

Вой не дал Ишинори ответить. На этот раз в нем сплелись несколько голосов, и такие в нем были тоска и голод, что руки покрылись мурашками.

– Столько лет прошло, – так же шепотом произнес Ишинори. Для него та ночь на болотах была лишь кратким эпизодом, к тому времени он точно знал, кого в мире действительно стоит бояться, но для Хаято все иначе. – Даже если так, здесь мы в безопасности до рассвета, и…

Он не договорил, потому что Хаято уже распахивал дверь. Отзвуки воя еще не растворились в тишине, и Хаято будто запустил их внутрь, разрушив и без того ненадежное убежище.

– Куда ты? Дурак! Погоди! – Ишинори кинулся за ним, но стоило отойти от хижины на пару шагов, как все потерялось в темноте. – Хаято!

– Ты что, не понимаешь? – голос раздался совсем рядом, и Ишинори так резко на него повернулся, что едва не упал. – Мы не можем ждать рассвета! Мальчик и девочка, Иши! Совсем одни!..

– Стой, – взмолился Ишинори, хватая рукой густую тьму там, где ему виделся силуэт друга. – Послушай…

Почему так темно? Ишинори вдруг померещилось, что он слышит шаги того разбойника – Души его, Ракуто! Сверни шею щенку! – и сердце подскочило к горлу. Он не боялся монстров и демонов. Он боялся людей.

– Или идем со мной, или сиди и жди здесь, – велел Хаято, удаляясь в сторону деревьев.

Ишинори не мог просто ждать и вовсе не по той же причине, что Хаято. Он догнал его и пошел след в след. Когда деревья начали редеть и чахнуть, почва стала более упругой и влажной. Сильно не хватало луны и звезд, но те, будто нарочно, спрятались за облаками. Вскоре при каждом шаге земля издавала чавкающий звук, и Ишинори схватил Хаято за плечо.

– Нельзя просто переть напролом. Мы не знаем, когда рискуем угодить в трясину. Остановись хоть на миг и подумай.

И Хаято действительно остановился. Впереди показались зеленые огоньки, похожие на могильные огни хака-но хи, а это уж точно не сулило ничего хорошего. Ишинори сильнее стиснул ткань чужого рукава в пальцах.

– Ты чувствуешь, какая ки здесь циркулирует? – спросил он. – Все вокруг пропитано скверной.

– В тот раз было так же?

Ишинори покачал головой.

– Я не знаю.

Где-то сбоку раздался шорох, качнулась высокая сухая осока, словно кто-то пробежал мимо. Ткань выскользнула из пальцев Ишинори, и Хаято устремился за беглецом. А ведь Ишинори просил подумать! Сколько нечисти притворяется людьми для охоты! Хаято же все это знает, тогда почему он такой дурак?!

Злость понесла Ишинори следом, но когда нога погрузилась в ледяную воду, быстро схлынула.

Где они? За чем гонятся? На что надеются в темноте?

– Хаято! – позвал он и прислушался к звенящей тишине. Над застывшей землей, пропитанной жижей насквозь, в ответ не донеслось ни звука. Совсем. Но так не бывает. Так не должно быть.

Ишинори вспомнил про талисманы, и один вспыхнул в руке, создав пятно ровного, но недостаточно яркого света. Он отразился от луж-осколков, разбросанных по округе. Из земли торчали кривые тонкие деревца и заросли кустарников. Щетка редкой травы покрывала относительно сухие участки. И ни души кругом. Ту же холодную воду, что промочила таби насквозь, он ощутил и внутри себя. Его заливало ужасом, и колючий воздух застрял в горле. Если с Хаято что-то случится, то это будет еще одна смерть на совести Ишинори. И тогда ему лучше вовсе никогда не покидать этих болот.

– Пожалуйста, Хаято, – почти проскулил он. – Пожалуйста. Не оставляй меня. Ты же обещал! Ты обещал…

И талисман выпал из ослабевших пальцев, погаснув в черной луже у ног.

* * *

Первое воспоминание Ишинори тоже было связано с темнотой. Ему сказали, что это такая игра: он будет прятаться, а мама с папой – его искать. Но сначала надо вести себя тихо, чтобы было интереснее. Но Ишинори быстро заскучал, он не хотел сидеть в глубине огромного сундука. Вдруг мама его тут никогда не найдет? Да и темнота ему не нравилась, и дышать стало сложно. Он четко помнил ощущение нарастающего страха, но только недавно вспомнил маленькую холодную ладонь, закрывшую ему рот, когда он решил позвать маму. Кто-то еще прижимался к нему на дне сундука под несколькими слоями ткани. Может, поэтому Ишинори не испугался, когда опустилась крышка, но испугался после, вообразив, что останется тут навсегда.

– Ма… – Он вцепился в ладонь обеими руками и смог укусить. – Мама! Я здесь!

Эта игра ему не нравилась. Он толкнул крышку – она такая тяжелая! – и выбрался наружу. Он прятался в дальней постройке, поэтому побежал через небольшой внутренний дворик туда, где мама днем смешивала пахучие травы и рассказывала Ишинори, для чего нужна каждая из них. Говорила, что когда он вырастет, они будут вместе ходить в лес и даже к реке, но пока он был слишком маленьким и мог только смотреть.

– Мама! Папа! – Он ворвался в дом, такой до странного тихий. – Бабушка! Вы меня не нашли!

Он пересек комнату, обогнул испачканную в чем-то мокром ширму и вдруг споткнулся. Ноги не удержали, и Ишинори с криком упал на что-то мягкое. Посмотрел на ладони – красные и сырые. И…

– Папа?

Он сел и потрогал отца за плечо.

– Папа, что с твоей спиной? Папа?

Ишинори был очень маленьким, но он видел людей, которым помогала мама. Они тоже бывали такими же бледными, и у них тоже иногда шла кровь. Это ведь кровь…

– Папа? – громче позвал он. – Папа, тебе больно? Я позову маму. Мама! Мама!

Ишинори вскочил на ноги и побежал к порогу. Тогда-то он наконец услышал голоса, далеко и сразу узнал среди незнакомых мужских – мамин. Она уже почти скрылась за воротами, какие-то люди уводили ее. Ишинори позабыл обо всем на свете. Спотыкаясь, он побежал за ней.

– Мама! Мама, ты куда? Мама! – Он снова упал, больно ушиб колени, и мама заметила его. – Мама! Папа заболел! Куда ты уходишь?

Ишинори еще не понимал, отчего лицо мамы стало таким белым и почему она не улыбнулась, а издала тот жуткий вопль.

– Ишинори, убегай! – закричала она, и чужаки схватили ее за руки с двух сторон. – Беги скорее! Прочь!

Она ругалась? Она разозлилась? Ишинори всхлипнул и уже не смог остановиться. Слезы лились, пока какой-то человек поднимал его на ноги, больно схватив за локоть.

– Я же велела ей присмотреть за тобой! – кричала мама, и эти страшные люди ударили ее по лицу. – Иши! Сыночек!..

Его закинули на плечо, и он начал сопротивляться. Сучил ногами, бил по спине слабыми кулачками, кричал, но ворота дома все отдалялись. Но там же остались папа, бабушка и дедушка!

– Пусти меня! Пусти! Пусти! – надрывался он, захлебываясь рыданиями. Он еще не понимал, что именно произошло, и не знал, что это был последний раз, когда он видел свой дом. Злой человек уносил его прочь под звук надвигающейся грозы. Небо стремительно темнело, погружая тесный мирок Ишинори в сумерки, которым не будет конца, набухало сизыми тучами, рокотало громом, но ничего не могло поделать.

Ишинори устал плакать, и когда его сунули в мешок и бросили на что-то твердое, он молчал. Молчал и после того, как долгий путь завершился и его вытряхнули из мешка. Лишь шумно дышал, сидя на земле, мокрый не только от слез.

– Фу, от него воняет, – услышал он чей-то голос. Повернулся и увидел страшного мужчину с одним глазом, второй был изуродован старой раной. – Зачем вы притащили щенка? Мастер ясно дал понять, что нужны муж и жена.

– Мама? – спросил Ишинори. – Где мама?

– Некогда было выбирать. Они оказали сопротивление, так что удалось забрать только женщину. Но я слышал, она гораздо опытнее мужа.

Одноглазый опустился на корточки перед Ишинори и больно схватил за подбородок. Ишинори задрожал, на глаза навернулись слезы, но от страха он не мог даже заплакать. Бабушка рассказывала, что однажды встретила в лесу дикую собаку, и Ишинори всегда пугался, сколько бы раз ни слышал эту историю. Но сейчас было гораздо страшнее!

– Ладно, на что-нибудь да сгодится. Тянь Е, слушай внимательно.

После Ишинори не смог понять ни слова, они говорили на каком-то диковинном языке, как будто повторяли одно и то же, но тот, второй, кивал и коротко отвечал, а потом поднял Ишинори на руки и снова куда-то понес. Одноглазый продолжал смотреть им вслед.

Так Ишинори оказался в месте, которое называлось общиной бессмертных, а господствовали тут люди, звавшие себя Фудзимикё, хотя вскоре Ишинори узнал, что многие из них, в том числе Мастер, родом из далекой страны. Сколько раз, засыпая, Ишинори молился, чтобы время повернулось вспять, и все их корабли забрал океан, чтобы боги раскрыли толщу воды и поглотили их без следа. Но боги если и умели такое, не захотели слушать ребенка, ведь, попав сюда, он осквернил свою душу. Он стал грязным, и эту грязь ему уже не отмыть.

– Я больше не буду! Пожалуйста, простите! Я больше никогда не буду прятать еду!

Каждое слово сопровождалось ударом палки, и на смуглой спине расцветали багровые кровоподтеки. Всех остальных собрали в доме наказаний, чтобы они усвоили урок. Ишинори сидел на коленях и молча смотрел на то, как кривится лицо мальчишки перед ним. Он плакал и каялся во всем на свете, лишь бы его больше не трогали, но воровство еды наказывалось даже более сурово, чем прочие провинности.

– Несите водяной гроб.

Ишинори сглотнул и сильнее сжал пальцами худые колени. Если он сейчас не выдержит и покажет страх, для него тоже такой найдется. Этого несчастного звали Му́го, он был взрослее Ишинори и среди других детей в общине считался кем-то вроде старшего брата. И они все знали, что он воровал еду не для себя, а для всех, кроме Ишинори. И все молчали – не хотели, чтобы что-то подобное случилось и с ними.

Смелость, какой Муго гордился, не спасла его от водяного гроба. В доме наказаний было много всего, что причиняло боль, но водяной гроб не делал больно, и все же Ишинори до дрожи боялся оказаться внутри узкого ящика, заполненного водой ровно настолько, чтобы не захлебнуться. Один-два суна[17] до крышки, чтобы дышать. Но чем дольше находишься там, тем меньше сил дотягиваться до вожделенного воздуха, да и он быстро кончался. Иногда детей оттуда доставали едва живыми, и больше они не совершали ошибок.

Муго страшно закричал, но крышка опустилась, и какое-то время он пытался выбраться, а потом затих. Все рано или поздно затихают. Ишинори видел это уже много раз.

– Ты, мелкий, – указал на него длинным желтым ногтем один из хозяев. Они хотели, чтобы их так называли. – Иди сюда.

Ишинори подчинился, хотя понятия не имел, в чем провинился. Он делал все, что ему велели, однако иногда наказывали просто так, особенно часто – его.

– Твоя мамаша утром принесла плохие новости Мастеру, так что кому-то придется ответить за ее промах. Давай-давай, смелее. Ты знаешь, что делать.

Ишинори подошел к округлой деревянной подставке на двух ножках, стащил с себя тонкое вылинявшее кимоно и навалился на нее грудью, свесив руки и голову по другую сторону. Успел зажмуриться, прежде чем плеть со свистом рассекла воздух, а потом спину. Сначала похоже на ожог, позже боль менялась, и тогда Ишинори прикусывал губу, чтобы не кричать, и жалел о том, что не может сдержать слезы. Все сидели ровно и неподвижно, глядя на него точно так же, как он смотрел на истязание Муго, тусклыми, равнодушными глазами.

Ночью мама обработает свежие раны, утешит и поцелует. Она давно перестала плакать, и даже когда Ишинори приносили и клали у порога, потому что сам он идти не мог, она молча смывала с него кровь и доставала свои снадобья. И только когда ей становилось слишком грустно, она начинала петь.

Ишинори слушал ее голос, и все ужасы оставались где-то далеко-далеко, а они с мамой были на горе, куда никому не подняться. Там никто не заставлял его работать и прислуживать, не бил и не ругал. Ишинори хотел домой, но не смел попросить маму об этом, потому что тогда она перестанет петь и все-таки заплачет…

Их увезли в начале осени, и вот наступала следующая зима. Кажется, Ишинори было пять. Он пока считал года, это еще имело какое-то значение. Наверное, мама делала все правильно, потому что их жалкую каморку сменили на отдельный домик, в нем было место для сна и место для маминой работы. Ишинори всегда знал, что они с папой лечили людей и продавали всякие лекарства, к ним даже приезжали из столицы. Мама, наверное, ждала, что кто-то заметит их исчезновение, но, видимо, столичные быстро нашли себе нового аптекаря. Кого мама могла лечить в общине бессмертных, Ишинори не знал, но вместе с ней работали и другие. У них не было детей, но иногда дети появлялись-таки в общине. С Ишинори на начало зимы их насчитывалось десять, все не местные. Может, своих детей хозяева где-то прятали или их не было вовсе, по крайней мере, Ишинори не встречал ни одного, кто не прислуживал бы и не работал по хозяйству.

Однажды он кормил кур и увидел, как к нему идет Одноглазый. Он был приближен к мастеру, поэтому нечасто общался с простыми людьми. Вместе с ним шла женщина, похожая на маму, но и на бабушку тоже – у нее были седые волосы. Ишинори так испугался, что выронил ведро, и зерно рассыпалось по примятой соломе, а он даже не подумал, какое наказание за это ждет. Все внимание приковал к себе Одноглазый.

– Вот этого можно забирать, – кивнул он на Ишинори. – От него все равно никакой пользы, только еду переводим.

Седая женщина наклонилась к нему, и Ишинори почувствовал ее запах – до противного сладкий.

– Идем со мной, малыш. Ты больше не будешь трудиться. Твоя работа на пути к вершине бессмертия отныне будет заключаться в другом.

– В чем? – робко спросил Ишинори.

– Идем со мной и увидишь. – Она взяла его за руку. – Но сначала тебя надо хорошо покормить, да?

Ее пальцы были шершавыми и горячими, Ишинори не нравилось их касаться, но он ни за что бы не решился вырваться. Оставив полупустое ведро валяться на земле, он под беспокойное квохтанье кур ушел вместе с седой женщиной. Они с мамой были одеты в одинаковые темно-синие кимоно, их рукава собраны поясками, а волосы спрятаны под косынку. В общине никто не носил ярких, красивых нарядов, а тех, кто постоянно жил в усадьбе мастера, Ишинори никогда не видел. Но у седой женщины волосы были распущены и неухоженными космами спускались ниже поясницы. Она напоминала горную старуху Ямаубу, но с молодым лицом. Ишинори наконец попытался вырвать руку из ее пальцев, но она стиснула их так, что стало больно.

– Не бойся, малыш. Тебя избрали для особенной миссии, – приговаривала она, почти волоча его за собой и не замечая сопротивления.

– Я хочу к маме! – выкрикнул он.

– Мама тоже там будет. Твоей маме очень повезло. Очень-очень повезло.

Почему-то ее слова не успокоили, а напротив, вселили ужас. Он не хотел, чтобы маму для чего-то выбирали. Вдруг она исчезнет так же, как папа? Как бабушка и дедушка? Как весь их большой светлый дом?

– Я сделаю все, что хотите, только не трогайте маму, – попросил он, глотая слезы раньше, чем их заметят.

– Какой послушный, хороший малыш. – Женщина остановилась и посмотрела на него сверху вниз, наклонилась и потрепала по щеке. – Мои детки тоже могли быть такими.

Ее некрасивое лицо сморщилось, но вопреки всему она улыбнулась.

Мамы в мрачном помещении без окон не было, но зато Ишинори и правда дали много еды, совсем не похожей на жидкую кашу и овощи, даже вместо простой воды – теплый чай с травами, как раньше любила заваривать бабушка. Здесь пахло домом, и Ишинори немного расслабился. Велик был соблазн припрятать что-нибудь вкусное для мамы, но тут открылась деревянная дверь в глубине комнаты, и из-за нее вышла мама в белом переднике. Она быстро закрыла за собой дверь и скомкала передник прежде, чем Ишинори рассмотрел, в чем он испачкан.

– Иши? Что… Зачем?.. – Она нашла взглядом седую женщину и ахнула. – Что ты наделала?! Он еще совсем маленький и такой слабый!

Та стояла у Ишинори за спиной, и он не мог видеть ее лица, но в тот момент почудилось, что она и впрямь демон из Ёми.

– Мои детки не смогли появиться на свет, Мирай-тян, ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Я пожертвовала ими ради великой цели мастера. Почему бы и тебе не показать свою преданность? Или хочешь покинуть уютный маленький домик и переселиться в…

Мама испуганно попятилась. Ишинори больше не чувствовал вкуса еды, она больше не радовала его. Он подбежал к маме и обхватил за бедра, вдыхая железистый запах, пропитавший ее одежду сегодня.

– Мне не страшно, мама, – заверил он. – Я сделаю все, что надо.

Ее рука мягко опустилась ему на макушку, и Ишинори передалась ее дрожь.

– Я знаю, милый, я знаю. И мне так жаль…

Седая женщина расхохоталась, как безумная, а мама молчала и гладила Ишинори по волосам дрожащей холодной ладонью.