Хаято снова почувствовал это – необъяснимую тревогу, которая тянула куда-то прочь от домов. Разговор с Саякой оставил его в полном недоумении, потому что образ счастливой матери троих мальчишек никак не вязался с несчастной женщиной, много лет не способной подарить любимому мужу дитя. И пусть ей все же удалось, не без помощи снадобий Ишинори, забеременеть, ребенку не могло быть больше пяти-шести лет, уж никак не шестнадцать. Еще одна нестыковка, еще одна изменившаяся деталь, вроде ни на что не влияющая, но сам факт Хаято беспокоил. И как только он отошел от соседского дома и обменялся парой слов со знакомыми старушками, в груди болезненно заныло. В этот раз Хаято долго не размышлял о причинах – знал, что дело в Ишинори.

– Да чтоб тебя, – пробормотал он, оглядываясь. Деревня была небольшой, пойти Ишинори некуда, кроме как домой, но Хаято отчего-то не сомневался, что его там нет. – Куда тебя понесло?

Разумеется, ответа не предполагалось, но тем не менее он нашелся. Не медля больше ни секунды, Хаято сначала пошел, а потом и вовсе побежал к лесной опушке. Каваками одним боком подступала к горе, а с двух других была окружена лесом, будто пряталась в уютном гнезде, защищенная почти со всех сторон. Впрочем, конкретно сейчас Хаято ощущал вовсе не безопасность. Он пронесся мимо крайних домов и замер. Лес вызывал в нем еще не страх, но уже смутное беспокойство, и если большую часть года он весело зеленел и пах свежестью и влажной землей, то под конец каннадзуки был похож на тесный строй мертвецов, ощетинившихся голыми сучьями, как костьми. Он неприветливо смотрел на человека сверху вниз, угрожающе поскрипывая и потрескивая. Лес был домом существ, с которыми лучше не встречаться лишний раз, и Хаято снова забыл, что он не ребенок, ищущий в ночной чаще товарища, а ученик оммёдзи. Вспомнил, когда до ушей донесся отголосок истошного вопля. Это мог быть птичий крик или обманка голодного ёкая, но едва Хаято его услышал, как его словно толкнули в спину, – и граница была пройдена.

Лес не пытался остановить, наоборот, будто нарочно клал под ноги самые удобные тропки, уводил туда, где деревья были выше, а щетинистые ветки вечнозеленых сосен встречались чаще лишенных листвы сучьев. Там, возле старого дуба, Хаято и увидел Ишинори.

– Иши? – позвал он, сам не зная, отчего так не уверен. Эти выбеленные волосы ни с чем не перепутать, да Хаято и не мог. Знал, и все. Если бы глаза завязали, почувствовал бы. – Это ты кричал?

И понял, что его смущало. Даже самый громкий голос с такого расстояния не донесся бы до центра деревни так ясно. Стало быть, Хаято слышал не ушами, а…

– Я не кричал, с чего ты взял?

Ишинори обернулся и спрятал кисти в рукавах теплого хаори. Их разделяло с десяток шагов, а словно целый континент. Хаято попробовал это расстояние сократить, но ощущение отчужденности никуда не уходило.

– Я, может, и тупой, но не глухой, – решил он настаивать на своем.

– Значит, ты ошибся. Это наверняка кричала птица.

– Почему ты тут? Зачем пошел один в лес?

– Я не терялся в нем в детстве, не потеряюсь и сейчас, – вместо ответа произнес Ишинори и поправил волосы на плече. – Совсем не обязательно ходить за мной по пятам.

Хаято хотел огрызнуться, но злые слова застряли в горле. Ишинори был не в порядке, и как бы ни прятал это за спокойным голосом и фальшивой улыбкой, руки выдавали. Хаято подошел к нему и бесцеремонно схватил за испачканную в земле ладонь.

– Что ты делал? – требовательно спросил он.

– Ты не поймешь.

– Верно, конечно, не пойму. Ты же ничего не объясняешь! – Хаято сжал его руку так, что губы Ишинори болезненно скривились. Бледные, бескровные губы. Но куда хуже глаза – такими красными и опухшими их делают только слезы.

– Просто скажи мне, – почти взмолился Хаято. – Просто скажи правду. Ведь ты уже начал. Не останавливайся.

Ишинори колебался. Хаято держал его взгляд, боясь упустить даже на миг. Он должен знать, что мучает Ишинори с того вечера, как они пришли в Сакаи. Хаято не мог разобраться в своей жизни, однако не понимать, что творится с другом, было страшнее.

– Я уже сказал, – холодно возразил Ишинори и отступил на шаг. Их руки разъединились, и Хаято застыл в глупой позе, будто пытался схватить воздух. – Я замерз. Идем домой.

Хаято же словно все еще слышал отчаянный крик, сотрясающий прозрачный осенний воздух, он осел в груди и ныл, натягивая и без того растрепанные нервы. Даже промелькнула шальная мысль, уж не понял ли Ишинори, что именно с Хаято не так. Может, он испуган, сбит с толку, поэтому отталкивает его и не желает быть откровенным? Кто захочет излить душу тому, кого, в сущности, даже не знаешь? Хаято выждал немного, не желая идти за Ишинори «по пятам», и только когда перестал слышать шорох его шагов, развернулся и… остался с лесом один на один. Тут же он, недавно легко пропустивший в свои недра, ощетинился сучками, вздыбил обнажившиеся корни наполнился непонятными звуками. Хаято сделал неуверенный шаг и услышал голос Ишинори.

– Ты идешь или нет?

– Иду! – Хаято ускорился и обнаружил, что Ишинори терпеливо ждет его, скрывшись за деревьями, и лес снова стал обычным.

– Иногда ты такой ребенок, – вздохнул Ишинори, то ли осуждая, то ли просто признавая факт. – Иди за мной, не отставай.

Они вышли к домам быстрее, чем ожидал Хаято. Над крышами, застеленными соломой и реже – деревянной дранкой, вился дым. Темнело рано, и вместе с вечером приходил уже почти зимний холод. Вот-вот начнутся первые заморозки. В доме Ёко и Икудзи было тепло, ирори в центре распространял ароматный дым, на крюке висел большой закопченный снизу чайник. Кто-то принес свежую рыбу, и Ёко потрошила ее, чтобы приготовить семье на ужин. На Хаято накатили воспоминания, и сегодня они были как никогда реальны и близки сердцу. Что-то еще внутри встало на свое место, и он почувствовал себя более цельным, более завершенным.

В отличие от Ишинори.

Он, любимец Ёко, мягкий, нежный, заботливый сын, будто сторонился родителей, смотрел настороженно. Гадкий голос в голове, от которого Хаято успел отвыкнуть, напомнил о том самом дне. «Он уже замыслил недоброе, – науськивал он. – Взгляни на него. Разве он любит свою семью так, как ты? Разве не похож он на того, кто готовится к предательству?»

– Как дела у Саяки? – спросил Ишинори.

– Хвала всем богам, хорошо. Младшенький расхворался прошлой зимой, но обошлось.

– Вот как…

Больше он ничего не добавил, но никто, кроме Хаято, не заметил странности. Ишинори занялся завариванием чая, и его спина не помогала Хаято разобраться, что происходит.

Вернувшийся с улицы Икудзи заполнил тишину рассказами про их обычную деревенскую жизнь, про соседей, про ярмарки, где ему довелось побывать летом. Хаято нравилось слушать эти незамысловатые истории, они его успокаивали. Ишинори протянул чай, горьковато пахнущий сушеными травами, но приятный на вкус и восхитительно горячий – самое то осенью.

И голоса снаружи не сразу вызвали у Хаято тревогу, но мгновенно всполошили Ишинори.

– Что-то случилось, – сказал он уверенно. – Надо выйти и узнать, отец.

Это напомнило ту ночь, когда Саяка впервые исторгла из себя змей вместе со словами, и маленькие Хаято с Ишинори вслед за взрослыми вышли узнать, в чем дело, а после встретили своего будущего учителя. Только теперь они сами были взрослыми и никто не запретил бы им покидать дом, что они и сделали. Другие тоже выходили на улицу, зажигали фонари, шумно переговаривались. Одна из соседок подошла к Ёко.

– Беда случилась, – сообщила она.

– Беда? Какая? С кем?

– Слава всем богам, ни с кем из наших. Возле деревни нашли женщину, она совсем без сил. Только повторяет, что ищет своих детей. Говорит, пропали уж дня три-четыре как. Пешком с рассвета идет, да ясно уж, не найдет… – она вздохнула. – Если зверь не задерет и ёкай какой на детскую плоть не позарится, то холода свое дело сделают.

Ёко побледнела, Хаято поддержал ее под локоть на всякий случай.

– Я хочу с ней поговорить, – вдруг сказал Ишинори. – Проводите меня к ней.

– Я с тобой, – торопливо вставил Хаято.

Вечер сгустил тени, даже днем наползающие на Каваками со стороны леса и горы. Хаято нес бумажный фонарь на вытянутой руке, хотя указанный соседкой дом был ему знаком, как и все в деревне. Не прошло и пяти минут, как они оказались внутри и увидели изможденную женщину, убитую горем. Ее саму едва сумели согреть, от долгой дороги волосы спутались, губы посинели от холода, а глаза покраснели от слез. Безутешная мать смотрела в одну точку и, кажется, тоже понимала, что ее поиски тщетны. Ишинори не стал подходить, и они просто послушали, как она отвечает на вопросы хозяев – устало, тихо. Четыре дня назад муж с детьми уехал к родственникам в другую деревню, должен был через два дня вернуться, но вместо него принесли весть о его смерти – мужчину задрали звери или кто похуже. А дети пропали. Мальчик и девочка, даже младше, чем был Хаято, когда остался без дома и семьи. Стоило только подумать, как им страшно, одиноко и холодно там, в темноте, и внутри все скручивалось в узел. Ишинори бесшумно выскользнул на улицу, и Хаято успел увидеть, что он сильно сжимает кулаки, – значит, чувствует то же самое.

Сквозь переплетение древесных крон, обнимающих Канашияму, проглядывал белесый глаз молодой луны, еще ущербной, неполной. Сумрачный вечер смешался с темнотой подступающей ночи, и люди, помня об опасностях, подстерегающих неосторожных смертных под ее покровом, разбрелись по домам, лишь они двое не спешили. У них было время до утра, потом надлежало вернуться на гору, и Хаято не представлял, как сделает это после того, что узнал.

– Никто, кроме нас, детей не найдет, – услышал он слова Ишинори. Стоя спиной к Хаято, он говорил глухо и тихо.

– Есть идеи?

– Пораскинь мозгами. Что можно сделать, не сходя с места, если у тебя есть дар к оммёдо?

Это его «пораскинь мозгами» неприятно царапнуло. Хаято поморщился и предположил:

– Мы можем провести обряд гадания или… использовать сикигами.

– Некогда ждать ответа небес, – Ишинори развернулся и показал только что сложенного из бумаги для талисманов журавлика, – ты ведь помнишь…

– Помню, – откликнулся Хаято. – Они обязательно выживут, как выживали мы.

– Дети не должны выживать. Дети должны жить.

Он поднес оригами к лицу, держа в сложенных лодочкой ладонях, и прошептал команду. Жесткие бумажные крылья тотчас затрепетали, с шорохом распрямились, и журавлик вспорхнул. Заклинание велело ему искать потерявшихся детей – пока это все, что можно было сделать.

Они не прошли и двух десятков шагов, как из дома позади с воем выбежала несчастная мать и рухнула на колени.

– Спасите моих детей! Вы оммёдзи, вы можете! Я все что угодно отдам! Жизнь отдам! Все заберите, только верните моих детей!..

Она повторяла это, как оммёдзи повторяют заклинания, все тише и тише, пока слова не превратились в скулеж. Ишинори подошел к ней и, опустившись на колени, крепко обнял, молча – без обещаний и утешений. Хаято моргнул, ощутив жжение в глазах, и зло утер нос кулаком. Они были теми детьми, которые нуждались в спасении, только их не искали сбившиеся с ног родители, по ним не горевали матери, но они были друг у друга. Если бы не это, Хаято не сомневался – сегодняшний день никогда бы не наступил, день, когда они сами могут кого-то найти и привести домой. И раз Ишинори молчит, Хаято скажет это сам:

– Мы вернем ваших детей. Просто ждите.

Все случилось совершенно не вовремя. Ишинори нужно побыть одному, понять, как быть дальше. Но времени не хватало ни на это: ни на рэйму, ни на другое гадание, как не было его и на извещение учителя. Ишинори не сомневался: Куматани-сэнсэй не останется безучастным к чужой трагедии, но его лицо после чтения того письма… Хорошие новости от родных не заставляют людей хмуриться и поджимать губы. Обычно. Ведь для Ишинори родственные отношения – кровные, настоящие – так же непонятны, как его заклинания для работяги Икудзи. Гораздо понятнее были чувства Хаято, которые он не слишком-то старался скрыть. Злой и встревоженный, он напоминал пса, почуявшего угрозу, но не понимающего, как с ней быть. Потому и был напряжен – только прикоснись, и ударит током. О том, что такое ток, Ишинори теперь знал, но счастья ему это знание не принесло, как и понимание того, что как раньше уже не будет. Он по крупицам неумолимо терял самого себя, и тот, кто в нем просыпался, ему не нравился.

Последней точкой стало видение в лесу. Никакой Сэй там, конечно, не было, это его измученный разум выбрал ее – и Хаято, – чтобы сломать последнюю преграду. Ишинори бы все отдал, лишь бы этого не знать. Его разум полнился жуткими картинами: горящие дома, корчащиеся в агонии люди, зарево в черном ночном небе и едкий дым. А еще – Хаято на коленях, сломленный, рыдающий, выкрикивающий слова, которых Ишинори не мог расслышать. Никогда еще видения о будущем не были такими реальными, словно Ишинори и правда стоял там, среди трупов и золы, и в нем не было сожаления, только уверенность в своей правоте. О… это было самым ужасным. Знать, что убьешь всех, кого любишь, множество невинных душ, но не сомневаться. Неужели Ишинори и впрямь такое чудовище? Неужели скоро эти руки обратят в прах Ёко, Икудзи, Саяку и других? За… за что?

Горло еще будто саднило от крика, а лицо пекло от рыданий, но внешне Ишинори этого не показывал. И объясняя родителям, куда и зачем они уходят на ночь глядя, думал о том, что цепляется за возможность сбежать подальше. Он труслив, и трусость столько лет помогала ему скрываться, вот только, сделав полный оборот, он снова стоял у пылающей черты, и запах гари, от которого не отделаться, говорил: «Ты приносишь несчастья. Неужели ты думал, что сможешь обмануть судьбу? Твое притворство погубит всех, и ты это чувствуешь».

– Ишинори? – Хаято отвлек его, тронув за плечо. – Все хорошо?

– Я не подведу.

– Я не об этом, хотя и об этом тоже, – замялся он. – Если что-то пойдет не так, не молчи. Лучше сразу скажи, ладно?

– Ки меня слушается, – заявил Ишинори, но любой бы распознал ложь в том, как дрогнул его голос. – Это была случайность.

Хаято не стал спорить:

– Случайность так случайность.

На горе их обучали использовать духовную энергию, чтобы ускорять свой бег. Ишинори редко применял этот навык, поскольку он забирал кучу сил, а он привык их беречь, но не сегодня. Они с Хаято преодолели много ри до рассвета, черно-серый однообразный пейзаж проносился мимо неразборчивой полосой. Скачки Хаято были не такими высокими, как у Ишинори, чуть пригнувшись, он отталкивался от земли и разом преодолевал два, а то и три дзё[13], а Ишинори двигался легче и плавнее, но отставал в скорости. Ки теплом наполняла тело, как раньше, и оно, будто смирившись, отбросило загадочный недуг. Со стороны они, должно быть, походили на пару демонов, несущихся над землей в погоне за свежей плотью.

Но вот незаметно посерело небо, ночь ослабела и потускнела, а вместе с ней ослабел и Ишинори. В последний раз подбросив себя вверх и вперед, второй шаг он уже сделал как все простые люди. Хаято обогнал его и, остановившись, уперся ладонями в колени.

– Да уж… Я нескоро забуду этот марафон, – выдохнул он. – Ног не чую.

– Нужно восстановить ки, – сказал Ишинори, едва не падая от усталости. Чтобы продолжить в том же духе, им надо отдохнуть, а отдыхать некогда.

Хаято подождал его и кивнул на обочину. Лес здесь был реже и светлее, с поваленными деревьями, на одно из которых Хаято опустился, с наслаждением в лице вытянув ноги. Ишинори сел рядом и прикрыл глаза. Просыпались птицы. Их было меньше, чем летом, но звонкие голоса далеко разносились в предрассветной тишине. К дороге липли клочки белесого тумана. Хаято дышал часто и шумно, от него исходил жар, и Ишинори распахнул глаза, когда заметил, что клонится к чужому плечу в поисках тепла и опоры.

– Надеюсь, здесь нет змей, – произнес Хаято, вороша ногой траву.

– Змеи не любят холод, они уже уснули до весны.

– Это хорошо. Не люблю змей.

– А мне они нравятся, – протянул Ишинори сонно. – Их яд способен и убивать, и исцелять. Ты знал, что во многих лекарствах есть змеиный яд?

– Надеюсь, не в том, которым ты меня обмазываешь?

С Ишинори слетела расслабленная сонливость, и он вспомнил, что пренебрегал этим в последние дни. Сколько уже? Наверное, еще с Сакаи. Схватил Хаято за запястье, но что толку, если после бега пульс скакал как бешеный? Ничего не поймешь.

– Эй, ты чего? – не понял Хаято. – Опять, ну… это?

– Это? – Ишинори сообразил не сразу, и щеки защипало от неловкости. – Не говори так, будто это что-то неприличное. Я же объяснял. Просто усталость. Даже оммёдзи могут уставать.

– Тогда не надо было тебе идти на поиски. Я бы справился один.

– Нет, – отрезал Ишинори. Чужое тепло вдруг показалось ему испепеляющим жаром, и он отодвинулся. Хаято явно хотел возразить, но, поелозив задом по бревну, так ничего и не сказал. Тишина с новой силой навалилась на Ишинори, в ней он чувствовал себя потерянным, хотя прежде она его оберегала. Погрузившись в медитацию, он сосредоточился на равномерном течении ки внутри и потерял счет времени. Очнулся, когда Хаято совсем не деликатно потормошил его за плечо.

– Кто-то приближается.

По дороге лошадь тащила закрытую богатую повозку, какую не встретишь в их глуши, а управлял ей пожилой мужчина в темной одежде. Поравнявшись с ними, он натянул поводья, и лошадь встала, неодобрительно фыркая и постукивая копытом. Приоткрылась занавесь на окошке, и из-за нее выглянул молодой красивый мужчина с благородным лицом. Ишинори тотчас поднялся на ноги, Хаято с опозданием неохотно повторил за ним.

– Не откажете ли в помощи? – обратился к ним мужчина. – Мой слуга, похоже, заблудился, а мы в пути уже четвертый день.

– Чем мы можем помочь господину? – учтиво спросил Ишинори. Он еще не до конца понимал, но чувствовал, что имеет дело не с простым путешествующим дворянином. Например, потому что при нем был лишь один слуга, и, несмотря на длинный срок в дороге, едва ли в повозку поместилось много вещей, а за ним их никто не вез.

– Мне нужно попасть на Канашияму. Знаете, где это?

Он искал оммёдзи, но впервые в жизни Ишинори захотелось солгать. Пока он думал над ответом, Хаято махнул рукой.

– Вы правильно едете. По этой дороге все время прямо до первого поворота направо. Во-о-он та возвышенность и есть Канашияма.

– Благодарю за помощь, – кивнул дворянин. – Мой младший брат и впрямь далеко спрятался от своего долга.

Перед тем как задернуть занавеску и велеть слуге трогать, он бросил на Ишинори внимательный взгляд, и глаза его тускло блеснули знакомой темной зеленью, и будто нарочно вспыхнули, как блуждающие огни хи-но тама[14].

– Я передам Акире, что его ученики живы и здоровы. Пусть боги будут благосклонны к вам.

Слуга прикрикнул на лошадь, и та с радостью поспешила вперед, таща повозку по ухабистой колее.

– А они точно заблудились? – выразил запоздалое сомнение Хаято. – О… Подожди, то есть это был брат Куматани-сэнсэя?

– А ты разве не слышал? – огрызнулся Ишинори. Тревога, едва кольнувшая его тем утром у пруда, расцвела под ребрами холодным цветком. – И хоть иногда подумай, прежде чем всем все рассказывать.

Тревога скрылась за злостью, Ишинори понимал, что зря напустился на друга, и все же сейчас любой маломальский подозрительный повод напоминал ему о горящей деревне и о себе на ее пылающем фоне. Кто знает, может, это появление старшего Куматани запустит процесс? Вдруг именно с этого момента у Ишинори не останется выбора? Глядя вслед повозке, он решил, что должен как можно скорее вспомнить все, что от него еще пряталось в уголках душных ночных кошмаров и в самых дальних закоулках изломанной памяти. Он должен вспомнить все и остановить самого себя, даже если для этого придется умереть.

– Учитель не велел отказывать тем, кто ищет помощи оммёдзи, – меж тем ответил Хаято несколько обиженно. – Я что, должен был ему соврать? Вот был бы номер, учитывая, что он уже знал, кто мы.

– Вот был бы номер… – задумчиво повторил Ишинори и провел ладонью по лицу. – К о́ни этого человека. Ты отдохнул? Пора двигаться дальше.

Возможно, рано или поздно они бы поругались всерьез, но повезло – вскоре их нагнал крестьянин из Хары, торгующий в другом крупном селе. Вместе с двумя сыновьями он как раз ехал туда и с удовольствием посадил в телегу еще пару попутчиков. И пусть солнце только поднялось над макушками деревьев, когда их пути с добрым человеком разошлись, Ишинори убедился, что они движутся в верном направлении. В придорожной идзакае подтвердили, что помнят мужчину с двумя детьми, он не ел сам, но купил еды для них. По времени совпадало с тем днем, когда они должны были возвращаться домой.

– Что же им помешало?

Хаято повернулся к Ишинори и пожал плечами.

– Да все что угодно. Не повезло столкнуться с какими-нибудь негодяями или с ёкаями. По осени многие из них дуреют от холодов.

– Вот бы взглянуть на тело того мужчины, – протянул Ишинори с сожалением, а Хаято поморщился.

– Иногда я тебя боюсь. Ты как будто получаешь удовольствие от копания в чужих болячках или в трупах. Будь моя воля, я бы держался от мертвых подальше.

Они стояли возле красного фонаря, приманивающего посетителей в идзакаю, только их все равно было немного – большинство выбирало главный тракт, да и с приходом холодов замирало сельское хозяйство, а вместе с ним и большая часть ярмарок и базаров, заставляющих людей отправляться в путь. Ишинори зябко подул на ладони и негромко ответил:

– Никто не станет добровольно касаться того, что было запачкано смертью, кроме тех, кто сам был запачкан.

– О чем ты?

Ишинори промолчал. Хаято едва ли хотел его оскорбить, но на душе и без того скребли кошки, и ясный день подернулся пеленой печали, как солнце – облаками. Чем сильнее отдалялась родная деревня, тем ближе казалась катастрофа, которую Ишинори пока себе даже вообразить до конца не мог. И от этого ладони становились ледяными, и он тер их друг о друга в тщетной попытке согреть.

– Снова играешь в молчанку, – хмыкнул Хаято и отвернулся. – Как хочешь. Если надумаешь поговорить как нормальные люди, знаешь, где меня найти.

И снова потянулась дорога, солнце двигалось над головой в обратную сторону, и короткий осенний день стремительно терял краски. Пару раз Ишинори порывался ускориться с помощью ки, но сил хватало ненадолго. Почтовая станция, где они остановились перевести дух и перехватить по паре рисовых колобков и миске супа, стала последним человеческим прибежищем, и без того запущенная дорога свернула в сторону и сузилась до размеров торговой повозки. К тому моменту солнце село, и чернота начала затягивать небосвод, сперва несмело, откусывая по кусочку от линии горизонта, и разливаться каплей туши, сорвавшейся с кончика кисти кого-то из зазевавшихся богов.

Теперь они шли медленно, утомленные и напряженные. Ишинори готов был поспорить, что Хаято перебирает в уме те же мысли, что и он сам. Успеют ли они? Смогут ли выполнить обещанное? Что скажет им по возвращении учитель и зачем его ищет брат, свалившийся как снег на голову?

– Смотри, там кто-то есть, – предупредил Хаято. И впрямь, дальше по дороге навстречу медленно шел кто-то, опиравшийся на палку.

– Поздновато для путешественников, – нахмурился Ишинори. – Будь готов.

Им и днем-то давно не встречались люди, что уж говорить о начале часа Пса. В это время люди оставляют подлунное пространство тем, кто охотится в темноте. И уж точно всем известно, кого можно повстречать на пустой дороге.

Они не сбавили скорость и вскоре разглядели в медленно бредущем силуэте сгорбленного высокого монаха. Его бамбуковый шест мерно ударялся о землю – тук, тук, тук – в такт шаркающим шагам. Ишинори уже видел лицо – неприятное, вытянутое и гладкое, как яйцо, разрезанное полоской тонкогубого рта. На шее висели четки из крупных светлых бусин. Ишинори сильнее потянуло вперед, но для этого надо было миновать странствующего монаха.

И прежде чем Ишинори успел предупредить, Хаято поклонился и произнес:

– Здравствуйте. Вы случайно не видели…

Сутулая фигура в монашеском балахоне выпрямилась и оказалась на голову выше Хаято. Тут-то Ишинори разглядел, из чего состояли четки. Это были нанизанные на нитку человеческие глаза!

– Это Микоси-нюдо[15]! – выкрикнул Ишинори и метнулся вбок. Кровожадный ёкай вмиг вытянулся еще выше и навис над ними, меняясь на глазах. Тело его обросло черной шерстью, ногти стали звериными когтями, а зубы – клыками. Бамбуковый посох не выдержал и разлетелся в щепки, а следом Микоси-нюдо изогнулся дугой и, распахнув пасть, бросился на Хаято. Тот попятился, но куда там! От Микоси-нюдо так просто не уйдешь. Он стал еще выше, еще дальше протянул свое тощее косматое тело, раскинул костлявые руки. Ишинори выхватил из-за пояса связку талисманов, но не успел выбрать нужного.

– Ну ты и образина, – протянул Хаято, и стылый воздух вокруг него потеплел. Ки окутала его жарким летним маревом, и кулак обрушился на ёкая, вминая его лицо внутрь, словно оно было полым. Во тьме вспыхнуло рыжее пламя, не способное опались никого, кроме того, на кого направлено. Микоси-нюдо взвыл, отпрянул, длинное тело его зашаталось и начало быстро уменьшаться, пока ёкай не стал ростом Ишинори по пояс. След от кулака Хаято красным отпечатался на его лице.

– Кто вы такие?! – взвизгнул ёкай.

– Отвечай на вопросы, или я тебя изгоню, – пригрозил Ишинори. – Ты видел тут недавно двух маленьких человеческих детей?

Монах злобно скривился, но спорить не стал. Его осорэ расползалась холодком, но на Ишинори это не действовало, как и на Хаято. Он демонстративно размял кулаки, весьма собой довольный, и Микоси-нюдо указал когтистой рукой назад.

– На перекрестке пахнет ими. Сильно.

– Почему ты не пошел следом? Разве не проще запугать и съесть детей, чем взрослых путников?

Микоси-нюдо будто стал еще немного меньше ростом.

– Они ушли с дороги.

– А дороги дают тебе силы, – кивнул Ишинори. – Что ж, тогда…

Он с размаху приклеил ему на лоб талисман изгнания и произнес заклинание. Миг – и тело ёкая испарилось без следа.

– Ты его обманул, – сказал Хаято.

– А он обманул нас, притворившись безобидным монахом. Давай лучше проверим, не обманул ли он и насчет перекрестка.

Тут Микоси-нюдо не солгал – довольно скоро эту дорогу пересекла другая, более узкая и поросшая жухлой пожелтевшей травой. Ишинори сразу понял, куда им сворачивать. И вместе с этим мир завращался так быстро, что закружилась голова. Он наконец узнал окрестности, ведь он уже бывал здесь раньше, и не только он.

Это определенно было дурным предзнаменованием.