– Ненавижу вас! – первое, что услышали Ишинори с Хаято в свой адрес, едва учитель со старшим учеником скрылись в главном доме на Канашияме. Потоки энергии ки в теле Куматани Акиры все еще вызывали у Ишинори сомнение, но куда больше его волновали свои собственные. И пусть никто до сих пор не призвал к ответу, он еще не знал, как объяснит срыв заклинания против морской девы.

Хаято прошел мимо Соги Киёхико, как мимо пустого места, и тот раскраснелся пуще прежнего. Видно, проклятия и жалобы так распирали его, что щеки стали совсем круглыми, а уши сравнялись цветом с кленовыми листьями в месяц каннадзуки.

– Вы бы хоть подумали, что я чувствовал, когда Рюичи сорвался с места и бросил меня тут одного! – распинался Киёхико перед единственным оставшимся слушателем. – Вы все бросили меня! А если бы что-то случилось?

– С нами все в… – начал Ишинори.

– Если бы на меня напали демоны, пока вы где-то пропадаете, а? Если бы кто-то пришел просить помощи оммёдзи, а тут только я, и мне пришлось бы их прогнать?

– Почему прогнать? – удивился Ишинори. – Учитель велел оказывать помощь всем жаждущим ее.

– Но я же тут совсем один! – почти взвыл Киёхико и взмахнул руками. – Вам не понять. Вас всегда было двое.

Не дождавшись реакции, Киёхико совершенно не благородно цыкнул и ушел, громко ударив створкой сёдзи по раме. Хаято тоже скрылся в их домике. Хмурое небо обещало дожди, и Ишинори не нашел у него совета, как быть дальше. Кажется, он окончательно запутался, и виноват в этом только он сам.

Под крышей было сумрачно с непривычки, сухо пахло пылью. Хаято уже раскатал постель, но так и не лег, потому что на его макушке восседал их домашний ёкай адзуки-хакари и утробно то ли мурчал, то ли трещал. Мягкое бесформенное тело обтекло человеческую голову ворсистой шапкой с прищуренными желтыми глазами, и до того это выглядело смешно и мило, что Ишинори улыбнулся.

– Сёки-сёки! – пропищал ёкай с отчетливой скулящей интонацией, похоже, жаловался. – Сёки!

– Он его обижал, – уверенно заявил Хаято. – Если узнаю…

– Скорее просто игнорировал, – успокоил Ишинори и опустился на колени. – Ты знаешь Согу, он и с людьми-то не особо ладит.

– А попридержал бы свой поганый язык, и поладил бы.

Они обсуждали Киёхико как обычно, а меж тем у Ишинори голова шла кругом от того, что он почему-то точно знал, что никакого Киёхико и существовать-то не должно! Один учитель, три ученика. Так было. Так должно быть.

– Вообще не понимаю, что он делает на горе, – поморщился Хаято и повел плечами. Адзуки-хакари сполз с макушки и с пронзительным писком шлепнулся на пол, распластавшись плоской кляксой.

– Прости? Что ты сказал? – вскинулся Ишинори.

– Говорю, почему учитель взял его в ученики? Он же бестолочь.

– Я… не знаю, – ответил Ишинори и с удивлением понял, что и правда не знает. Совсем не помнит, как и когда Сога Киёхико появился на Канашияме, кроме того, что он был третьим и Ишинори точно должен был застать его приход. Но вместо воспоминаний – темнота.

– Может, Рюичи-сэмпай что-то знает, но точно не скажет, – продолжил Хаято, поглаживая собравшегося обратно в кучку ёкая. – О, наверное, он много интересного мог бы рассказать.

Мог бы… Но он не может. Почему не может? Когда дар речи покинул его? Реальность, какой Ишинори наблюдал ее всегда, вдруг будто раздвоилась, и сквозь нее Ишинори увидел дым и пламя. Стало так страшно, так невыносимо страшно, что он застыл, не в силах даже вдохнуть. Едкий запах горелой плоти, одновременно и сладковатый, и тошнотворный, окутал его смрадным облаком, и Ишинори не знал, откуда пришло это… воспоминание? Разве когда-то он переживал подобное?

– Ишинори? – позвал издалека голос Хаято.

– Мне надо, – выдавил Ишинори, – надо кое-куда.

Ничего глупее и не придумаешь, однако Хаято не остановил его, наверное, не заподозрил дурного, ведь он всегда был таким прямым, простым и бесхитростным. Откуда ему знать, какой хаос творится внутри Ишинори?

Он вышел на свежий воздух, сделал шаг, другой, а потом сорвался на бег. Он никогда не бегал по тропинкам Канашиямы, земля здесь будто излучала спокойствие, и Ишинори пропитывался им и сам успокаивался. Но не в этот момент. Сейчас он бежал прочь от вершины туда, откуда виднелись крыши деревенских домов – и крыша их дома тоже. Деревья неслись навстречу, сливались в красно-желтые полосы по обеим сторонам – за время их отсутствия листва совсем потеряла цвет и шуршала на ветру, как тончайшие лепестки золота. Цепляясь за ветки и почти не смотря под ноги, Ишинори чудом не сорвался с обрыва и замер на самом краю, впившись взглядом в полыхающее внизу пламя. Оно жадно пожирало дома и людей, вздымалось к небу яркими трепещущими языками и рассыпалось снопом красных искр.

Нет. Неправда!

Ишинори крепко зажмурился, а когда снова посмотрел вниз, увидел мирную картину – Каваками ловила редкие лучи заходящего солнца, и ничто не напоминало о недавнем кошмаре. Захотелось домой. Спуститься с горы, торопливо, вприпрыжку, как в детстве, ворваться с порога в облако дивных ароматов маминой стряпни, и пусть она никогда не готовила ничего особенного, довольствуясь тем, что они имели, вкуснее Ишинори до этого не ел. Или просто не помнил. Руки у Ёко мягкие, теплые, нежные, но ладони жесткие, мозолистые от работы по хозяйству. Колени у нее лучше любой постели, дыхание – благоуханнее храмовых курильниц. Когда больше не к кому было пойти, Ишинори шел к Ёко. Вот и сейчас, запутавшись в себе, он стремился туда, где его поймут, даже если он не произнесет ни слова.

Но сначала нужно убедиться, что демоническая пыльца и образец чужеземного яда надежно спрятаны и не испортятся до того, как Ишинори разберется, как их использовать.

Вернулся он уже в темноте. Лишенные густой листвы склоны Канашиямы жалостливо поскрипывали голыми ветвями, тени осиротевших плодовых деревьев и кустарников беззвучно царапали уложенные камнями тропинки на ее вершине. Одиноко покачивались бумажные каркасы фонарей, изо всех сил пытаясь разогнать осенний мрак. Когда Ишинори проходил мимо, они один за другим ярко вспыхивали внутри, будто приветствуя, а стайка заблудившихся цурубэ-би разлетелась в разные стороны и зелеными светлячками затаилась в черном переплетении ветвей, наблюдая оттуда, словно множество звериных глаз.

Хаято спал. Из-под матраса торчал уголок сшитых листов, которые он старательно прятал от Ишинори. В теплом воздухе еще висел аромат туши. И не столько Ишинори волновало, что пишет Хаято, сколько то, почему он скрывает это. И еще сильнее – почему скрывает это от Ишинори. Укладываясь под одеяло, Ишинори чувствовал холод, и его не разогнать ни горячим питьем, ни раскаленными углями. Этот холод пришел с ним с далекого побережья города Сакаи и забрал у него что-то важное, но взамен дал целый ворох вопросов и сомнений. Засыпая, Ишинори надеялся, что незыблемое спокойствие Канашиямы расставит все по местам к утру.

Возможно, на этот раз он ошибся, чуда не произошло.

Промаявшись большую часть ночи в мутных, неразборчивых кошмарах-видениях, на рассвете Ишинори ушел в свое место под землей, где ему было лучше всего. Там он посвятил время до общей медитации опытам с ядом от Сэй, однако не зря он не поддавался ему раньше – с таким мудреным составом Ишинори ещё не приходилось сталкиваться. Если его и правда создала та мертвая девушка, Юй Лин, то мир потерял талантливого лекаря. И даже несмотря на неудачу, Ишинори присоединился к товарищам в куда лучшем расположении духа, чем мог бы.

– Рюичи вызвал водного дракона? – услышал он обрывок разговора у пруда. Трое юношей стояли на берегу в ожидании учителя, и Хаято, видимо, пересказывал изнывающему от любопытства и зависти Киёхико подробности противостояния с сато.

– Не вызвал, а создал. Это было просто невероятное заклинание! Жалко, ты не видел.

Ишинори нисколько не сомневался: Хаято нарочно бахвалился, желая позлить ненавистного товарища. И получалось у него отлично.

– Я что, виноват, что вы у учителя в любимчиках? – тут же ощетинился Киёхико. – Просто я не заискиваю, как твой Ишинори, понял? Я благородных кровей, и мне не пристало…

– Прекрасный день сегодня будет, не правда ли? – громко обратился к ним Ишинори. Рот у Киёхико и впрямь был поганым, но раньше это не так бросалось в глаза, как и само его присутствие не казалось таким лишним. – Звезды предсказывают благоприятные дни для разрешения старых вопросов.

Рюичи кивнул и вернулся к разминке пальцев – он начинал утреннюю тренировку с этого неизменно день за днем. Вспоминая его заклинание в море, Ишинори с удивлением понял, что не замечал, с какой скоростью тот совершенствовался, пока остальные не обращали на него внимания. Или же он всегда был таким сильным?

Хаято хотел что-то спросить, это читалось по насупленным бровям, но появление Куматани Акиры прервало разговоры. Учитель поприветствовал их и занял свое место на дощатом настиле возле беседки, а ученики расстелили циновки и опустились на них по другую сторону пруда. Ни осень, ни даже зима не нарушали традиций Канашиямы, и в этом тоже была ее исцеляющая сила. Хаято больше ни разу не падал в воду, даже если, сидя на скользком камне, ему приходилось играть потоком ки как внутри себя, так и снаружи. Эта его сосредоточенная старательность отличалась от прежней твердолобой упертости, не замечающей не только преград, но и верных путей, и иногда, бросая на него быстрый косой взгляд, Ишинори будто видел другого человека в знакомом теле. На этом Ишинори ловил себя и весной, но только теперь стало страшно, что изменения эти касались вовсе даже не Хаято, а самого Ишинори. Это с ним было что-то не так.

– Гармония есть во всем, – наставлял учитель. – Стремитесь к ней каждый день, уравновесьте Инь и Ян в себе, и ваши возможности станут безграничны.

Сам он сидел на толстой подушке и пил чай. Раннее утро не радовало теплом, и лицо учителя было бледным от холода. Вдруг руки его дрогнули, и чай чуть не пролился на доски. Куматани вскинул голову, и в тот же миг ему на ладонь спикировал бумажный журавлик сикигами и развернулся обычным листком бумаги. Учитель прочитал написанное на нем, и уголки его губ, всегда приподнятые в легкой полуулыбке, горько опустились. Он смял листок, и тот рассыпался пеплом.

– Учитель, что-то случилось? – спросил он.

– Ах, ерунда, – отмахнулся тот. – Весточка от родных.

Но тревога еще не ушла с его лица, Ишинори это забеспокоило.

– Осторожно! – услышал он голос Киёхико, а после опора из-под Ишинори исчезла, и он полетел в стылую зеленоватую воду. Но только лишь ощутил ее холод лопатками, как тело объяла горячая, будто свежий пепел, ки и подняла обратно.

– Спасибо… – выдохнул Ишинори, слишком потрясенный своим позорным промахом, чтобы говорить. Хаято хмыкнул и, бросив: «Возвращаю должок», отвернулся. А ведь все так и было. Тогда Ишинори своей ки помог Хаято запрыгнуть на камень посреди пруда, а тот и не заметил будто.

Вот – оказалось, заметил.

Они поменялись местами, и это Хаято был спокоен и взвешен, а Ишинори метался, как воздушный змей на слишком длинной веревке. Ветер трепал его хрупкие крылья и сбивал с пути, и земля казалась недостижимо далекой. Так продолжалось два дня, а утром третьего Хаято встал раньше и еще до медитации растолкал Ишинори, вновь проведшего ночь в своей мастерской.

– Просыпайся ты! Давай же! Учитель отпустил нас домой, и если ты сейчас же не соберешься, я скину тебя с горы пинком.

Сонная вялость мигом слетела с Ишинори, и он так резво подскочил, что ударился лбом о подбородок слишком низко склонившегося Хаято. От столкновения оба охнули и отпрянули друг от друга.

– Прости, – извинился Ишинори и заторопился убрать постель. – Ты пошел к Куматани-сэнсэю один? Почему мне ничего не сказал?

– Потому что ты перед учителем сразу начинаешь мямлить, как ребенок, – жестко ответил Хаято. – А мы заслужили повидаться с родителями.

Ишинори услышал главное. Заслужили… Горькую усмешку он спрятал, отвернувшись к стенному шкафу. Наверное, поэтому Ишинори так редко просил учителя отпустить их домой – не считал себя заслужившим. У Хаято подобных сомнений, очевидно, не было.

Ученикам не дозволялось покидать гору без особого разрешения. Выбрав путь постижения оммёдо как отшельники, вдали от суеты и соблазнов, они должны отринуть прошлые связи, по крайней мере, до конца ученичества. А оно могло растянуться не на одно десятилетие. Для Ишинори это было наилучшим вариантом, и он до сих пор удивлялся, как на такое пошел Хаято, чье желание обрести новую семью было невероятно сильным с самого детства.

«Ты – моя семья».

Хаято не стал ждать его и вышел, а Ишинори опустился на пол и уставился на свои дрожащие руки. Он показал Хаято шрамы, дал понять, насколько опасно его прошлое, признался в обмане, пытался бросить и сбежать – и все равно он тут, будит его с хорошими новостями, не укоряет и не винит. Ишинори ничем этого не заслужил. Он накликает несчастья на дорогих людей, если будет делать вид, что все по-прежнему. Эти руки не должны дрожать, если хотят хоть кому-то помочь. Это сердце не должно сжиматься, если не хочет помешать разуму принять верное решение.

Единственное верное из возможных.

Ишинори выбрался наружу и первым делом услышал возмущения Киёхико, который еще ни разу не навещал семью. Он снова завидовал, и тут Ишинори не мог его за это ругать, ведь только у них с Хаято семья была достаточно близко, и нужно лишь спустить с горы и пройти вперед по дороге. Однако Киёхико не представлял, как бывало поначалу сложно каждый день смотреть с обрыва на то, куда не можешь попасть, как бы ни хотелось порой.

Учитель дал короткие наставления и, зевнув, отправился на утреннее занятие с другими учениками. Ишинори и Хаято прошли под перекладиной торий и зашагали по извилистой каменной лестнице мимо погасших до вечера фонарей. В этот раз спуск ощущался иначе, Ишинори прислушивался к легкости внутри себя, к предвкушению радости. Им не нужно было никого спасать, лечить или сопровождать – из учеников оммёдзи они постепенно становились детьми, возвращающимися к отцу и матери.

– Сто лет их не видел. – Хаято с улыбкой закинул руки за голову и потянулся.

– Не преувеличивай, – возразил Ишинори, и где-то на грани слышимости лопнула струна.

Каменные плиты-ступени закончились, и дальше пришлось идти по неровной, вытоптанной в земле тропе. Слабое осеннее солнце легко проходило сквозь истончившийся лесной покров, но не согревало, а только разгоняло ненастную серость.

– Если не понимаешь, то и молчи, – буркнул Хаято. – Эх, я так волнуюсь, будто увижу их впервые. А вдруг я их не узнаю? Или они меня?

– Что? – удивился Ишинори. – В каком смысле не узнаешь?

Где-то порвалась еще одна невидимая струна.

– Не бери в голову, это я просто чушь несу, – отмахнулся Хаято, но Ишинори так вовсе не показалось.

– И года не прошло, как мы навещали родителей, – напомнил он. – Едва ли с зимы ты сильно изменился.

Дзы-ы-ынь!..

Ишинори говорил и сам все меньше себе верил. Зимой они оба были совсем другими, Ёко точно заметит разницу. Она всегда чувствовала, когда Ишинори переживал из-за шепотков за спиной или злился на тех, с кем дрался Хаято, пусть и никто больше его злости не замечал. До деревни оставалось рукой подать, но ноги налились неподъемной тяжестью.

– Чего ты цепляешься к словам? – огрызнулся Хаято. – С тобой вообще что-то не так.

Он, должно быть, говорил дальше – а может, молчал, – но Ишинори его не слышал. Как бы ни были слабы ноги, они все равно двигались, и с этого места уже, он отлично помнил, до входа в долину оставалось всего ничего. Вот и развилка: если свернуть, рано или поздно выйдешь к большой дороге, если пойти прямо – то к Каваками. И свет солнца померк в глазах, и тепло покинуло тело. Ишинори смотрел, как Хаято обгоняет его, но сам едва ли себя контролировал. Шаг, еще шаг, еще… Он преодолевал сопротивление, словно перед ним был тот же барьер, что перед юным Хаято, не пожелавшим покидать своего единственного друга. И так же, как Хаято, Ишинори его преодолел, вот только при виде знакомых домов в нем ничего не отозвалось, в груди была пустота. Что-то не так, что-то неправильное с ним происходит. Он будто стоял на границе старого пепелища, а не места, ставшего ему домом.

– Больно, – проронил он и сам удивился, ведь никакой боли он тоже не чувствовал.

Хаято его не услышал, торопясь по единственной улице вперед. А у Ишинори в голове билось лишь две мысли. «Больно, – думал он. – Страшно». Почему ему страшно? От чего больно? Чем больше вопросов он себе задавал, тем спокойнее билось сердце. Он просто еще не совсем здоров. Ки восстановится, за ней придут в порядок и тело, и разум. Ишинори обязательно станет прежним, а пока он должен таким притвориться, это лучшее из того, что он умел. Даже лучше, чем лечить.

Ёко и Икудзи почти не изменились, и лишь спустя время, после объятий и обоюдных расспросов, стало видно, что серебра в волосах Ёко прибавилось и его больше, чем черных прядей. Широкие плечи Икудзи, на которые шесть лет назад он мог взвалить младшего из приемных сыновей (из-за роста и худобы им был назначен Ишинори) и еще корзину с овощами, опустились, лицо изрезала сеть морщин, будто паутинка, прилипшая на лесной прогулке. Их родители постарели ровно на столько, на сколько выросли они с Хаято. Но Ёко все так же споро собрала угощение, и так же, как раньше, они с мужем сели рядышком, и по-прежнему их окутывала незаметная глазу аура любви – друг к другу, к своим детям и ко всему на свете.

– Как же вы быстро растете! – причитала Ёко, глядя на сыновей с нежностью и гордостью. – Дорогой, скоро Хаято будет носить тебя на спине, точно пушинку. Настоящий мужчина!

Хаято смущенно почесал затылок, как в детстве.

– А почему наш Ишинори все еще такой худенький? – спросила Ёко, перекладывая ему маринованных овощей из своей миски. – Ты плохо питаешься?

– Я хорошо питаюсь, спасибо Хаято, – с улыбкой ответил Ишинори.

Родители волновались за них обоих, их мало интересовало, чему учат их детей, но как они спят и что едят, Ёко расспросила подробно. Ишинори слушал ее негромкий голос, и ему казалось, он не был дома не чуть меньше года, а много-много лет. Лицо матери ускользало от него, тогда как голос и прикосновения вызывали теплые воспоминания. Хаято тоже был немногословен, и после обеда Ёко и Икудзи отпустили их пройтись по деревне.

– Интересно, жив ли старик Масанобу? – спросил Хаято, выйдя за калитку.

Ишинори посмотрел на дом соседей и сразу понял – нет. И что-то еще тоже изменилось, и пока он думал, на улицу вышел юноша, которого Ишинори прежде в деревне не видел. Возрастом он приходился им ровесником. Вслед за ним вышла Саяка, та, что была кем-то проклята, а после спасена Куматани Акирой. Но кто он такой? Откуда взялся?

– Удачи, сынок! – громче произнесла Саяка, проводив юношу до калитки и помахав на прощание рукой. Тот поклонился матери и направился прочь с узлом за плечами.

– Сынок? – переспросил рядом Хаято. – Но…

Он не продолжил, потому что Саяка заметила их. Ишинори лишь кивнул ей и сбежал, пока Хаято отвечал на вопросы женщины. Как и всегда, единственным местом в деревне, где Ишинори мог найти покой, был лес. Хмурый и темный, по осени он не радовал глаз сочной зеленью и не укрывал ласковой тенью, но когда Ишинори торопливо пересек незримую границу, и впрямь стало легче дышать. Облетевшие до весны дубы и ясени соседствовали со сберегшими густо-зеленую хвою пушистыми соснами. Под ногами мягко проминался толстый слой перегноя, сдобренного недавно опавшими листьями и иголками. И чем сильнее удалялся Ишинори от человеческого жилья, тем чище и звонче становился воздух и прозрачней тишина. Даже глубокой осенью можно было найти в лесу полезные ингредиенты для снадобий и еще больше – для ядов. Багровел особый мох на древесной коре ближе к земле – если высушить его и положить в пищу, после пары глотков сакэ сердце навсегда остановится. А если добавить к мху-кровяннику кое-что особенное, то можно исцелить даже раны от меча. Ишинори гладил шершавые стволы, проходя мимо, здоровался с сонными кодама, прислушивался к голосам лесных духов, пробивающимся в шелесте и шорохе над головой и под ногами. Все это возвращало ощущение реальности, наполняло Ишинори энергией.

Он остановился и запрокинул голову к серому небу. Чем дольше в него вглядываешься, тем сильнее кружится голова. Вот бы улететь отсюда, как птице… Посмотреть вниз и не почувствовать ни сожалений, ни страха, ни злости. Ишинори медленно вдохнул воздух, более холодный, чем среди домов, и выдохнул. Облачко пара окутало его на мгновение, и когда Ишинори опустил голову, сквозь него проступили очертания человеческой фигуры.

– Сэй? – удивился Ишинори. – Откуда ты здесь?

Она стояла, не двигаясь. В отличие от платья горожанки или облачения мико, ее одежда была темной и невзрачной, под ней едва угадывались плавные изгибы женского тела. Ишинори вдруг стало нехорошо. Он прижался спиной к дереву, не сводя с куноичи взгляда.

– Сэй? – снова позвал он. – Чего ты хочешь?

Первой мыслью было, что она решила-таки выполнить задание Фудзимикё, но Сэй повернулась боком и посмотрела куда-то назад. Ишинори не успел заметить, когда ее вид изменился, но вот она уже одета в странную одежду: синие штаны из грубой ткани и такую же куртку. Джинсовку, понял Ишинори. На Сэй джинсы и джинсовка, и у Ишинори были такие же – мать достала их для него, и все ребята завидовали.

Ишинори коснулся виска похолодевшими пальцами. В голове будто образовалась дыра, и сквозь нее потекли воспоминания о вещах, которые не должны быть ему знакомы. Сэй менялась и менялась, будто пыталась показать то, что он сам видеть отказывался. Другие времена. Другие люди. Другие жизни. То, что было, что будет, что может быть. Ишинори спрятал лицо в ладонях, а когда отнял их, Сэй стояла так близко, что он мог почувствовать ее дыхание, но его не было. Ее кожа начала темнеть, обугливаться, пока на щеках не появились прожженные до кости раны, и из них повалил дым. Ишинори был словно околдован, не мог пошевелиться, пока глаза куноичи белели, волосы, брови и ресницы скручивались от внутреннего жара. Она вся потрескалась, как старая кукла, и трещины полыхали красным. Ишинори было горячо от ее близости и вместе с тем безумно, смертельно холодно.

– Чего ты хочешь? – шепотом спросил он. – Кто… что ты?

Едва вопрос отзвучал, как черты Сэй снова неуловимо изменились. Миг – и к нему почти прижимался, обдавая жаром тлеющей плоти… Хаято. Его глаза пылали внутренним огнем, отчего знакомое до каждой черточки лицо превратилось в маску демона. Но это все равно был Хаято, Ишинори и хотел бы усомниться, да не получалось. Он не плакал с раннего детства, из него выбили эту способность вместе со всем, что делало его обычным ребенком, однако щеки защипало, а язык нервно слизнул с губ соленый вкус.

– Ты виноват, – произнес Хаято (нет! Это не он!) глухо и низко. Сказал что прорычал. – Это все твоя вина.

Несложно было припомнить все свои грехи, но Ишинори смотрел на сеточку багровых трещин на лице перед собой и отметал их один за другим. Не то, все не то! В чем он виноват? Что заставляло его видеть этот кошмар наяву?

Ишинори хотел прижать ладони к распадающейся пеплом коже друга, унять смертельный жар, только бы руки подчинились. А они, как и все тело, оставались тяжелы и неподвижны, и лишь шершавость коры за спиной напоминала о том, что Ишинори все еще жив, все еще тут и это не один из его снов, из-за которых он стал спать хуже обычного.

– Ты убил их, – прозвучало в тишине, и тело Хаято вспыхнуло факелом и разлетелось искрами и пеплом за миг до того, как Ишинори смог-таки протянуть к нему руки. На дрожащие ладони осели черные хлопья, укололи быстро затухающим жаром. Остался только горько-сладкий запах, с которым все, что было Ишинори дорого, обратилось в прах.

И он закричал.

Крик лился из него, пока не превратился в хрип, пока не начал выворачивать наизнанку. Хмурый осенний лес принял его без остатка, впитал в мшистые стволы, вобрал в холодную землю, растворил в своей тишине. Ишинори оглох и ослеп, лесной сор впился ему в колени и ладони и ловил крупные капли, теплым дождем полившиеся из широко распахнутых глаз. Дыра, образовавшаяся в груди, истекала кровью, болью и черным дымом. Ишинори уже не кричал, но вопли продолжали раздаваться в его голове, многоголосые, отчаянные. Сколько бы он ни зажимал уши, их было не заглушить, потому что Ишинори знал – их не существует здесь и сейчас, они догнали его много жизней и смертей спустя. Докричались до спящей памяти и обрушились, как тот камнепад в ущелье. Только раны на теле не причиняли таких страданий, как раны в душе. Ишинори умывался слезами – кровью своей души, и мечтал только о том, чтобы умереть.

В свой сто первый раз…