Лучше пороть, чем быть поротым.
Литвинас был в дикой панике, это ясно. В такой, что плюнул на всегдашнюю свою осторожность, на въевшийся страх перед тюрьмой, — и готов на всё, даже на пару криминальных трупов в собственном доме, лишь бы избавиться от пришельцев.
Но я не спешил начать пальбу. Начав её, остановиться трудно… Хотелось понять обстановку. С чем и с кем довелось столкнуться? Если Литвинас кому-то что-то не то отрезал или пришил, это один расклад. Если же сладкая парочка явилась по мою душу, то… То почему вдвоём? Конечно, в «пежо» могло оставаться подкрепление — человека два, много три. Словно сутенёра пришли брать, тьфу…
Возможно, всё-таки недовольные клиенты доктора. Или довольные — есть на свете неблагодарные граждане, имеющие обыкновение устранять врачей, видевших их лицо и до, и после пластической операции.
Сомнений не вызывало одно: против собаки пришельцы применили ультразвук — сразу, с порога. А эскулапу, скорее всего, продемонстрировали нечто стреляющее или колюще-режущее, напугав до полусмерти.
Осторожно сместившись, я посмотрел на большое зеркало, висевшее на лестничной площадке. Увидел: доктор и его гости по-прежнему остаются неподалёку от входной двери; в руке у одного визитёра — у того, что в костюме — и в самом деле пистолет, направленный на Литвинаса. У другого, что предпочитал более свободный стиль в одежде, — небольшой прибор загадочного назначения. Не иначе как именно с его помощью нейтрализовали Блонди.
Но отчего они замешкались? Ждут-таки подмогу из машины?
Угадал… Массивная входная дверь вновь распахнулась, и…
О, какой сюрприз! Какая долгожданная встреча!
…и на пороге возник мистер Пастушенко собственной персоной.
План действий сложился мгновенно. Первая пуля — в голову костюмоносцу, нечего размахивать тут оружием. Вторая — обладателю замшевой курточки. Третья — старине Пастушенко, аккуратно, в конечность… Вы хотели стрельбы, герр эскулап? Вы хотели трупов? У нас таки есть, что вам предложить!
Первый пункт плана я успел выполнить. Но только его… А затем понял, отчего Пастушенко заявился сюда всего лишь с двумя подручными. И, как это часто случается с пониманием многих важных вещей, — понял слишком поздно.
Прибор в руке «замшевого» оказался не генератором ультразвука. Вернее, не одним лишь генератором. Но заодно и импульсным парализатором — какой-то неизвестной мне модели, повышенной мощности и радиуса действия.
Я смотрел на свою застывшую руку с «горчичником», казалось, целую вечность, — безуспешно пытаясь шевельнуть хотя бы пальцем, лежащим на спусковом крючке. А потом вечность неожиданно кончилась, и пластиковый псевдопаркет доктора Литвинаса полетел навстречу моему лицу.
Рот доктора был приоткрыт, из угла его ползла, пересекая щёку, густая и вязкая капля крови, а в глазах Литвинаса застыло бесконечное удивление. Словно он никак не мог взять в толк: да как же это меня, такого изворотливого и хитрого, да ещё обладающего таким мужественным лицом, физиономией настоящего мачо, — взяли и так вот запросто пристрелили?
А вот так и пристрелили. Не задумываясь. Точно так же пристрелят и меня, причём очень скоро.
Пастушенко и замшевого господина я не видел — не позаботились они положить меня на полу, рядом с доктором, так, чтобы угодить в моё поле зрения. А голову повернуть я не мог, мускулы шеи не отошли от парализующего шока.
Очень скоро отойдут, через минуту, максимум две, — но, увы, к тому времени нужда в них пропадёт. Трупам не положено вертеть головой и вообще пользоваться мышечной тканью. Трупы должны лежать и тихо-мирно разлагаться.
Вообще-то целиком и полностью в режиме «А» импульсник мышцы не парализует, иначе бы не стал он так популярен среди государственных служб и несознательных частных граждан, специализирующихся на захвате людей. Сердце и лёгкие у меня функционировали исправно, и вполне работоспособными остались веки — мог, при желании, смотреть на труп Литвинаса, а мог и не смотреть. Хоть какая-то степень свободы…
Губы и кончик языка тоже оставались относительно свободными — откликались на команды мозга, но вяло и неохотно. И тем не менее я упрямо шевелил губами, словно собирался вставить свою реплику в разговор Пастушенко и замшевого.
Разговор, надо сказать, того стоил, ибо напрямую касался моей персоны.
— Пристрели его, — и в багажник, — скомандовал Пастушенко.
— Чего ради тачку марать?! — возмутился замшевый.
Эх, так бы вот встал и с благодарностью пожал ему руку! Правильно, ну зачем пачкать багажник? Куда проще погрузить пленника туда живым, связанным. И машина останется чистой, и у меня кое-какие шансы появятся.
— Предъявим Стережному, — объяснил Паша. — Он сказал, что без доказательств не поверит. Один раз, дескать, уже отрапортовали, — а клиент жив-здоров.
— Ну и что? Зачем столько мяса тащить? Хватит и головы. В пакет положу, не натечёт.
— Не надо, всё-таки… — неуверенно начал Пастушенко и не договорил.
Что, Паша, ностальгия замучила? Вспомнил былые курсантские годы? Ты меня растрогал… Что же, если появится возможность убить из вас кого-то одного, это будешь не ты. Ну а если двоих… уж извини, но жизнь — суровая штука.
— Ничего, ничего, — гнул своё замшевый. — Я ему за Гриньку живому башку отчекрыжу! Тот хоть и баклан был, но сработались за два года, пока ещё нового натаскаю…
— Как знаешь, — сдался Пастушенко.
— Слышишь, сука? — обратился замшевый ко мне.
И небрежно, ногой, повернул моё неподвижное тело. Теперь я лежал не на боку, на спине.
Замшевый нагнулся, всматриваясь мне в лицо. И подробно изложил дальнейшую программу нашего общения:
— Сейчас найду пилу какую-нибудь у клистирной трубки — и голову отпилю. Тебе. Медленно. Понял?
Губы мои беззвучно шевелились, и замшевый садист расхохотался, уверенный, что я пытаюсь возразить против его намерений. Он ещё хохотал, когда изо рта у меня показалась крохотная, три сантиметра длиной, пластиковая трубочка. Обрезок самой обычной соломинки для коктейля.
Я резко выдохнул — через трубочку. Хохот мгновенно смолк. По телу замшевого пробежала судорога, он начал клониться ко мне, всё ниже и ниже. Зарядом для моей соломинки служил крохотный прозрачный шарик — точно такой же, как в зажигалке, использованной на заросшем борщевиком поле.
Именно за этот коронный трюк, за это ноу-хау меня и прозвали Гюрзой — хотя, вроде бы, плеваться ядом имеют обыкновение не гюрзы, а кобры. Но придумавшие прозвище ребята из ДОН были не сильны в ботанике.
— Ты что? — встревоженно спросил Пастушенко, ничего не увидевший и не понявший.
Обхватил замшевого за плечи, распрямил. Сейчас сообразит, в чём дело, и пристрелит меня… И отчего я не имею привычку носить над десной сразу два обрезка соломинки?
Что-то серебристо сверкнуло в воздухе, и Пастушенко издал негромкий странный звук: «э-э-у-у-у…» Рука его потянулась к лицу и не смогла дотянуться, скрюченные пальцы хватались за воздух в нескольких сантиметрах от щеки…
А из глазницы у Паши торчал металлический предмет. Насколько я понимаю, рукоять самого обычного медицинского скальпеля.
Я был слеп, словно крот. И надо мне носить очки с громадными, как у Пулковского телескопа, линзами.
Как же я мог посчитать её некрасивой?! Она была прекрасна. Прекрасна, как богиня мести, — обнажённая, с растрёпанной причёской «взрыв на прядильно-ниточной фабрике». В правой руке спасительница сжимала некий медицинский инструмент — то ли хирургическое долото, то ли распатор. В левой — ещё несколько инструментов, изначально предназначенных спасать, но не отнимать жизни.
Богиня. Богиня Диана со своими дротиками. Или дротики были у кого-то другого? Неважно. Она была прекрасна, и я вполне мог исправить первоначальное упущение и влюбиться, — но мешало одно обстоятельство: богиня пристально меня разглядывала. В божественном её взоре явственно читалось сомнение: не стоит ли присоединить к трупам, живописно раскиданным в холле, и моё бездыханное тело?
Никаких возможностей воспрепятствовать такому повороту событий у меня не было. Мышцы постепенно возвращались в рабочую форму, но слишком медленно. А как спасительница умеет метать острые медицинские предметы, мог бы засвидетельствовать Пастушенко, — на Страшном суде или спиритическом сеансе, разумеется.
— Кто такой? — спросила богиня.
Излагать какую-либо из многочисленных легенд не имело смысла. Я вспомнил про шрамчик, обнаруженный покойным Литвинасом на бедре богини, и ответил чистую правду:
— Майор Владислав Дашкевич, УСБ ФСР. Последний год — майор запаса.
Богиня наморщила лоб, словно припоминая что-то, и неуверенно спросила:
— Гюрза?
— Гюрза, — подтвердил я.
Вот она, слава…
А затем девушка сделала странную вещь: попыталась прикрыть руками свои божественные прелести. Странную, ибо до сих пор нагота не смущала её ни в малейшей степени. Да и в самом-то деле, зачем стесняться людей, которых успешно превращаешь в покойников?
Она стремительно шагнула к окну, рванула вниз штору. И дальнейший разговор вела, облачившись в некое подобие индийского сари.
— Слышала о тебе от Циклопа, — пояснила девушка.
Циклоп… Чистильщик, работавший с нами в Крайне… Тесен мир.
— А я — Стружка, — представилась богиня совсем не божественным именем.
— Тоже из донских? — уточнил я, пытаясь сесть. Удалось.
Она помотала головой:
— Вторая спецбригада. Услышал — и забудь.
Вот даже как… «Услышал и забудь», — ритуальная присказка, которой завершались между своими все упоминания этого подразделения, вроде как и отсутствующего в разветвлённой правоохранительной системе Российской Федерации. По крайней мере, все бойцы СБ-2 нигде в кадрах не значатся. Жёлтая пресса, правда, упорно муссирует тему их существования, и столь же упорно именует «эскадроном смерти».
Так это они пасли меня на Северном проспекте?! Непонятно… Последовавшие слова Стружки ясности не добавили:
— Ну и зачем же, Гюрза, ты нам засаду на фининспектора изгадил? Сам пристрелить хотел?
К стыду своему, я и понятия не имел, кто такой фининспектор. И вообще был уверен: засада на меня, и ни на кого иного.
Богиня по прозвищу Стружка объяснила в ответ на моё выраженное вслух удивление: фининспектор — вернее, Фининспектор, — псевдоним, полученный гражданином в костюме и галстуке, чьи мозги столь неаппетитно раскинулись сейчас по полу. Прозвали его так неспроста, а за манеру ходить в гости: с порога заявлял, будто он инспектор финансово-контрольной службы, и тут же пускал в ход парализатор. Живых свидетелей обычно не оставалось, но пару раз охранная аппаратура зафиксировала подробности визита.
Ещё пара вопросов-ответов, и картина относительно прояснилась: СБ-2 пасла своего финансового деятеля, понятия не имея ни обо мне, ни о Пастушенко. Локализовали местонахождение — ту самую, мной арендованную квартиру на Северном, готовились брать… Но тут майор Гюрза выскочил, как чёртик из коробочки, — вернее, как чёртик из старой «тойоты». И Фининспектору удалось благополучно ускользнуть.
Понятно… То-то мне и показалось, что засада выставлена не на профессионала. А ребята действовали достаточно грамотно, просто их действия были направлены на того, кто внутри квартиры…
За охотником тоже охотились, а я врагов своего врага не признал за друзей… Случаются и такие накладки.
Несколькими фразами я пояснил, как выглядела ситуация с моей стороны, о многом умолчав, естественно. И спросил, кивнув на замшевого:
— А этот кто?
Судя по их разговору с Пастушенко, именно замшевый был главарём, а Фининспектор — на подтанцовке.
— Не знаю, — ответила Стружка, исследуя карманы мертвеца.
Я увидел извлечённую из недр замшевой куртки отвёртку — самую обычную, дешёвую, с чёрной пластмассовой рукоятью. И понял, кто прикончил квартирного махинатора, на досуге увлекающегося рыбалкой.
— Без документов шлялся, — констатировала Стружка, закончив осмотр. — По ориентировкам вроде не проходил такой. Чем ты его приласкал? Твёрдый уже, как чурка деревянная.
— Курарин.
— А-а-а… Надо бы и мне такую клёвую штучку заиметь. Хотя отпадно со стороны смотрелось: ну прямо как пацан на уроке, — из трубочки, бумагой жёваной…
И эта убившая на моих глазах человека девушка рассмеялась совершенно по-детски, рассмеялась от воспоминания о только что совершённом мною убийстве. Рассмеялась и разом помолодела лет на пять-семь…
Я смотрел на её растрёпанные волосы, на постоянно сползающее «сари», и думал, что она всё-таки и в самом деле красивая… Но страшненькой какой-то красотой.
Центр приусадебного участка занимал искусственный водоём, облицованный болотным туфом, и своей живописной асимметричной формой немного напоминавший гигантскую запятую. Над круглой и широкой частью водоёма возвышалась горка, сложенная из того же поросшего мхом туфа, — по ней сбегали струи воды, падая с одних ноздреватых глыб на другие; этакий мини-водопадик, красиво. Узкий «хвостик запятой» замысловато изгибался по участку, словно крохотная речка, впадающая в озерцо, и в паре мест через «речку» были переброшены стилизованные горбатые мостики.
В водоёме плавали некрупные карпы, чуть больше ладони, и окраска их весьма отличалась от природной: разноцветная, ярко-пятнистая. Когда-то и от кого-то Стрельцов слышал, как они называются, но не вспомнил, а у Моргулиса не стал спрашивать. Возле дна держались другие рыбы, куда более крупные: судя по цилиндрическим, покрытым костяными бляшками телам и узким вытянутым рылам — стерляди, а то даже и осётры.
«Неплохо живёт господин полковник, — вынес он мысленный вердикт. — Разве что павлинов не хватает…»
Господин полковник разговор начать не спешил. Сидя в шезлонге на берегу своего водоёма, — Стрельцов рядом, в таком же, — Моргулис потягивал безалкогольный коктейль через соломинку, бросал карпам шарики гранулированного корма, — и задумчиво наблюдал, как рыбы стараются перехватить их под носом друг у друга. Осётры (или стерляди?) в этой суете не участвовали, степенно плавали на глубине.
Интересно, зачем Моргулис предложил встретиться именно здесь, в своём загородном доме? Чтобы продемонстрировать очередной пряник, после двенадцатого БМВ, — понравилось Стрельцову ездить на этой тачке, что уж греха таить… К комфорту привыкаешь быстро. Кнут сегодня утром, по большому счёту, тоже лишь показали издалека, — если бы действительно хотели устранить, послали бы кого-то посерьёзнее мальчишки-моргуна… Небольшое предупреждение: именно так всё и закончится, если… Но что «если»?! Чего именно от него добиваются люди, стоявшие за спиной полковника, Стрельцов не мог взять в толк.
Перед поездкой сюда он побеседовал наедине почти со всеми сотрудниками группы «Немезида». Пытался понять, за какую же из ниточек в запутанном клубке тянуть смертельно опасно. Понять, чтобы дёрнуть именно за неё.
Увы, разработка Моргулиса принесла наименьший результат. «Папика», наличие которого столь уверенно предположили Стрельцов и Лось, вычислить не удалось. Никто из офицеров бывшего КГБ после ангольской командировки не служил в Смоленске. И не работал там, выйдя в отставку. И никто из смоленских бизнесменов — крупных, разумеется, влиятельных региональных «баронов» — не пересекался в Африке с Мариной Моргулис.
Конечно, и сейчас в ФСР есть сотрудники, всю жизнь живущие под прикрытием дипломата, или военного, или чиновника совсем иного ведомства. Были таковые, разумеется, и в предшествующих структурах. Проверили эту линию — пустышка.
Иностранец? Богатый иностранец? Такая связь могла объяснить лишь карьеру госпожи Моргулис, никак не её сына — однако большие деньги способны творить самые разные чудеса. Но нет, никто из иностранных граждан, имевших в постсоветское время деловые интересы в Смоленске, в старые годы в Анголе не светился.
Тупик. Оставалось лишь признать: успешной карьерой Марина Моргулис была обязана лишь счастливому стечению обстоятельств. Или незаурядными деловыми качествами, унаследованными так же и её сыном. Но Стрельцов не любил признавать очевидные истины.
Последний шарик упал в воду и достался шустрой рыбине, по капризу не то природы, не то генетиков окрашенной в цвета польского флага. Моргулис с хрустом смял пустую упаковку и начал разговор. Бабахнул сразу, без подготовки, без вступительных рассусоливаний:
— Сегодня я подал заявление об отставке в совет директоров КРТ. Завтра аналогичный рапорт поступит в Управление кадров ФСР. Насколько я понимаю, его утверждение — после решения директоров — пустая формальность?
— Формальность… — кивнул Стрельцов несколько растерянно, такого он не ожидал. — По-моему, никто из ваших коллег, уйдя из корпораций, на службе в ФСР не остался.
Причины такой закономерности он называть не стал. И без того понятно: на полковничий оклад водоём со стерлядями (или с осетрами?) не заведёшь…
— Что случилось? — спросил Стрельцов напрямую.
— Ничего не случилось… — медленно произнёс Моргулис. — Пока что не случилось… Но случится. Обязательно. И я чувствую, что очень скоро…
Он мял и мял несчастный пакет, мял с отвратительным звуком, наверняка не замечая и не понимая, что делает, — и ясно было: несмотря на спокойное лицо, нервишки у господина полковника пошаливают.
Не темни, рассказывай всё, мысленно подбодрил его Стрельцов. Не зря ж сюда позвал? Рапорты об отставках рассматривают в ФСР совсем другие люди.
И Моргулис рассказал.
Как выяснилось, полковник-рыбовод ещё несколько лет назад додумался до мысли, осенившей недавно Стрельцова и Лося: стремительный взлёт его карьеры происходит не сам по себе, и не благодаря матери, — никаких тесных связей с высокопоставленными чинами силовых структур у Марины Моргулис не было.
По молодости, конечно, казалось: всего достиг сам, своим умом и талантом. С годами насмотрелся, как оно бывает, какие тайные пружины двигают карьеры в большом бизнесе; не сомневался, что и в ФСР дело обстоит схожим образом.
(У нас и за дело звёзды на погоны получают, хотел возразить Стрельцов, но не стал.)
Стояла, стояла какая-то незримая, но могущественная сила за поворотами жизненной стези Станислава Моргулиса. То он получал предложение, от которого невозможно отказаться, — получал всякой логике вопреки, в обход людей, более достойных, либо имевших очевидную и сильную поддержку. То — не часто, в паре случаев — служебные проколы заканчивались ничем, спускались на тормозах. Причём не просто мелкие оплошности, за промашки подобного уровня другие навсегда расставались с бизнес-элитой.
С годами такая ситуация тревожила Моргулиса всё больше и больше. Не бывает бесплатных пирожных… Но никто не спешил прийти и потребовать плату, и полковник резонно опасался, что проценты по долгам станут вовсе уж запредельными…
Предчувствия его не обманули. Вот он сидит в обнимку со своим преизрядным куском бесплатного сыра, а мышеловка захлопнулась, совсем недавно. И нет, нет выхода…
— Кто пришёл и что потребовал? — спросил Стрельцов без малейшего сочувствия. Ишь, развёл тут сопли в сиропе, сирота казанская…
— Не скажу, — отрезал Моргулис. — Я сейчас между двумя жерновами. Если считать ФСР — между тремя. Единственный шанс — уйти самому и молчать. Мёртво молчать.
Он много лет старательно лепил из себя крутого, подумал Стрельцов. Эта его пулевая стрельба, дайвинг, чёрный пояс… Лепил, лепил, а как дошло до дела, до серьёзного дела, где ставкой жизнь — не чужая, своя, такая благоустроенная — сломался. Задрожал коленками, белокурая бестия… Ну что же, каждый сам выбирает свой путь. Кто-то водоём с осетрами, а кто-то… Стрельцов не слишком-то благовоспитанно сплюнул в воду, пара рыб тут же бросилась к плевку, приняв за корм.
— Не хочешь — не говори, — сказал капитан полковнику, демонстративно переходя на «ты». Не заслужил другого обращения засранец, наложивший полные штаны.
— Сами разберёмся, не маленькие, — продолжал Стрельцов. — И так ясно: вся возня вокруг «Наших звёзд». И что потребовали, тоже ясно: дать кроту, что сидит в КРТ давно, может, с самого основания, сделать своё дело. Он сейчас зашевелился, активизировался, — и стал уязвим. И надо его не трогать, а может даже и помочь… Угадал?
Моргулис приподнял и опустил плечи, и синхронно приподнялись и опустились брови на полковничьем лице: дескать, это ты сказал.
— Никак не могу прокомментировать ваши догадки.
Стрельцов заставил себя отвести взгляд от рук, по-прежнему мнущих пакет… Вернее, мяла теперь одна рука, а другая быстро выводила какие-то буквы коротеньким восковым мелком. Буквы сложились в имя, напоминающее прозвище.
Камера с мощным объективом? Направленный микрофон? То и другое разом? Ладно, господин полковник, можно считать, что от третьего жернова ты избавился. Но первые два — твоя личная проблема.
— Где семья? — спросил Стрельцов, только сейчас сообразив: никого здесь нет, полковник один в громадном доме, хотя жена у него домохозяйка, а девчонкам уже пора бы вернуться с учёбы. И прислуги нет, хотя должна быть — но Моргулис сам встретил у ворот, сам проводил в дом, а затем сюда.
— Они далеко. Отыскать, конечно, можно, но…
Но ты надеешься, что никто не станет заморачиваться, коли уж ты такой молчаливый, — мысленно закончил фразу Стрельцов. И высказал предположение, в реальность которого сам не верил:
— В Смоленске, наверное?
Моргулис повторил свою манипуляцию бровями и плечами.
— Бывал я там когда-то, — соврал Стрельцов, словно бы ностальгируя. — Красивый город, и девушки красивые.
Полковник подыграл:
— Да уж… Помню, в молодости приезжал на каникулы, — ух и отрывался по студенческим общагам: педагогини, медички, журналистки… В Оксфорде-то не забалуешь.
— И куда всё ушло? — вздохнул Стрельцов.
— Уж и не знаю… — ответно вздохнул Моргулис.
В переводе на нормальный язык их обмен репликами прозвучал бы так: «Илона Модзалевич была в игре?» — «Да» — «Кто её убрал?» — «Не знаю…»
…Полковник проводил его до машины, и, когда Стрельцов уже уселся за руль и завёл двигатель, нагнулся к опущенному стеклу:
— Знаете, что сказала моя мать за десять минут до смерти? Она умирала у меня на руках, но после первого инсульта часто говорила странные вещи, я многое пропускал мимо ушей…
— И что же она сказала? — Стрельцов понял, что сейчас под видом последних слов умирающей прозвучит нечто важное, и притопил педаль газа — пусть направленный микрофон запишет лишь шум работающего без нагрузки двигателя.
Моргулис произнёс три слова.
— Хм… — сказал Стрельцов и тронул БМВ с места. Похоже, он перемудрил, а полковник и в самом деле процитировал покойную Марину…
«Карпы коа, — наконец вспомнил он название рыб, выруливая на шоссе. — Скучно им, наверное, жить у Моргулиса…»
Барби появилась в медицинском блоке неожиданно, в последнее время она гораздо меньше времени проводила с Игорем, но наведывалась регулярно, пять раз в сутки, в определённое время.
Появилась и застала врасплох — он как раз покинул изолятор и обосновался в операционной, с любопытством изучая медицинскую аппаратуру — эта часть оборудования «Немезиды» ему знакома не была. Удивлялся отсутствию операционного стола — главной, по скромному разумению Игоря, детали в подобном помещении. Здоровенный, со множеством ламп, светильник наверху висит, — а стола под ним нет как нет. Понятное дело, мало-мальски серьёзных операций от них не ожидали, но даже самую простенькую — прокол абсцесса, например — не стоит проводить, когда пациент лежит на полу, а хирург стоит над ним на коленках. Значит, стол есть, просто убран, чтобы не загромождать небольшой отсек… Игорь так и не понял, откуда тот при нужде выкатится или выдвинется.
А сейчас он рассматривал прибор, именуемый, как выяснилось из надписи на шильдике, диатермокоагулятором высокочастотным хирургическим. По внешнему виду судить о назначении прибора было трудно — диатермокоагулирует, надо полагать, а вот что такое, едва ли знает даже Барби…
И тут она, легка на помине, заявилась в медицинский блок.
Ожидаемый взрыв возмущения не грянул, Барби словно бы и не заметила нарушения режима: кивнула машинально головой, нырнула в изолятор с каким-то свёртком в руках, тут же выплыла обратно, — уже без свёртка.
И только сейчас обнаружила, что больной занимается делами, явно противоречащими статусу пациента.
— А ты что тут делаешь? Марш на место!
— В чём проблема? Главврач идёт с обходом?
— Шутки шутишь… Значит, поправился. После обеда проведу комплексную диагностику.
— И на выписку?
— Может быть… Не спеши, до обеда ещё дожить надо. Таблетки все вечером принял?
— Так точно, госпожа доктор! — отрапортовал Игорь, от души надеясь, что Барби не догадается провести сейчас немудрёную процедуру измерения температуры.
Что у него сильный жар, Игорь чувствовал без всяких термометров. Без сомнения, среди отправившихся в утилизатор капсул была и жаропонижающая, — но поди, отличи её от прочих…
— Ну ладно, ты ложись, не разгуливай тут… — с этим напутствием Барби выплыла из медблока.
Игорь и в самом деле отправился в изолятор, силы прибывали на глазах, но уставал он всё-таки быстро. Заблокировал дверь — в штатном режиме запиралась она только снаружи, пришлось на скорую руку смастерить простейшее приспособление, действовавшее на манер швабры, засунутой в ручку двери, — примитив, но спалось с ним куда спокойнее.
Стоило бы сделать такое же и для люка, ведущего в медблок. Но теперь уже смысла нет, Игорь чувствовал, что самое большее через сутки наберётся сил достаточно, чтобы покинуть опостылевшую клетку. И плевать на возражения Барби; может, ей за счастье тут кого-нибудь лечить, может, воображает себя настоящим доктором…
С этими мыслями он медленно погружался в дремоту, но окончательно не уснул: вроде как услышал негромкий стук в переборку. Открыл глаза, полежал, не понимая — наяву или же в наползавшем сне прозвучал этот звук. Стук повторился.
И кто бы это мог быть? Посетителей Барби не пускала к Игорю категорически, самым простым способом: никому не сообщала код, блокирующий люк медотсека. Однако же кто-то туда вошёл и теперь желает попасть в изолятор. Не Барби, та в последнее время пользуется особым условным стуком…
Игорь приблизился к люку, нажал кнопку переговорного устройства. И произнёс сакраментальную фразу:
— Кто там?
Глупо делать вид, что его здесь нет. Если личность визитёра не покажется стопроцентно безопасной, можно попросту не отпирать.
— Я, Константин! Отопри!
Голос действительно его, чуть искажённый динамиком. В общем, стоило ожидать, кто окажется первым посетителем… Именно Орлову должна была Барби доверить код от медблока, учитывая рассказ Игоря, поведанный не то под действием препаратов, не то травматической логореи…
— Ты один?
— Один, один, отпирай!
Игорь вынул свою «швабру», крутанул штурвальчик люка.
— Где она? — спросил Константин, едва оказался в изоляторе. Тон был резкий, неприязненный.
— Кто «она»? Барби? Тебе видней, я тут си…
— При чём тут Барби?! — перебил Орлов на полуслове, он уже почти кричал. — Камера где, которую ты попросил её принести? Нашёл кому довериться, идиот… Тут же разболтала на всю кают-компанию. Ты хоть понимаешь, что сделал?! У куколки-то мозгов не хватит, чтобы раскумекать, что к чему, но есть у нас и кое-кто поумнее… Догадываешься, кто? Или объяснить?
Судя по издёвке, звучавшей в последнем вопросе, был он риторическим. Но Игорь и в самом деле не отказался бы от объяснений, поскольку ничего не понял в обвинениях Константина.
— Постой, постой… — сказал он негромко и спокойно, преднамеренно снижая накал разговора. — Давай считать, что у меня амнезия от удара по черепушке. Провал в памяти. Тёмное пятно. Начнём с начала и с подробностями: что за камера?
— Не хочешь по-хорошему… — неприязненно констатировал Орлов.
Его быстрое движение Игорь толком разглядеть не сумел; почувствовал резкую боль в заломленной руке, почувствовал, как его выволакивают из койки, а затем из медизолятора. Он взвыл, он заверещал подстреленным зайцем, и тут же смолк, — боль исчезла, Игорь понял, что куда-то летит, увидел быстро приближающийся белый шкаф (ультразвуковой стерилизатор, как он сам недавно выяснил при детальном осмотре), увидел в последний момент, не успевая избежать столкновения или хотя бы выставить вперёд руку, прикрыть голову… Успел лишь подумать, что сейчас будет больно, — и не ошибся.
— Где камера? — не отставал Константин.
Игорь повернулся, увидел — Орлов стоит в центре операционной, почти нормально стоит, почти как на Земле — но опираясь спиной о шкаф с инструментами и держась за него одной рукой. А в другой… в другой руке Константин сжимал пистолет.
Игорь заворожённо смотрел на оружие. Небольшой пистолет, и какой-то… неправильный. Похож на детскую игрушку из пластмассы, и в то же время не оставляет сомнений: настоящий, сделан, чтобы убивать… Словно дежа-вю, вспомнился кошмар с участием капитана Жмурина, очень реальный кошмар, в котором участвовало чем-то похожее оружие, — может, и сейчас всё привиделось? А он, Игорь, тихо и мирно спит в изоляторе… Он поднял руку, коснулся головы — там набухала болезненная шишка. Очень болезненная…
Не сон… Всё наяву.
— Говори! Пристрелю ведь!
Пристрелит… Как только поймёт, что Игорь и в самом деле не понимает, чего от него добиваются, — пристрелит. А если бы вдруг понял, если бы вдруг отдал эту не пойми какую камеру, — результат был бы тот же: пуля в голову. Теперь у Орлова пути назад нет.
— В Зою Космодемьянскую решил поиграть, — по-своему истолковал Константин раздумья Игоря. — В партизана на допросе. А если я тебя не сразу прикончу? Если по кусочку отрезать начну?
— Барби… — начал было Игорь, но Орлов не дал закончить:
— Куколка в душевой. Только что отправилась. А как долго она намывает свои прелести, всем известно. Хотя они того стоят… Ну так что, займёмся ампутацией без наркоза? Или сам отдашь?
— Буду кричать…
— Кричи, — разрешил Константин равнодушно. — Надрывайся. Вчера Стас Марата лупцевал, тот орал, словно его не били, а кастрировали. Так хоть бы кто нос из каюты высунул. Ты тут сидишь и не представляешь, что у нас творится.
И тут Игоря осенило. Свёрток! Свёрток, который Барби оставила в изоляторе. По размерам очень похож на переносную камеру — ту самую, которой велась съёмка места преступления. Но что за интрига вокруг неё закручена?
— По-моему, Барби — не совсем то, чем хочет казаться… — озвучил Игорь свою догадку. — Вернее, совсем не то. Она…
Орлов хохотнул издевательски:
— Хе-хе-хе… Она, наверное, галактическая шпионка с Бетельгейзе? В левой груди рация, в правой взрывчатка?
Затем резко посерьёзнел:
— Всё, время для раздумий вышло. У тебя три секунды на ответ.
Три секунды — огромный срок. Невообразимо большой, особенно если это три последние секунды твоей жизни, и ты про это знаешь. Можно успеть очень многое. Правда, мысленно, — стометровку, как ни старайся, не пробежишь, и даже неполную разборку автомата Никонова не произведёшь. Но мозг работает со скоростью, непредставимой в менее критических ситуациях…
— Ра-а-а-з!
Пистолетик поднялся в вытянутой руке, уставился крохотным чёрным зрачком в лицо Игоря, и уже не казался игрушечным — что за ерунда, вполне смертоносная машинка, просто не металлическая — пластик да керамика, есть такие, и стоят, по слухам, баснословно дорого, не каждому террористу по карману; попробовать дотянуться, выбить? — глупо, Орлов готов именно к этому, а все познания Игоря — трюки, что он видел в стереобоевичках, эффектные, но едва ли применимые в жизни… Так что же, стоять и ждать, когда прилетит керамическая пуля?..
— Два-а-а-а…
Он ведь выстрелит, непременно выстрелит, не блефует — лицо стало другим, отстранённым, ему, наверное, всё-таки не часто приходилось убивать людей вот так, спокойно глядя им в глаза; интересно, разговаривал он с Настей, держа её под прицелом? Или сразу нажал на спуск? Настя… А ведь что-то тут не сходится, ведь на самом…
Губы Орлова шевельнулись, чтобы произнести слово «Три!», Игорь понял, что паузы не будет, что выстрел грянет сразу, что Константин уже настроился на убийство…
— Там! В изоляторе! — быстро выкрикнул он. — Под койкой!
«Только не стреляй, ведь надо же проверить, ведь я мог и соврать… Ну опусти же пистолет, и забирай свою ненаглядную камеру, посмотри, как я раздавлен, как дрожат у меня губы, — какого подвоха можно ждать от такого слизняка?» — мысленно твердил Игорь, почему-то уверенный, что его заклинание подействует, что именно так Орлов и поступит. Твердил — и осторожно, бочком, приближался к диатермокоагулятору. Штучка компактная, но массивная, и, как убедился сегодня Игорь, ничем, кроме ножек-присосок, не крепится к подставке.
Константин не выстрелил. Но и не полез под койку. Дёрнул стволом в сторону изолятора:
— Доставай!
Игорь двинулся туда медленно-медленно. Отсрочка получена, но как её использовать — непонятно. Про койку он сболтнул сгоряча, первое, что пришло в голову. Хотя, не исключено, камера там — не так много мест в крохотном изоляторе, где можно её спрятать.
Он вплыл внутрь, лихорадочно пытаясь просчитать хоть какой-то план действий. Запереться — ничего иного в голову не приходило. Но Орлов тоже понимал, в чём единственный шанс Игоря, — и держался настороже. Двигался сзади, сохраняя дистанцию, а потом завис у входа в изолятор, опершись о люк, открывался тот наружу…
Свёрток действительно парил там, над самым полом, возле решётчатого отверстия пылесборника. Игорь дотянулся до него кончиками пальцев, потянул к себе — чувствуя, что тянет собственную смерть.
— Ну вот, — удовлетворённо сказал Константин, — а то: что за камера, какая камера…
«Сейчас выстрелит, — понял Игорь, — резонов медлить у него нет». И всё-таки он выдвигался из-под койки с микроскопической надеждой: вдруг пронесёт? Вдруг у Орлова есть ещё какие-то планы в отношении Игоря?
Раздался звук, значения которого он не понял, да и не вдумывался… А затем грохнул выстрел.
Человек, чьё имя было написано неровными буквами на смятом пакете из-под рыбьего корма, проснулся поздно, он всегда просыпался так, — когда у многих встающих по будильнику граждан рабочий день уже близился к концу.
Проснулся, и потянулся сладко-сладко, и повалялся несколько минут в блаженной истоме, окончательно переходя из мира грёз в суровую реальность. Впрочем, его личная, персональная реальность была не такая уж и суровая — человек любил и умел жить в комфорте.
Потом он вспомнил, что день сегодня непростой, особый, — и резко сел на кровати. Да уж, всем дням день, давненько не взрывались такие бомбы в виртуальном медийном пространстве…
Человек с сожалением посмотрел на существо, делившее с ним роскошное, прямо-таки королевское ложе. Существо свернулось калачиком, разметав по подушке шелковистые локоны и выставив из-под одеяла соблазнительную упругую попку. Человек вздохнул, утреннего продолжения ночных игр не получится, времени слишком мало (естественно, ночь и утро в его разумении несколько отличались от общепринятых).
Ладно, малыш, поспи, заслужил… Умненький мальчик, хорошо понимает, что только на амбразуру бросаются грудью, но если хочешь стать ТВ-звездой, вперёд стоит выставлять другую часть тела. Спи, звездёныш…
Человек поднялся, накинул халат, босиком пошлёпал в ванную, пол с электроподогревом щекотал ступни приятным теплом.
Звали человека Георгием Ниязовичем Измайловым, но иногда он не чинясь — лишь для высших и равных — откликался и на Жоржа. А в ещё более узком, интимном кругу был известен как Жожо.
Свет в ванной зажёгся автоматически, и сама собой включалась музыка — заунывная вариация на тему эллингтоновского «Каравана», отчего-то именно под неё Жоржик любил подолгу разглядывать в зеркале своё лицо, прежде чем приступить к «утренним» процедурам…
Сегодня процесс не затянулся. Сегодня Жоржик увидел в зеркале то, что никак не должен был увидеть. Нет, не вулканический прыщ, внезапно выскочивший на лбу, — фигуру в камуфляже и капюшоне с прорезями, стоявшую в дверях ванной.
Камуфляжник — громадного роста, широченный в плечах — чуть склонил голову набок, и, казалось, наслаждался ретро-музыкой. Затем шагнул вперёд, и за спиной его обнаружились ещё двое, одетых схожим образом.
Жоржик не испугался. Когда в жизни достигаешь такого уровня, как он, опасаться приходится многих вещей, но незнакомцы в мимикрирующей униформе в их число не входят. Прошли времена Большой Зачистки, и маски-шоу ныне не в моде.
Он открыл рот, чтобы сказать всё, что думает о незваных гостях, врывающихся в дом лишь на том основании, что он вернулся вчера с работы сильно уставший (на самом-то деле — изрядно подшофе), и не смог с трёх попыток угодить «шевроле-принцем» в ворота подземного гаража, и оставил его на улице, ну, может быть, слегка перекрыв проезжую часть, не повод же…
Ничего сказать Жорж не успел. Из раскрывшегося рта вырвался лишь сдавленный, шипящий звук, а лучший шоумен года по версии «Глобал-ТВ» и член совета директоров КРТ согнулся пополам, вцепившись двумя руками в промежность. Упасть ему не дали, придержали за плечи.
— Сейчас расскажешь о своей работе на Ти-Ви-Кей, — рокотал где-то над ним густой бас, спокойный, даже равнодушный. — С подробностями, с датами, цифрами, фамилиями. Будешь молчать или врать — отрежу яйца и скормлю. Без шуток, не ты первый.
Жоржик помотал головой, давая понять, что на такие понты его не взять, что без адвоката он и слова не вымолвит.
Сейчас он уверился, что эти громилы — «эсэсовцы», люди Моргулиса, что-то пошло не так и проклятый выскочка сорвался с цепи, либо кто-то из его подчинённых решил выслужиться, действуя через голову шефа… Всё плохо, но самого страшного опасаться не стоит, и Моргулис, и его гориллы в системе, и понимают правила игры…
Он почувствовал, как его разворачивают, как задирают голову вверх, ухватив за волосы. Потом увидел быстро приближающийся край раковины — розовенький, гламурненький.
Хрясь! — слишком больно не было, по крайней мере на фоне той страшной боли, что продолжала терзать мошонку. Сводила с ума не боль, а дикая кошмарность ситуации: Жоржик смотрел на красные пятна, запятнавшие розовый фаянс, на белеющие меж них осколочки, — и не мог поверить, что это его кровь. И его зубы.
Выстрел прозвучал на удивление слабый — детские петарды и то громче взрываются в замкнутых помещениях. Ещё удивительней, что боли Игорь не почувствовал, вообще ничего не почувствовал… Орлов промахнулся? С полутора-то метров?
Удивление отчасти рассеялось, когда он услышал жёсткий голос Барби, прежние воркующие интонации сменились холодной издёвкой:
— Я польщена твоим столь высоким мнением о моём тельце, Костик. Можешь полюбоваться им напоследок.
Игорь осторожно выглянул из медизолятора. И первая его мысль была не совсем своевременная для сложившейся ситуации: «Так вот где он, операционный стол…»
Часть стены разъехалась, за ней виднелся и стол, и ещё какое-то громоздкое оборудование. И Барби. Действительно, полюбоваться было чем. Куколка успела переодеться для душа — но не в банный халат или подобное ему одеяние. Дело в том, что приём душа на «Немезиде» весьма отличался от аналогичной процедуры на Земле. Изводить в процессе каждой помывки многие литры чистой воды — непозволительная роскошь в космосе.
И на Барби красовался длинный, с головы до пят, балахон из абсолютно прозрачной плёнки. В душевой ему предстояло плотно, на манер вакуумной упаковки, облепить тело, затем превратиться под действием ультразвука в желеобразный слой, впитывающий грязь и пот…
Полюбоваться было чем, но Игорь не любовался. Он заворожённо уставился на Константина.
Орлов умирал. Едва ли его могла уязвить издёвка Барби, едва ли он вообще слышал хоть слово… Правой руки, только что сжимавшей пистолет, не было. Просто-напросто не было — ни культи, ни обрубка, лишь огромная рваная дыра в правой верхней части торса, мешанина из костей и разодранных, разлохмаченных мышц. Кровь хлестала из разорванных артерий, и собиралась в алые шары, и прилипала мерзкими кляксами к полу и переборкам.
— А-а-а… — произнёс Игорь.
— Всё в порядке, Игореша… Всё закончилось.
— Это он… он всех?.. — совладал Игорь с гортанью и связками.
— Он, гадёныш… Ты немного ошибся — Орлов действительно работал на спецслужбу, да не на ту… Взять его живым я не могла, успел бы выстрелить в тебя.
— А ты… камера…
— Всё очень просто. Глупая грудастая Барби проболталась, что ты по секрету просил отыскать и принести портативную камеру, и ни в коем случае не смотреть содержимое чипа. Якобы она, камера, той ночью работала в автоматическом режиме, в коридоре у пультовой… Дальше объяснять?
— Не надо…
И в самом деле, всё понятно… Даже чуть больше понятно, чем считает Барби…
Конвульсивные движения Орлова прекратились. Игорь перевёл взгляд с изуродованного тела на оружие, которое Барби по-прежнему сжимала в руке. Тоже пистолет, и тоже непривычного вида, но хотя бы металлический. А дуло даже на вид вдвое шире, чем у керамической игрушки Константина.
Упомянутая игрушка валялась неподалёку, вместе с кистью руки, до сих вцепившейся в рукоять. Игорь торопливо отвернулся, увидев рядом с собой это.
Барби оказалась менее брезгливой. Наклониться в невесомости трудно, и она сильным толчком подняла руки, при этом её грудь под прозрачным балахоном совершила движение, вполне способное в других обстоятельствах заставить Игоря потерять голову.
Сейчас он голову не потерял. Дождался, пока Барби опустится к полу под действием реактивного импульса, протянет руку к пистолетику…
И резко опустил ей на затылок массивный диатермокоагулятор.