Наступая на волочащиеся за ним тесёмки от кальсон, нищий схватил Александра Ивановича за руку и быстро забормотал:
— Дай миллион, дай миллион, дай миллион!
Пару десятилетий назад, при строительстве, этот первый возведённый на болотистой питерской почве небоскрёб именовали «Газпромовской Иглой», — и, как водится, ругали все, кому не лень. Уродует, дескать, исторический облик города, и прочая, и прочая, и прочая…
Позже повторилась история с Эйфелевой башней в Париже — постепенно превратившейся из железного уродца чуть ли не в символ города. «Игла» городским символом покамест не считается, но хулить её давно перестали, с гордостью показывают приезжим, как архитектурную достопримечательность.
Однако определение «газпромовская» из названия исчезла — просто «Игла». После Великой Метановой Революции нефтегазовый колосс отечественной экономики как-то очень быстро перестал быть колоссом, а затем и вообще перестал быть.
Но свято место не бывает пусто, и ныне «Игла» — огромный бизнес-центр, приютивший офисы преизрядного количества организаций: государственных, частных, коммерческих, благотворительных и прочих… И притом изрядная часть помещений выше пятидесятого этажа не занята, несмотря на вполне щадящую арендную плату, — газпромовцы в своё время явно страдали манией величия.
А сотые этажи, изначально пустующие, недостроенные и неотделанные, вообще стали излюбленным местом действия для легенд-страшилок городского фольклора. Например: где-то там, в тёмном железобетонном лабиринте, прозябает небольшое племя каннибалов — одичавшие потомки строителей «Иглы», таджиков-нелегалов, укрывшихся от насильственной депортации. Живут, и по ночам совершают рейды вниз, на обитаемые уровни, и захватывают с гастрономическими целями уборщиц и ночных охранников, а также припозднившихся секретарш и офис-менеджеров, неосторожно вышедших на запрещённый перекур в какое-нибудь укромное местечко…
Надо сказать, что в каждой шутке только доля шутки, а в основе почти любой легенды лежат подлинные факты, пусть даже искажённые до неузнаваемости. В ходе рейдов, раз в несколько лет проводимых на верхних этажах «Иглы», людоеды, естественно, не обнаруживались. Но интересные находки были: замаскированные складики чего-либо запрещённого и криминальные трупы, успевшие мумифицироваться…
Но это так, к слову, — интересующая меня контора располагалась на респектабельнейшем четвёртом этаже. Сколько стоила там аренда, оставалось только догадываться.
Я специально приехал пораньше, за пару часов до того, как начался рабочий день в большинстве офисов. Подозрений это не должно было вызвать — имелись здесь арендаторы, работающие круглосуточно. Например, брокерские конторы, поддерживающие связь со всеми мировыми биржами в режиме реального времени. Зато удалось без помех припарковать «гарпию» в то единственное место на автостоянке, что меня устраивало, — возле самой стены «Иглы».
Пришлось болтаться два часа по громадному зданию. Посидел в холле, у знаменитого фонтана (самого высокого в Европе среди расположенных в помещениях) — когда-то здесь на низеньких стеклянных столиках были расставлены пепельницы и разложены одноразовые зажигалки с эмблемой «Иглы» и телефоном арендного отдела, теперь же лежали лишь скучные бизнес-газеты… Затем перекусил в суши-баре, хотя терпеть не могу японскую кухню, — но выбирать было не из чего, ночные заведения здешнего общепита уже закрылись, дневные ещё не открывались.
Рабочее утро постепенно набирало обороты. Постоянно подъезжали машины — и на громадную стоянку под открытым небом, и на подземные паркинги. Мелкая конторская шушера маршировала дружными колоннами от метро и остановок общественного транспорта. Раздвижные двери многочисленных входов уже не сдвигались, а вращающиеся — крутились, не останавливаясь. Киты российской экономики поглощали ежеутреннюю порцию офисного планктона, чтобы вечером отрыгнуть её обратно…
Солидные люди начали прибывать позже — «блохи» одна за другой с характерным звуком опускались на посадочную площадку. Впрочем, начальственные лимузины прибывали в гораздо большем количестве, наглядно демонстрируя: аэрофобия у капитанов российского бизнеса весьма-таки распространена, по крайней мере в отношении сверхмалой авиации…
Забавно, что два дня назад моя одиссея начиналась в тот же час, и под косвенным прикрытием процесса, который сейчас довелось лицезреть. Всё идёт по кругу, и возвращается на круги своя… Почему вот только я, наматывая свои жизненные круги, сталкивался исключительно с антипатичными личностями? Рабовладельцы и рабы, менты-оборотни, прохиндей-доктор… Отморозки, живущие вне любых законов, — и отморозки, якобы следящие за их исполнением… И трупы, трупы, трупы, целая вереница окровавленных трупов за спиной…
Ладно, Гюрза, хватит философствовать. Пора делать дело.
Коридор перегораживала стена из зеркального, односторонне-прозрачного стекла. Позолоченная табличка скупо информировала, что за стеклянной стеной расположился «Интерспейс Консалтинг», — и ничего больше не сообщала. Давно замечено, что фирмы мелкие и несерьёзные стремятся впихнуть в свою вывеску как можно больше информации о себе, любимых, вплоть до лживых уверений: «Самые низкие цены!»
Люди же, способные арендовать половину площадей на элитном четвёртом этаже «Иглы», резонно полагают, что их и так все знают. А кто не знает, тому и незачем.
Двери беззвучно разъехались, и я шагнул внутрь, — от души надеясь, что покинуть «Интерспейс» придётся не ногами вперёд.
Как тут же выяснилось, лёгкость, с коей сюда попадали посетители, была обманчивой. За зеркальной стеной коридор пересекал новый барьер: металлическая стойка по пояс высотой, а над ней вновь стекло, доходящее до потолка, но уже двусторонне-прозрачное. Как я подозревал — бронестекло, способное выдержать попадание пули не самого мелкого калибра. Гранатомёт, вероятно, помог бы преодолеть сию препону, но поскольку столь полезного приспособления под рукой не оказалось, я вполне законопослушно шагнул в коридорчик, огороженный невысоким барьером из отполированных до яркого блеска металлических труб. Коридорчик тянулся вдоль стойки и заканчивался вращающимся турникетом из тех же труб, что и загородка.
Перед турникетом высилась арка металлодетектора — но неприятный звук, свидетельствующий, что я несу на себе компакт металла, способный угрожать жизням и здоровью интерспейсовцев, не прозвучал. Да и стояла эта устаревшая громадина наверняка лишь для того, чтобы отвлечь внимание от более современных и более незаметных детекторов. Но и они, современные-незаметные, промолчали…
Зато вероятность пройти фейс-контроль была невелика. Как только немудрёная компьютерная программа сравнит полученное от камеры изображение с фотографиями некоего Владислава Дашкевича, начнётся веселье…
Дело в том, что именно здесь, в «Интерспейс Консалтинг», трудился в должности вице-директора по каким-то-там-вопросам Валентин Валерьевич Стережной. Не самая распространённая фамилия, но именно так назвали Пастушенко и его замшевый приятель человека, пожелавшего лицезреть своими глазами не то мой труп, не то лишь отдельно взятую голову…
Оставалась, конечно, возможность совпадения. Стережных у нас в стране гораздо меньше, чем Ивановых, но даже в пятимиллионном Питере их обнаружилось больше десятка. Но сомнений не оставалось: он!
Дело в том, что минувшим вечером я побеседовал с дежурным секретарём редакции «Утра Петербурга»: хочу, дескать, найти Илону Модзалевич, мою знакомую… На самом-то деле я её уже нашёл — не так давно, на дне Пулковского водохранилища.
Как и ожидалось, секретарь встретила мои расспросы более чем настороженно: а кто я такой, да зачем мне нужна Модзалевич?
Ответил честно: был героем одной её корреспонденции. Показал стереоснимок: мы с Илоной на открытии второй очереди «Хеопса», улыбаемся, в руках бокалы с шампанским… Осторожно намекнул: имела место вроде как завязка романтических отношений, да отчего-то не сложилось, но сейчас хочу продолжить знакомство.
Расчёт оказался верным. Дежурный секретарь была девушкой ещё достаточно молодой, верящей в романтические отношения. Очень скоро я узнал про исчезновение Илоны, про расследование оного исчезновения…
Посочувствовал: опасное дело эти журналисткие расследования. Девушка отмела мои предположения: Модзалевич с уголовщиной и прочими дурнопахнущими материями никогда не связывалась, вела в «Утре» исключительно научную тему, и последнее её задание — цикл из трёх статей об «Интерспейс Консалтинг».
К тому времени вице-президент «Интерспейса» уже фигурировал в моём списке на первом месте…
Круг замкнулся: Илона Модзалевич, «Хеопс», Стережной, Пастушенко… Ну и я, грешный.
…Охранниками чаще всего работают люди с внушительными кондициями, но тип, исполнявший обязанности интерспейсовского вахтёра, таковыми похвастать не мог — узкоплечий, тщедушненький. Хотя зачем ему? Сидит за пуленепробиваемым стеклом, имеет дело со всяческой электроникой, а физическими контактами с неадекватными посетителями наверняка занимаются его более габаритные коллеги.
Даже окошечка, в которое можно было бы просунуть руку и ухватить вахтёра за тощую шейку, здесь не имелось — там, где начиналась стойка и, соответственно, заканчивалось стекло, под ним катался взад-вперёд плоский металлический лоток. В него-то я и положил запаянную в пластик карточку — осторожно вытащив её из кармана, кончиками пальцев за самый краешек.
Лоток лязгнул. Документ перекочевал к тщедушному церберу.
— Куда? К кому? — осведомился цербер тоном, явственно намекавшим: до чего же вы все мне надоели…
— В седьмой отдел, к Самоварову, — брякнул я, не задумываясь.
— Ка-а-а… — сказал охранник.
Возможно, он хотел изумиться: «Какой ещё Самоваров?» Либо: «Какой ещё, к чертям, седьмой отдел?!» Но не успел. Обмяк на вращающемся стуле, начал клониться набок… Дело в том, что документ был обработан неким веществом с непроизносимым, двенадцатисложным названием. Не курарин, но тоже действует через кожу, и очень быстро.
Я потянул за невидимую нить-паутинку. Карточка выскользнула из ослабевших пальцев цербера, скользнула в лоток, он снова лязгнул, вернувшись на мою сторону. С теми же предосторожностями я убрал документ обратно и перемахнул через турникет. Приятных сновидений, мой тщедушный друг!
Теперь надо действовать быстро, очень быстро… Контрольная аппаратура не подняла тревогу, но потерявшего сознание охранника могут обнаружить в любой момент. А камера записала мой прыжок через турникет, хоть я прикрыл в тот момент лицо ладонью…
Однако стороннему наблюдателю могло показаться, что я отнюдь не спешил. Потому что направился не прямиком к господину Стережному, но в… В общем, в место, которое посещают все, и достаточно часто, но не любят упоминать эти посещения. Проще говоря — в туалет. В сортир. В ватерклозет.
Причём не в первый попавшийся, как то сделал бы гражданин, которому невзначай приспичило, но в определённый, заранее выбранный, — один из трёх туалетов, обеспечивающих естественные потребности сотрудников «Интерспейс Консалтинг» — тех, что имели честь принадлежать к мужскому полу.
Дождался, пока туалет покинет единственный, кроме меня, посетитель, — и тут же натянул поперёк дверного проёма раскрашенную диагональными полосками ленточку, посередине которой красовалась табличка на двух языках. Теперь любой страждущий, распахнув дверь, прочитает: «Закрыто! Ремонт!», — и воспользуется услугами другого аналогичного заведения.
А я приступил… не к ремонту, естественно. Открыл фрамугу — отклонялась она от вертикали всего на несколько градусов — наверное, чтобы какой-нибудь оскорблённый шефом в лучших чувствах сотрудник не вздумал совершить попытку суицида. Однако руку, изловчившись, просунуть можно, что я и сделал. Внизу, почти прямо подо мной, стояла «гарпия», но разглядеть её под этим углом было невозможно.
Вот и она, леска… Но натягивает её вовсе не рыбка… На правах рекламы: лески компании «Рос-Корморан» — незаметные и прочные — всегда помогут вам втащить через фрамугу нечто, запрещённое к вносу в «Иглу». Способ старый, проверенный — ещё когда Ирина лежала в роддоме на сохранении, получала таким образом от меня посылки. Единственное отличие — леску на фрамуге закрепила здешняя уборщица. Не безвозмездно, само собой разумеется.
Решившая подзаработать женщина считала, что в небольшом свёртке, поднятом на четвёртый этаж, будет запрещённый и жутко вредный для здоровья табак. Она ошибалась. Хотя, конечно, полезным для здоровья предмет, перекочевавший в мой карман, назвать затруднительно.
А вот теперь можно отправляться к господину Стережному за моими честно заработанными денежками.
ГП находился на рабочем месте, — как подозревал Лось, со вчерашнего дня. Выглядел Генеральный Продюсер мрачнее тучи — не той, что польёт иссохшую землю долгожданным дождиком, а той, что вот-вот разродится градом с куриное яйцо или испепеляющими молниями.
Причина такого настроения не вызывала сомнений: вчера, в вечернем выпуске новостей, в прайм-тайме, взорвалась информационная бомба. В выпуске новостей Ти-Ви-Кей, естественно.
Со ссылкой на некоего радиолюбителя (!), поймавшего панические сигналы с ДОС «Немезида», злейшие конкуренты сообщили: на шоу «Наши звёзды» не всё в порядке… Имеются, видите ли, эксцессы, не показываемые широкой публике. А проще говоря: игроки сбрендили в космосе и начали убивать друг друга!
Резонанс получился оглушительный, это вам не фотки-ню участников шоу, подпольно размещаемые в Интернете (снимки, кстати, большей частью оказывались примитивными монтажами).
Пока срочно поднятые по тревоге адвокаты КРТ торопливо сочиняли иски о клевете, диффамации и возмещении миллиардных убытков, Интернет уже завопил многоголосым фанатским воплем, телеэфир кипел: комментаторы всех каналов, люди и виртуалы, изощрялись в догадках, предположениях и предсказаниях дальнейшего развития событий.
Оно, развитие, не задержалось. Спустя час новая бомба, куда мощнее: бездоказательная клевета, говорите? Тогда на рекламный клипчик взглянуть не желаете: Настя Чистова рекламирует собственные мозги, парящие в невесомости? Откуда плёночка? А вот не скажем, имеем право не разглашать источники информации.
Потом, глубокой ночью, вроде были показаны ещё съёмки, паршивого достаточно качества, сделанные в инфрадиапазоне, но их Лось не видел.
— Что это? — тускло спросил ГП, кивнув на два предмета, выложенные на стол визитёром.
— Ключи от машины. Отчёт о проделанной работе. Дело закончено.
— Закончено… — повторил ГП тем же тусклым голосом. Задумчиво взял ключи от БМВ, вертел их так и сяк, словно видел впервые в жизни.
«Эк тебя припекло, голуба, — подумал Лось с лёгким сочувствием, — ни «бриллиантового», ни «бирюзового» не поминаешь…»
Он кивнул на чип:
— Просмотрите, любопытно.
ГП механическим движением взял чип, вставил в гнездо — и полуторачасовые излияния Жоржа Измайлова слушал и смотрел абсолютно равнодушно: ни единого комментария, ни малейшего проявления эмоций.
Погорел Жоржик на истории, старой, как мир, — смазливенький мальчик, которому оказалось не семнадцать, а пятнадцать, стереозапись постельных утех шоумена, банальный шантаж, неплохие вознаграждения за услуги, поначалу даже не наказуемые уголовно, но способные принести кому-то неплохие прибыли, а кому-то — немалые убытки… Дальше — больше, дошло и до откровенной уголовщины. По крайней мере, тот факт, что полимерно-керамический пистолет Орлову передал именно Жорж Измайлов — за три минуты до старта, чуть ли не на глазах у миллионов телезрителей — вполне можно было квалифицировать как пособничество в убийстве.
Лось ждал, что ГП потребует продолжать работу, вытащить на свет заказчиков, хозяев Жоржика, — и готовился отказать, выполняя инструкции Стрельцова. ФСР свои обязательства выполнила: вот вам убийца, вот вам пособник, а у нас не частнодетективное бюро, по найму не работаем.
Но Генеральный никаких претензий не высказал. Лишь спросил, по-прежнему вертя в руках брелок с ключами:
— Не хотите перейти в нашу службу безопасности? Вы и ваш товарищ? У нас тут освободилось несколько вакансий…
— За Стрельцова не скажу, а я — пас. Вернусь в Туркестан, дел там накопилось…
— Стоит ли? Места и люди там неспокойные… А с вашим начальством все вопросы я утрясу.
— Нет, мне там привычней как-то. Народ тут у вас… не туда ориентированный. Ни к кому спиной нельзя повернуться.
Чуть позже, размашисто шагая по коридору, Лось остановился и громко произнёс:
— Павлины, говоришь?! Х-хе…
Скользившее мимо юное создание (не то юноша, готовящийся к операции по перемене пола, не то девушка, уже прооперированная) взглянуло на него удивлённо.
Стережной держался относительно неплохо — для человека, к которому заявился живой мертвец. Мертвецу полагалось сделать своё дело, и спокойненько гнить в земле, — а он вальяжно развалился в кресле для посетителей, да ещё и требует деньги. Ни много, ни мало, — миллион.
— По-моему, о подобной сумме речь никак не шла, — сказал Валентин Валерьевич, близоруко щурясь. — Пастушенко получил для оплаты услуг исполнителя пятьсот тысяч. И отчитался, что они полностью истрачены.
Такой поворот разговора был уже большим прогрессом, поначалу господин Стережной делал вид, что слыхом не слыхивал обо мне и Пастушенко, а о «Хеопсе» знает, но только из сообщений СМИ.
Достижение предварительного консенсуса, сделавшего возможным дальнейшие переговоры, стоило вице-директору определённого ущерба, материального и морального. Очки его валялись где-то в дальнем углу кабинета. Точнее, не очки, а то, что от них осталось, — покорёженная оправа, лишившаяся стёкол. Кровь сочилась из разбитого носа, пропитала пышные ухоженные усы и стекала с них на губы… Вытирать её я запретил, руки Валентин Валерьевич держал перед собой, положив ладони на полировку стола.
— Условия изменились, — жёстко заявил я. — Пришлось сильно потратиться, бегая по вашей милости загнанным зайцем.
И начал загибать пальцы на руке, перечисляя ущерб:
— В квартиру, куда вы труп подложили, теперь не сунуться, — раз. Машины лишился, — два. Между прочим, новенький «Дерринджер», не рухлядь какая-нибудь. Костюм, опять же, в водохранилище изгадил…
Пока я разливался соловьём на тему: «Всё, что нажито непосильным трудом…», Стережной несколько раз возмущённо собирался возразить. Но едва открывал рот, тотчас же с набухших, отяжелевших усов туда попадала струйка крови, и вице-директор лишь брезгливо сплёвывал, добавляя на пол ещё одну малоэстетичную кляксу.
Но когда список понесённого мною урона приблизился к шестому пункту, Валентин Валерьевич быстро произнёс:
— Достаточно, достаточно! Вы меня убедили!
Дело в том, что пальцы на моей левой руке оказались все загнуты. А в правой я держал гранату-«лимонку».
Если не ошибаюсь, ручные гранаты, именуемые «лимонками», впервые появились на вооружении стран Антанты не то перед Первой мировой войной, не то в самом её начале. Предполагалось, что продольные и поперечные канавки, украшающие корпус, напоминающий одноимённый фрукт, помогут означенному корпусу разлетаться при взрыве на примерно одинаковые по массе и поражающей способности осколки. Тщетные надежды: подобная метода срабатывала лишь со старыми, пироксилином заряженными ручными бомбами. Бризантные же взрывчатые вещества обладали не разрывающим, но дробящим действием и ломали корпус как угодно, только лишь не по заботливо нанесённым разрезам: одни осколки получались слишком маленькие, не способные нанести серьёзные поражения, другие — слишком большие, обладающие даже избыточной энергией.
Однако, как ни странно, выпуск гранат, не оправдавших надежд, продолжался. Причин тому выдвигалось множество. Например, такая: рубчатый корпус меньше скользит в потной либо окровавленной ладони — и граната с выдернутой чекой не выпадет под ноги солдату. Или такая: бороздки помогают удобно привязывать «лимонку» при изготовлении импровизированной натяжной мины.
Прошли годы, десятилетия, даже тысячелетие сменилось на следующее. Более продвинутые страны давно отказались от «лимонок» — предпочитают делать мины на заводах, именно как мины, а не лепить в полевых условиях из ручных гранат. Гранаты же начиняют шаровидными и стреловидными поражающими элементами — причём несколькими тысячами, вместо полутора сотен осколков архаичной «лимонки»…
Лишь Россия-матушка вступила в новый век и бодро шествует по нему с никогда не подводившей старой доброй гранатой, к тому же крайне дешёвой в производстве. Несколько раз её выпуск прекращали, а затем снова возобновляли. Изготавливаются и новые модели, но параллельно с ними старушка-«лимонка» регулярно поступает в войска.
Именно эту гранату я продемонстрировал Стережному — так, чтобы хорошо было видно: предохранительная чека вынута, и лишь мой палец, прижимающий рычаг, удерживает «лимонку» от взрыва.
Естественно, у меня были возможности пронести в «Иглу» — вернее, поднять на леске — что-нибудь более современное. Но я запасся архаичной «лимонкой», благо внешний вид её знаком всем и каждому. Граната РГЧ-18, например, куда эффективнее в бою — однако несведущий человек может и не распознать оружие в шаре размером с бильярдный, не имеющем каких-либо выступающих частей.
— Валентин Валерьевич, у вас всё в порядке? — осведомился селектор.
Причём вопрос был задан не голосом сексапильной секретарши, мимо которой я ужом проскочил к вице-директору, заявив на попытки меня остановить: «Назначено!» Интересовался делами Валентина Валерьевича Стережного мужчина, говоривший уверенно, но лёгкая тревога в голосе всё же прорывалась. Надо понимать, тщедушного охранника уже обнаружили, и сообразили, что отключился он не своей волей. Возможно, уже добрались и до записи моего прыжка через турникет.
— Всё в полном порядке! — развязно сообщил я селектору. — Беседуем душевно, но по-деловому!
— Я хотел бы услышать Валентина Валерьевича, — ледяным тоном сказал мужчина.
— А у него с дикцией проблемы, — сочувственно вздохнул я. — Он, видите ли, пары зубов лишился и стесняется своей шепелявости. Кстати, милейший, чтобы не было неясностей: в руке у меня граната, без предохранительной чеки, палец на спусковом рычаге. Причём взрыватель модифицированный, никакого трёхсекундного замедления, рванёт сразу. Так что не надо тут мудрить: закачивать газ в вентиляцию, или пытаться достать меня парализатором через стену. Пока я свои проблемы не решу, разговор наш прерывать не советую.
Я сделал Стережному разрешающий жест в сторону селектора, а затем погрозил кулаком: говори, мол. Но меру знай.
— Я жив, — медленно произнёс вице-директор, шепелявость почти не слышалась. — Всё примерно так и обстоит: один человек, граната. Ведём переговоры. Возможно…
Тут я шлёпнул свободной ладонью по клавише селектора: поболтали, и хватит.
— Ну что, вернёмся к нашим баранам? Точнее, к нашему миллиону? А если уж совсем точно, то к моему миллиону.
За время недолгих селекторных переговоров Стережной успел обмозговать ситуацию. И выдвинул встречное предложение:
— Я не держу под столом чемоданчик с миллионом в мелких купюрах. Но в сейфе лежат деньги, рубли и валюта, общим счётом около ста пятидесяти тысяч евро. Вы их забираете, и можете пытаться уйти. Судя по вашей репутации и по опыту нашего знакомства, шансы есть. Именно сейчас, пока в деле участвуют лишь наши охранники. Очень скоро здесь соберётся спецназ со всего Питера, да ещё из Москвы пришлют самых лучших.
— Сто пятьдесят тысяч… — повторил я медленно, словно раздумывал. — Бедновато живёте. У графа Монте-Кристо всегда лежал в бумажнике миллион, на всякий случай, как он говаривал. Правда, не в мелких купюрах, а в чеках на предъявителя… Короче говоря: я бы взял сто пятьдесят тысяч, но мне нужен миллион. Однако не настаиваю на купюрах, нет наличности, — сделайте банковский перевод. Немедленно и прямо отсюда.
Может, мне показалось, но, по-моему, в глазах Стережного блеснула искорка. Дело смещалось с твёрдой почвы силовых акций в трясину финансовых махинаций, а уж там господин вице-директор, безусловно, считал себя куда более сильным игроком.
— Платёжное поручение на такую сумму банк не примет с одной лишь моей подписью, — сказал он. — Необходимо согласие как минимум трёх членов совета директоров.
— Верю! Эти глаза не лгут! — торжественно объявил я. — Да и чёрт с ними, со счетами «Интерспейса». Наверняка у вас есть свой секретный счетик, совету директоров неизвестный. Для мелких приватных дел: взорвать «Хеопс», например. Рептильные фонды, так сказать. Вот эту кубышку мы и поскребём.
Стережной не то всерьёз задумался, не то талантливо изобразил раздумья.
— Куда вы собираетесь сделать перевод?
— «Кредит Лионе», Санкт-Петербургский филиал.
И вот тут уже мне не показалось, в вице-директорском взоре засветилось торжество и тут же погасло. Всё понятно: перед ним сидит лох, только и умеющий скакать под пулями и крушить челюсти, — но ничего не смыслящий в солидных мужских делах.
Законопослушный «Кредит Лионе» вместо какого-нибудь «Банка-под-пальмой» на Каймановых островах! Если задействовать все рычаги влияния, то уже сегодня в банк заявятся судебные приставы и арестуют мой счёт.
— Как вы собираетесь уходить? — спросил Стережной.
— А это мой маленький секрет. Прогуляемся вместе на крышу, там и увидите. После чего мы распрощаемся, и будем жить долго и счастливо. Каждый сам по себе, естественно. Не скупитесь — разве не стоит долгая счастливая жизнь миллиона?
— Стоит, стоит… — сказал Стережной машинально. — Но я должен сделать один звонок. С «рептильным фондом», как вы его назвали, механика проще, но и здесь я не решаю единолично.
— Звоните. Но название банка-получателя не упоминать, даже намёком.
Позвонил он не со смарта, и не с одного из стационарных телефонов, украшавших обширный стол, — вытащил откуда-то из тумбы стола трубку, лишённую каких-либо устройств, позволяющих набирать номер. Нажал единственную имевшуюся на корпусе кнопку и через пару минут заговорил, не здороваясь и не называя собеседника по имени:
— Прибыл клиент из Египта… Да нет, из Е-гип-та! Да… Сам, лично… Требует оплату, причём в двойном размере…
Блефом разговор по загадочной трубке не был. Я слышал, как собеседник отвечает Стережному, но слова разобрать не мог.
После слов вице-директора о двойном размере повисла очень долгая пауза. Минута тянулась за минутой, ответа не было.
Я пододвинул руку с гранатой поближе к Стережному. Он изобразил виноватое лицо, пожал плечами: делаю, что могу, дескать. Кровотечение из носа прекратилось, но липкие, пропитанные кровью сосульки усов придавали вице-директору весьма своеобразный вид.
Наконец в трубке вновь прорезался голос далёкого собеседника.
— Да… — сказал Стережной. — Хорошо… Свяжусь немедленно…
Дал отбой и сказал уже мне:
— Всё в порядке, можно приступать.
— Ну так приступайте, — кивнул я на вице-директорский ноутбук и достал из кармана бумажку с банковскими реквизитами.
Тянулся третий час ожидания, и Стрельцов всё чаще сомневался: может быть, всё впустую? Может быть, сложившаяся сегодня ночью версия — пустышка, выстрел в никуда?
Но зачем тогда его здесь маринуют? Сделали бы удивлённое лицо и отправили восвояси…
— Кофе, господин Стрельцов? — спросил мужчина в штатском, сидевший напротив. По нему можно было проверять хронометр — точно такая же фраза прозвучала ровно час назад, минута в минуту.
— Нет, спасибо, — откликнулся Стрельцов.
Хотя на самом деле кофе хотелось зверски, поспать в минувшие сутки не довелось… Мужчина не стал настаивать, нажал кнопку, — и вскоре перед ним стояла крохотная дымящаяся чашечка.
Наверное, стоило попробовать заручиться поддержкой генерала Барсева… Маловероятно, что он поддержал бы стрельцовскую авантюру, но вдруг… Теперь уже поздно — смарт у Стрельцова вежливо, но непреклонно изъяли.
Ещё час, максимум полтора проволочки, — и всё потеряет смысл. Ультракаиновая блокада прекратит своё действие, и его, Стрельцова, скрутит в бараний рог… Прямо здесь, в комнате ожидания.
Едва он осознал эту неприятную истину, мужчина в штатском встал.
— Пойдёмте, — последовал приглашающий жест в сторону двери.
«Крохотный наушник или имплатат?» — с вялым любопытством подумал Стрельцов.
— Сейчас вам необходимо пройти личный досмотр, — сказал мужчина после того, как они прошагали недлинным коридором. — Извините, но такие у нас правила.
Стрельцов пожал плечами: правила так правила.
Под досмотром здесь понимали тщательнейший обыск. Первым делом Стрельцов лишился содержимого карманов — изъяли всё, до последней мелочи, даже какую-то скомканную квитанцию, завалившуюся за подкладку ещё в Баренцбурге.
— ЭНТ-имплантатов не носите? — поинтересовался мужчина.
— Не ношу.
— Тогда пройдите вот здесь. Неторопливо, пожалуйста, не то процедуру придётся повторить.
Он не торопился, но всё-таки процедуру повторили, и пришлось снова пройти небольшим пластиковым туннелем — воздух там попахивал озоном и раздавалось неприятное гудение. Результатом хождений стало короткое совещание и изъятие пуговицы с левого обшлага — аккуратно срезали и пообещали вернуть на обратном пути, а к нам с несанкционированной звукозаписывающей аппаратурой нельзя, такие уж правила…
Стрельцов вздохнул. Полученную в техотделе пуговицу он пришивал собственноручно, а попробуйте-ка отыскать в пустом по ночному времени управлении иголку с ниткой!
Ну и что теперь? Пригласят дантиста — а не скрывается ли под какой-нибудь пломбой ракетная установка? Или разденут догола, поставят на четвереньки и полюбопытствуют содержимым заднего прохода?
Но нет, лишившийся пуговицы Стрельцов был признан чистым и безопасным, и даже получил презент: ручку и небольшой блокнот взамен изъятой электронной записной книжки. Можете стенографировать, если хотите увековечить беседу для будущих мемуаров. Ручка, кстати, оказалась из материала, лишённого какой-либо жёсткости, её легко можно было завязать узлом — а в качестве импровизированного оружия не годилась, ни в глаз, ни в ухо не воткнёшь, как ни старайся. Продумано всё, однако…
Потом они ехали пару километров по узкой, петляющей дороге — не на машине, на двухместном электрокаре, чтобы, упаси господи, не испортить экологию здешних заповедных мест. Вокруг рощицы, перелески, ветряная мельница на холме — вроде бы даже настоящая, не голопроекция. Огромное бревенчатое строение показалось перед глазами неожиданно. Наверное, потому дорога так и петляла, чтобы создать этот эффект неожиданности: въехали на холмик — и вот он, во всей красе, громадный рубленый терем с куполами-луковками, собранный, по слухам, без единого гвоздя, прадедовскими способами. Стрельцов для интереса пытался высмотреть хоть что-то, сделанное из пластмассы, или из железобетона, или из резины, или… Короче, хоть какую-то примету того, что он не в семнадцатом веке. Так ничего и не увидел.
Зато внутри… Внутри подобного здания подсознательно ожидаешь найти тот же стиль: старые иконы и изразцовые печи, деревянную утварь и вышитые рушники… Как бы не так. Внутри терем выглядел не то как звездолёт тридцать какого-то века, не то как изображающая его голливудская декорация. Шагни через порог — и перенесёшься на пару тысячелетий вперёд…
…Хозяин терема ожидал Стрельцова в кабинете. Высокий, статный, хоть и в немалых годах. Львиная грива волос подёрнута благородной сединой. Лицо, хорошо знакомое любому, имеющему обыкновение смотреть выпуски новостей.
Словами хозяин явно не привык разбрасываться: движением брови отпустил мужчину в штатском, коротким жестом указал Стрельцову на кресло.
Сел сам, и тут же заговорил, — без каких-либо вступительных слов, даже без формального приветствия. Речь звучала не то чтобы с акцентом — с легчайшим на него намёком, словно у человека, долго жившего в России и в совершенстве знающего русский язык — но всё же первые в жизни слова произнёсшего не на нём.
— Я очень занятой человек, господин Стрельцов. И, надеюсь, ваше объяснение вот этого будет исчерпывающим, но не затянутым.
Говоря, хозяин легонько постукивал по столу стереоснимком — был на нём изображён мальчишка лет двенадцати-тринадцати. Оборотную сторону не видно, но Стрельцов знал — там несколько строк, написанных от руки. Он сам их и написал. А снимок получен в результате десятичасовой блиц-командировки Козерога и Юрика Митько в город Смоленск.
— Особенно меня интересует ваша записка. Я не читаю по-русски, но мне её перевели, и должен…
Стрельцов перебил его уверенную речь. Перебил с неким чувством глубокого удовлетворения: тебя, наверное, много лет никто не перебивал, так на вот!
— Не читаете? В самом деле? Как же вы умудрились поступить в своё время в Ленинградский университет, господин Моргулис?
Стережной нервничал всё сильнее и сильнее. Он давно уже сообразил, что на крышу «Иглы» мы с ним не поднимемся, но наверняка не понимал, чего я, собственно, выжидаю. Три с лишним часа выжидаю…
Подтверждение о зачислении денег на счёт получено, и господину вице-директору очень хотелось со мной распрощаться. Со мной и с гранатой, которую я всё чаще перекладывал из руки в руку — пальцы устали прижимать подпружиненный рычажок.
Но я медлил. Не требовал автобус до аэропорта, или вертолёт с полными баками, не выдвигал другие излюбленные террористами претензии. Сидел и ждал.
Вице-директорский кабинет был обложен плотно — мышь не проскочит, змея не проползёт. Валентин Валерьевич ничуть не льстил своей персоне, когда говорил, что спасать его прибудут специалисты и из Питера, и из Москвы.
Прибыли. Но спасать пока не спешили, такие дела с кондачка не делаются.
Трижды я выходил на связь со штабом контртеррористической операции, слушал предложения, просил время их обдумать. Но так ничего и не надумал.
На четвёртый раз из селектора прозвучал знакомый голос:
— Говорит генерал-майор Барсев, заместитель начальника Федеральной Службы Расследований. Сдавайтесь, Дашкевич. Под гарантии жизни и справедливого судебного разбирательства.
— А самолёт до Туркестана? Уже не предлагаете?
— Больше предложений не будет. Это последнее. Будет штурм.
Вид у Стережного был жалкий — бледен как смерть, губы трясутся. Не хочешь штурма, гнида финансовая?
— Ваша взяла, вяжите! — сказал я в селектор. — Только уберите из приёмной нервных граждан, чтобы не продырявили невзначай. Через десять минут я выйду первым, один и без оружия.
Стережной не верил своему счастью. И правильно, между прочим, делал.
Я надвинулся на него почти вплотную, поднял руку с гранатой — так, что «лимонка» оказалась между нашими лицами. Произнёс медленно и задумчиво:
— Детям миллиона надолго хватит… А мне — двадцать пять лет… Меньше за такие дела не светит… Если и выйду когда-то, то стариком… Двадцать пять лет… ни травы, ни моря, ничего, небо в клеточку, друзья в полосочку…
Разжал один палец, второй, третий — и теперь держал гранату двумя: указательным и большим, прижимавшим рычаг.
— Не нада-а-а-а!!! — завопил Стережной. — Не делай! Я найму адвокатов, у меня есть люди в комиссии по помилованию, я…
— Ты дешёвка, Валя… — сказал я так же задумчиво. — И я тебе не верю. Ты и миллионом-то сам не мог распорядиться… Ты пешка в большой игре. Ферзь, которому ты звонил, может, меня бы и вытащил… Но он, увы, не с нами, и не станет марать из-за тебя руки…
Я чуть-чуть ослабил хватку двух пальцев. Рычаг отошёл от корпуса «лимонки» едва заметно. Но Стережной смотрел на гранату во все глаза, и заметил.
— А-а-а-а-а… — вопил он уже без слов, на одной ноте.
— Или станет? — вслух размышлял я. — Так кому ты звонил-то?
Рычажок сдвинулся ещё на пару миллиметров. Стережной выкрикнул фамилию.
— Врёшь…
— Не вру!!! Он сможет, он вытащит! Он всё сможет, он…
Вице-директор осёкся. Рычажок щёлкнул и принял верхнее вертикальное положение. «Лимонка» упала на паркет с глухим стуком. Стережной попытался схватить её на лету — и промахнулся.
Взрыв не прозвучал. Ни сразу, ни через три секунды.
— На рынке покупал, — вздохнул я. — Похоже, учебную подсунули.
Взглянул на часы — до истечения отсрочки ещё восемь минут. Надо использовать их с толком…
Стережной открывал и закрывал рот, точно рыба, выброшенная на берег. В этот-то рыбий рот и врезался мой кулак — от души, со всей молодецкой силушки.
— Вот тебе за Илону! — сообщил я вице-директору, отлетевшему к дальней стене и медленно сползавшему по ней на пол. Но принять ему горизонтальное положение я не позволил.
— А это за Алису, хоть и была лесбиянкой! — Ещё удар, не слабее первого. — А это за Сульдина! А это за всех остальных! А это за «Хеопс», восемь лет всей страной строили!
Тут Стережной оказался-таки на полу, что существенного облегчения в его участь не внесло.
— А это от меня лично, на закуску!
Своя рубашка, как известно, ближе к телу — и, если мой личный должок не обошёлся вице-директору в пару сломанных рёбер, то я ничего не понимаю в ударах ногами.
Отперев двойные двери — на вид деревянные, на самом деле бронированные — я медленно вышел в приёмную, держа руки на затылке. Впрочем, очень скоро их заломили, и защёлкнули наручники, и натянули на голову чёрный капюшон без прорезей…
Так, в капюшоне, ничего не видя вокруг, я и шагал по коридору, ехал в лифте, спускался по лестнице… Сдёрнули его с моей головы только в салоне лимузина, быстро куда-то катившего. Причём сдёрнул лично генерал-майор Барсев, в просторечии — Барсук.
Кроме нас, в салоне сидели ещё двое — камуфляж, броники, автоматы; водитель за тонированной стеклянной перегородкой не в счёт.
— Господин генерал-майор, операция «Хеопс» завершена успешно, — доложил я. И добавил вовсе не по уставу:
— Устал, как собака… Наручники хоть снимите…