Он так и не смог найти подходящего художника. Один слëг, двое других были в отъезде, исполняя заказы, присланные загодя. Отчего-то это мучило Цзиньюаня: словно от картины зависело, понравится А-Юэ в столице или нет.

Чтобы избавиться от дурных мыслей, он решил наконец нанести визит Бай Лици, который так до сих пор и не вернулся из своей горной резиденции.

Стоял хмурый день, горы затянуло туманом, и чем выше Цзиньюань поднимался по тропам, тем холоднее и серее становилось вокруг: облако село на вершину, запуталось среди сосен, оставляя среди сырых деревьев клочки тумана. Ни зверей, ни птиц не было слышно, ни ветерка не пролетело мимо.

Так Цзиньюань и представлял себе загробный мир: обманчивое серое место, где всë якобы знакомо, но на деле – безжизненная фальшивка.

«Как Бай Лици», – подумал он, и тут же устыдился. Старший брат сказал, что в секрете советника Бая не было ничего предосудительного. Нельзя поспешно делать выводы о человеке, пока не узнаешь всей правды.

Стоило подумать о Бай Лици, как ему показалось, что в тумане слышатся далëкие отзвуки флейты.

Верно, такой же мираж, как и всё остальное.

* * *

Когда он добрался до поместья, начал накрапывать дождь, мох зазеленел между плитами дорожек, из конюшен потянуло навозом, из внутреннего двора – мокрым деревом. Идеальная погода для горячего чая: пока один слуга заботился о коне, второй уже спешил во внутренние покои с подносом.

– Господин сейчас выйдет, ваше высочество, – кланяясь, объявил он, подкладывая углей в жаровню. – В дождь ему труднее вставать с постели.

Цзиньюань взял нефритово-зелëную чашечку, вдохнул медовый аромат красного чая, глядя, как всë быстрее барабанят по листьям лотоса упругие капли. В глубине души ему хотелось, чтобы советник Бай не спешил, не нарушал своим присутствием покой в сердце, – так приятно было просто оказаться вдали от столицы, где каждая белая тряпка на углу напоминала о смерти брата. Даже унылый простор южных степей, плоских, как столешница, был бы ему сейчас отраднее. Как же давно он не видал их…

– Мой господин…

Бай Лици за то время, пока Цзиньюань его не видел, сделался совсем прозрачным, однако седины в волосах больше не было: они сияли неестественным синевато-чëрным блеском – недавно крашенные.

– Недостойный рад видеть вас в добром здравии, ваше высочество. – Он сам подлил Цзиньюаню ещë чаю. – Примите поздравления с победой и соболезнования по поводу Второго принца. Какая потеря!

– Вас ведь зовут не Бай Лици?

Рука с чайником замерла, несколько золотых капель пролилось на стол, но Бай Лици тут же овладел собой: сел, расправил рукава.

– Ваше высочество проницательны. Волею родителей недостойному досталось имя Бай Цзяжэнь.

Он говорил об этом так спокойно, будто и правда не было греха в том, что один человек выдавал себя за другого.

– Тогда кто таков Бай Лици? Почему вы прикрылись его именем?

Кажется, он ждал этого вопроса. Отпил чаю, посмотрел долгим взглядом на горы, утонувшие в серой вате тумана.

– Бай Лици… был моим старшим братом. Мы жили в деревне Дунхэ… ах, вы, пожалуй, даже не знаете о такой. Бедная, убогая рыбацкая деревушка. Наши родители смогли сколотить небольшое состояние, но для нас, детей, хотели лучшего, и все дни мы посвящали учёбе. – Он улыбнулся неожиданно тепло, устремившись куда-то в глубины памяти, в отчий дом. – Янь Хуэй, пивший лишь воду, чтобы не отвлекаться от книг, по сравнению с нами казался лентяем! И всё же… когда пришла пора ехать в столицу на экзамен, родители могли снарядить лишь одного из нас. Мы бросили жребий… Лици отправился в путь.

Он умолк.

«Умер от болезни», – вспомнил Цзиньюань, и сердце его сжалось. Он хотел было попросить перестать, но Бай Цзяжэнь как будто не видел и не слышал его.

– Бай Лици сдал экзамен с отличием. Я порой перечитываю его сочинение, и, хоть написано оно высоким стилем, мне кажется, словно мой брат говорит со мной, как раньше. – Он сглотнул, покачал головой. – Прекрасное сочинение. Он достоин был звания цзиньши.

В наступившей тишине было слышно, как дождевые капли стучат по крыше, звенят по лужам. Горы окончательно утонули в молочном тумане, будто ранние сумерки сгустились.

– Ваш брат наверняка был исключительным человеком, – вежливо сказал Цзиньюань и снова вспомнил Второго брата.

Был ли Цзиньсу исключительным человеком? Или всего лишь пьяницей, что не умеет рот держать на замке?

«Исключительный или нет, я любил его», – понял вдруг Цзиньюань, и сердце защемило.

Цзиньсу был куда старше, они никогда и не разговаривали толком, кроме того раза на лодке, но каждое воспоминание о нëм было добрым. Где бы он ни появлялся, везде начиналась суета, как на праздник: слуги бежали за мясом и вином, танцовщицы впопыхах наступали на юбки, подхватывали друг друга, смеясь. Даже матушка, считавшая смех неприличным, делала вид, что кашляет в рукав, когда Цзиньсу смешил еë.

Он ничего не делал для этого. Просто… был.

– Мой скромный брат в подмëтки не годился его высочеству Второму принцу, – откликнулся советник Бай. – Однако он был почтительным сыном и, узнав, что наши родители больны, вернулся в деревню. К несчастью, он заразился сам. Из нашей семьи… хворь пощадила лишь меня, но навеки оставила… таким.

Он закашлялся, с силой, будто пытался что-то выдавить из себя. Тайком промокнул глаза рукавом.

– В столице никто не знал о его кончине, и когда пришло письмо о том, что цзиньши Бай Лици хотят видеть при дворе… – Он вновь замешкался, отвëл глаза. – Не смею просить о вашем понимании, однако… я, ничтожный, не имел возможности показать себя нигде, кроме крошечной школы, где едва хватало учеников, хоть она была одна на две деревни. Мой брат на смертном одре умолял меня отправиться в столицу и сдать экзамен, но что мог я, не имеющий ничего, кроме огорода возле хижины и одежды на моëм слабом теле? И тут… передо мной словно распахнулись ворота в царство небожителей. Я не мог противиться искушению. И стал Бай Лици.

Он вдруг взглянул в лицо Цзиньюаня неожиданно прямо.

– Мой принц, я не знаю никого благороднее вас. Если кто и может судить и наказать меня, то лишь вы.

– Я… пожалуй, не смогу осудить вас за это.

Цзиньюань ожидал совсем другой истории: тайн, коварства, всего, на что намекал Цзиньсу… а нашëл только желание маленького человека возвыситься и обмануть судьбу.

– Старший брат знает о вашей тайне, значит, вы в его руках, – сказал он, размышляя, и слишком поздно понял, что не стоило говорить этого вслух. Но Бай Лици лишь быстро отпил из чашки и улыбнулся кротко.

– Это так. Но я не страшусь. Кем бы я стал, если б предал своего благодетеля!

Цзиньюань нахмурил брови, размышляя. Значит, Цзиньсу шëл не в том направлении. Неужели и правда у него был зуб на советника Бая?

– Старший брат не рассказывал мне о тайне вашего имени. Велел спросить вас самого, – на всякий случай сказал он.

Советник Бай кивнул.

– Я догадываюсь о том, кто вам это поведал. Покойный Второй принц.

Наверное, на лице Цзиньюаня отразилось слишком много чувств и страхов сразу, потому что советник тихо рассмеялся вдруг.

– О, ваше высочество! Как вы могли так обо мне подумать? Этот секрет не настолько важен. Тайное всегда становится явным, я давно готов был к такому исходу.

– И… вы не боитесь, что отец может приговорить вас к смерти за обман?

Новый смешок.

– Взгляните на это тело, на эту жалкую человеческую оболочку! – Бай Лици оттянул ворот нижнего халата, обнажив острые ключицы. – Мне ли бояться смерти? Она станет избавлением!

Он говорил, улыбаясь, но в глазах застыла боль.

– Не говорите так! – Цзиньюань схватил его руку, крепко сжал. – Если вам нужны лекарства, врачи, только скажите, и я…

Бай Лици нежно погладил его запястье, осторожно высвободился из хватки.

– Мой принц… этому недостойному достаточно того, что вы его навещаете. – Он помедлил, улыбнулся печально. – Вы напоминаете мне моего старшего брата. Он был таким же смелым, порывистым… был так же добр ко мне. Другим порой доставалось от него, но со мной он был неизменно ласков. Одно Небо знает почему.

Цзиньюань вновь вспомнил детство, как они с Цзиньсу мастерили кораблики по весне. Второй брат, тогда уже молодой мужчина, мог найти занятие поинтереснее – уж он-то знал толк в кутежах, – но почему-то проводил время, делая из бумаги и бамбуковых палочек лодки, фонарики и вертушки. И, кажется, был в эти мгновения по-настоящему счастлив.

– Неужели он не справился с тем делом…

– Простите?

– Я про своего брата. Цзиньсу. – Цзиньюань покраснел слегка. – Старший брат сказал, что он затаил на вас злобу из-за дела о работорговцах.

– Это правда, – легко согласился Бай Лици. Его лицо совсем посерело от усталости. – Второй принц, пусть душа его переродится в покое и благости, думал… что каждое дело можно решить с наскока, даже государственное. Нельзя винить его за такой образ мысли: он был молод и желал добиться справедливости для народа как можно скорее – воистину благородное стремление. Но, как человек, не привыкший к неудачам, он начал искать виноватых, отказываясь признать своë поражение.

– Но возможно, если бы вы со старшим братом дали ему ещë немного времени…

Бай Лици покачал головой.

– Дело слишком запуталось. Даже мы не смогли исправить случившегося: все подозреваемые словно провалились сквозь землю.

Цзиньюань задумался, разглядывая туманные горы. Чай, раскрывшись, отдавал теперь черносливом – напоминал, что после жаркого лета неизбежно приходит осень.

Старший брат с пренебрежением отзывался о Цзиньсу, не считая его достойным противником. Бай Лици тоже говорит о нëм как о неудачнике.

Но если эти двое ни при чëм, остаëтся отец…

Цзиньюань поднялся в волнении, прошëлся по комнате, якобы рассматривая корешки книг.

Нет. Всë не так, неправильно.

Это не просто борьба за власть, какой был мятеж Четвëртого брата. Здесь замешаны демоны, сам Белый Яд!

Отец в здравом уме, он не связался бы с колдуном. Старший брат и Бай Лици же…

– Скажите, советник Бай, – начал он не оборачиваясь. – Вы всегда добиваетесь того, чего хотите? Любыми средствами?

Некстати вспомнилась та проклятая ночь. Умелые пальцы, что могут заставить флейту звучать по-особому.

– Недостойный может лишь уповать на милость императора и благородных принцев, – смиренно произнëс Бай Лици. – Что же до мелких дел… особенности моей ничтожной жизни научили меня, что не схвативший вовремя кусок остаëтся голодным.

Цзиньюань был уверен, что это не метафора.

Он обернулся, окинул взглядом хрупкую фигуру, в который раз подивился, какая бледная, полупрозрачная у господина Бая кожа, под стать его имени, что писалось как «белый». Многие женщины мечтали о такой бледности, не думая, сколько пришлось бы вынести.

– Если б я только мог облегчить вашу жизнь тогда! – искренне воскликнул Цзиньюань. – Только представить, как вы терпели лишения в той ужасной деревне! Только монахи, пожалуй, могут жить в благородной бедности, мирян она развращает не меньше богатства. Иначе… ничего не случилось бы.

Бай Лици улыбнулся тепло, несколько смущëнно.

– Благодаря наследному принцу этот ничтожный ни в чëм не нуждается, не смея просить о большем. К тому же… – Улыбка сделалась лукавой. – Третий принц простил недостойного наконец. Моë сердце трепещет от радости.

Цзиньюань вздохнул.

– Пожалуй, и правда простил. За последние месяцы со мной произошло так много, что та ночь стала не более чем воспоминанием.

– Приятным, я надеюсь? – спросил Бай Лици, наливая ему ещë чаю.

Цзиньюань покраснел.

– Не забывайтесь!

Бай Лици немедленно стëр улыбку с лица, но его глаза искрились удовольствием. Будто он понял что-то тайное.

– Я слышал флейту в горах, – сказал Цзиньюань, чтобы перевести тему. – Это вы играли?

– Недостойный не назвал бы это игрой. Лишь упражнения.

– Сыграйте для меня, если вам не трудно. Мне… хочется послушать флейту своего учителя. Словно так я мог бы снова с ним поговорить.

Бай Лици взмахом руки подозвал слугу.

– Вы многих потеряли за эти месяцы, мой принц, – задумчиво сказал он, когда слуга удалился за флейтой.

– Но много и приобрëл. Я собираюсь наконец послать сватов к своей невесте.

Бай Лици вновь улыбнулся.

– Тогда я сыграю вам что-нибудь о новой весне.

Цзиньюань кивнул, надеясь, что утончëнная мелодия излечит наконец его душу.

Но не вышло.

* * *

Встреча с А-Юэ была не такой, как он себе представлял. Цзиньюань надеялся, что, не быв ни разу в таком большом городе, она с интересом будет разглядывать улицы, задавать вопросы, но она молчала, подавленная.

Небо, как назло, заволокло тучами, и Цзиньюань начал замечать все недостатки столицы: красная и зелëная краска на домах облупилась, узорные решётчатые ставни рассохлись, белые траурные флаги пожелтели, обвисли, забрызганные грязью.

Лошади месили зеленоватый песок в вонючих лужах, людей на улицах было мало: ни жизни, ни веселья, ни красоты.

Он предпочëл бы молча и быстро доехать до дома, но Шэ Цзюэ, как назло, не спешил – изо всех сил корчил из себя провинциального аристократа, осматривался с таким видом, будто въезжает в новые владения, и без конца задавал скучные вопросы о торговле и местных ремëслах… в общем, выглядел как среднего достатка школяр, впервые прибывший на экзамен.

Веер в его руке украшала цитата из Чжуан-цзы, и Цзиньюань невольно вспомнил веер, который где-то достал Фэнбао.

Неужто они обменялись подарками? Впрочем, зная натуру демона, Цзиньюань вполне поверил бы, что тот сам украл…

Ему сделалось тошно от самого себя и своих несправедливых мыслей. Давно ли он начал думать о людях плохо? Он, убеждëнный, что в каждом можно найти нечто благородное!

Но отчего-то старший брат А-Юэ ему казался в тот день пустым и напыщенным, младший – глупым, сама же А-Юэ – слишком мрачной…

И лишь ночью всë встало на свои места.

– Как странно, – сказал он, любуясь тëплыми отсветами свечей на еë обнажённом плече. – Я думал, что буду чувствовать себя преступником. Но я счастлив.

А-Юэ обернулась к нему. Она выглядела усталой, даже печальной немного, но улыбалась искренне.

– Я тоже счастлива. Потому что сейчас мы с тобой вместе и нам никто не нужен. Никто не решает нашу судьбу. Разве не здорово?

Цзиньюань кивнул прежде, чем подумал.

Свобода.

– Когда мы поженимся, так будет всегда. Мы уедем на южные границы, туда, где просторные степи и храбрые воины. Будем навещать стойбища кочевников, ты никогда не видела таких людей! А караваны, купцы с их рассказами…

А-Юэ прижалась лбом к его плечу.

– Я слышала, что там сейчас плохо. Люди бегут оттуда. Ты думаешь… там можно стать счастливыми? Давай лучше… сбежим прямо сейчас!

Цзиньюань на мгновение потерял дар речи. Как! А-Юэ была свободна духом, но сбежать, презреть аудиенцию с императором, бросить всё… это было безумие!

И всë же на мгновение он представил, как собирает в сундук самое необходимое, бросает его в лодку и плывëт вместе с Юэ по лунному серебру канала, всë дальше и дальше, не зная, где причалит…

И забывает о семье, навсегда.

Его сердце болезненно сжалось. Нет. Нельзя забывать. Подрастают младшие братья и сëстры: если старшие не могут жить в мире, пусть хотя бы они вырастут в любви, без вражды. Но если отец…

Ему некстати вспомнился последний разговор с отцом.

* * *

Отец встретил его не в тронном зале, а в Павильоне Яшмового покоя, своëм кабинете.

С траурными лентами вместо каллиграфических свитков это место, скупое на мебель и обстановку, выглядело как лавка тканей. Отец, сменивший белые одеяния на тяжëлый, расшитый золотыми драконами халат, выглядел огромным, грозным и неуместным.

– Что ты скажешь в своë оправдание? – спросил он с порога. В руках у него был шëлковый свиток, видно, с переписанным евнухами донесением.

– Оправдание? – Цзиньюань нахмурился. – Но отец, я всë исполнил!

– Исполнил! Ты положил половину отряда. Ты притащил в лагерь демона, который едва не добил остальных и посеял смятение. Обрушил гробницу предка. И ради чего? Горстки монет и старого меча?! Ты обещал мне сокровища Цзянху! Сильнейшие творения алхимиков!

Цзиньюань потупился. В глубине души он знал, что так будет, но хотел верить в лучшее – пусть это становилось всë сложнее и сложнее.

– Я сожалею, отец.

– Он сожалеет! – Отец взмахнул тяжëлым рукавом так, что сшиб со стола курильницу. Евнух, бесшумно выскользнувший из угла, тут же принялся сметать пепел в маленький медный совок.

– Он сожалеет! Царство Ю пало! Из южных провинций, от границ тянутся целые караваны! Чем прокормить всех этих людей?! Я рассчитывал на сокровища Агатовой горы, Цзиньюань, только поэтому позволил тебе такое ребячество. Но ты не смог осадить даже какую-то жалкую гробницу! Не крепость!

Цзиньюань изо всех сил стиснул зубы, чтобы не начать пререкаться. Встал на колени, глядя в пол, чтобы отец не увидел его бешеных глаз.

Отец не видел Агатовой горы. Он не понимает, что такое демоны, не понимает, каково это – теряться в магическом тумане.

Но зато он знает, когда казне нужны деньги, он мудр и дальновиден.

«Зачем только я послушался Фэнбао!» – Цзиньюань едва не сплюнул в сердцах. Гнев отца оправдан, а всë же…

Он вспомнил гордый взгляд Фэн Чжицзяна, отказавшегося от сокровищ, потому что никакие деньги не могут вернуть сына.

Вспомнил измученное лицо Шэ Юя, неспособного встать на ноги.

Тела солдат. Знаменосца, лежащего лицом в грязи, и знамя, порванное ядовитыми когтями.

Сколько ещё в этой сокровищнице опасных реликвий? Скольких ещë убили бы из-за них?

– То, что принадлежало демонам, проклято. Вы правда думаете, что эти кровавые сокровища принесли бы нам благо? Что, если бы ваш небесный мандат…

Отец вдруг грохнул кулаком по столу так, что кисти закачались на подставке, стуча друг о друга, будто кости.

– Не заикайся о моëм небесном мандате! Кто ты такой, чтобы об этом судить?! Прочь с глаз моих! Я, так уж и быть, брошу подачку этим оборванцам из Цзянху, но ты… ты вернëшься на границу, разбираться с колдунами и суховеями. И не смей возвращаться в столицу до моего приказа!

Цзиньюань церемониально сложил руки перед собой, поклонился.

– Сын повинуется отцу!

Бесполезно было спорить и спрашивать. Его радовало лишь одно: А-Юэ и еë семья получат наконец заслуженную награду. Для них начнутся светлые дни.

Выходя из павильона, он едва не столкнулся со старшим братом.

Видно, на лице у Цзиньюаня всë было написано, потому что брат остановил его, придержал за плечи.

– Я всë улажу, младший братец. Потом, когда он успокоится.

Цзиньюань кивнул, чтобы побыстрей от него отделаться, но старший брат не отпускал.

– Зачем тебе это, Цзиньлэ? Мы разве не поссорились? – устало спросил Цзиньюань, стряхивая его руки с плеч.

– Поссорились? Когда это? Ничего подобного не помню. Но если ты затаил на меня обиду… – Старший брат вздохнул. – Вот что: все твои служанки наверняка грубы и неотëсанны. Когда приедет эта твоя барышня, велю жене отрядить горничную к ней на помощь. Ну? Примешь это как жест доброй воли?

От жены брата Цзиньюань никакого добра не ждал, но согласился, только бы отделаться от Цзиньлэ.

Пожалуй, соглашаться не стоило.

* * *

В те несколько дней Цзиньюань всерьëз задумался, любит ли он женщин, нужны ли они в его жизни. Нет, он любил А-Юэ, сильно, но еë беды сводили его с ума больше, чем собственные.

Он надеялся на матушкину доброту, надеялся, что жена старшего брата не станет вмешиваться, что А-Юэ проявит благоразумие… но всë пошло прахом.

Лучше было выдержать ещë одну отповедь отца, чем объяснять матушке, как девчонка из Цзянху посмела накричать на императрицу и убежать без спроса.

– Невозможно! Непростительно! Выдворить эту дрянь из дворца сейчас же! – возмущалась принцесса, прижимая руку к животу, словно выходка А-Юэ потревожила ребёнка.

Матушка молча массировала виски, служанка, стоя на коленях, водила у неë перед носом флаконом благовоний.

Цзиньюань готов был сквозь землю провалиться от стыда, но всë же собрался с духом.

– Сестрица, матушка, простите барышню Шэ: стало плохо с животом, и она убежала, боясь конфуза. Столичная пища для неë слишком вычурна…

– Или причина в другом, – не унималась принцесса, глядя на него чëрными глазами, потемневшими от гнева ещë сильнее.

– Причина в том, что эта девчонка дика и невоспитанна, – бросила матушка, оттолкнув наконец руку служанки. – Она не умеет слушать старших, не ценит милостей, не понимает, кто перед ней… но я вижу, что в ней так тебя привлекло, Цзиньюань. С ней тебе так же легко, как с твоими солдатами.

Зерно истины в матушкиных словах было.

Цзиньюань вздохнул и склонил голову, признавая это.

Но с А-Юэ было не только легко. С ней он чувствовал себя хорошим человеком… до этого дня.

– Разве это плохо, матушка? – сказал он, проклиная себя за то, как жалко прозвучал его голос. – Я и сам не царедворец, все мои желания устремлены на военную службу. Разве мне не подходит жена, которая разделяет…

Матушка улыбнулась, и это было куда хуже ругани.

– Ох, мальчик. Сядь рядом со мной и послушай, что скажет тебе старая мать.

Цзиньюань покорно опустился на подушки, принял чашку чая от расторопной служанки, но заставить себя пригубить не смог.

Надолго ли это? Ведь А-Юэ ждëт его в саду…

– Я слушаю, матушка.

– Понимаешь ли ты, что такое быть принцем?

– Это значит исполнять свои обязанности перед народом, упрочивать власть Сына Неба. Самый достойный, наследный принц должен перенять трон, когда наступит время, и мы, братья и сëстры, приложим все усилия…

– Да, дитя. Но твой долг не только быть воином. Династию укрепляет потомство, укрепляют связи. Твоя жена должна быть девушкой из уважаемого чиновничьего рода, воспитанной с мыслью о служении мужу и его семье.

– Вы так мудры, матушка! – вставила принцесса, потупившись.

Цзиньюаня пробрал неприятный холодок при одном взгляде на неë. Значит, матушка прочит ему такую же жену, как брату…

Наследная принцесса была дочерью главного казначея, и Бай Лици как-то объяснил Цзиньюаню, что император, будто стоя на боевой колеснице, одной рукой подчиняет казначейство – родственников наследной принцессы, а другой – военное министерство, родственников императрицы.

– Значит, и я и моя будущая жена – просто разменные монеты для отца и наследного принца? – вырвалось у него прежде, чем он смог сдержаться.

«Да есть ли смысл сохранять династию, которая ни крепка семейным духом, ни добродетельна?!»

Матушка томно вздохнула. Она была совсем не похожа на испуганную женщину, которую Цзиньюань встретил здесь всего лишь несколько дней назад. Самообладание вернулось к ней, от горя будто не осталось и следа.

– Я, верно, плохо тебя воспитывала, Юань-эр, раз ты позволяешь себе такое ребячество, – тихо произнесла она, прикрыв глаза. – Если что-то тебе не по нутру, ты сразу оскорбляешься. Разве я запрещаю тебе любить и выбирать по своему вкусу? Его величество из всех сестёр-княжон выбрал твою мать, потому что она обыграла его в конное поло. Разве не прелестная история? Ты так же волен привести в дом любую наложницу. Но жена – это совсем иное.

– Значит, жену, по-вашему, нельзя любить? Разве отец вас не…

Глаза матушки распахнулись, как у взбешëнной совы.

– Не дерзи мне, мальчик!

Цзиньюань поспешно поклонился. Но не так низко, как отцу.

– Прошу прощения, матушка.

– Жену ты тоже волен любить. Но выбрать еë должен из девушек своего круга. Всë. Я устала от разговоров. Цюй, принеси доску для вэйци! Я желаю сыграть с сыном несколько партий. Да захвати те пирожные с орехами, что принесли из Восточного дворца!

Цзиньюань понял, что это значит. Домой его сегодня не отпустят, это и будет наказание.

– Я останусь, матушка, – покорно сказал он, не глядя ей в глаза. – Но сперва мне нужно отправить барышню Шэ домой.

Матушка слегка поморщилась, но сделала повелительный жест рукой, позволяя.

Лучше бы она выгнала и его тоже. Тогда он не увидел бы, как блëкнут все краски на лице А-Юэ, как она задëргивает штору паланкина, не оглядываясь.

Но хуже всего были мысли о том, что матушка, может быть, права.

А-Юэ не предназначена для жизни принцессы и замужней дамы, как жаворонок не предназначен для жизни в клетке. Еë простодушное удивление дворцом, еë наивные разговоры о побеге – как далеки они были от всего, что его окружало!

Даже если они уедут на границу, в далëкий гарнизон, что она будет там делать? Целыми днями вышивать плащи? Рожать детей? Но по сердцу ли ей такая жизнь? Она хочет свободы, а значит…

Но что для неë значила свобода, он так и не понял. Крестьянская жизнь? Отшельничество вдвоëм, вдали ото всех?

Он мог бы спросить, но говорить с А-Юэ ему не хотелось. В конце концов, она могла бы расположить матушку к себе, чтобы та узнала, какая его А-Юэ на самом деле, но предпочла убежать, как дикарка. Неужто она вот так же внезапно потребует однажды бросить всë – и титул и семью? И не ради жизни в клане Шэ, а ради какой-то непонятной свободы…

Матушка была права – лучше сейчас посвятить ум игре в вэйци.

* * *

Цзиньюаню не спалось во дворце: он отвык от незнакомых звуков и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к шагам за дверью, далëким разговорам и перекличке стражников.

Когда тьма в комнате истончилась до предрассветных сумерек, он не выдержал: поспешно оделся и, без гуаня, с полураспущенной косой, кликнул слугу, чтобы седлал коня.

Один, без солдат и свиты, он доскакал до ворот поместья, желая только оказаться в своей постели, но на крыше главного дома ему почудилось движение, и он, бросив стражнику поводья, взлетел в цингун, преследуя неизвестную тень.

– Отстань от меня! – крикнула тень, когда между ними осталась лишь крыша кухни. – Я хочу побыть одна, А-Юань!

Цзиньюань счëл перекрикивания неприличными и одним прыжком оказался на другом краю крыши.

– Почему, А-Юэ? Чем я тебя обидел?

А-Юэ сняла капюшон. В сумерках еë синий дорожный плащ казался серым, тëмные, как орех, глаза – чëрными.

– Ничем, ваше высочество.

– Это неправда.

– Так я ещë и лгунья?! – вспыхнула А-Юэ, но тут же поникла. – Нет. Я знаю, ты не думаешь, что я лгунья. Но… ты разочаровался во мне. Потому что я не дама с картины.

У Цзиньюаня защемило сердце. Как он мог сердиться на А-Юэ?! Как это было эгоистично!

– Ты не дама с картины. – Он подошëл ближе. – А я – не герой, преумножающий славу Сына Неба, и не хороший сын, радующий матушку. Может быть… поэтому мы сошлись.

А-Юэ тоже сделала маленький шажок к нему.

– Ты понравился мне, потому что ты храбрый, красивый и добрый, – сказала она тихо. – Мне всë равно, принц ты или нет. А… я тебе чем понравилась?

Цзиньюань улыбнулся. На сердце у него вдруг полегчало, будто под лучами солнца его тревоги таяли вместе с предрассветными сумерками. А-Юэ сейчас похожа была на ту настороженную, встрëпанную воительницу, которую он встретил в пещерах целую жизнь назад.

– Ты похожа на героинь древности. На Хуа Мулань, Чжу Интай и подобных ей. Прекрасная девушка, готовая на всë ради семьи, свободная и решительная… но всë же милая. Красивая. Как я мог устоять?

Вместо ответа А-Юэ подбежала к нему, крепко обняла, уткнувшись носом в грудь.

– Твоя матушка сильно тебя ругала? – пробубнила она, пряча холодные ладони Цзиньюаню под мышки.

– Нет, – соврал он. – Матушка была удивлена и расстроена, только и всего. Я остался с ней, потому что она недавно потеряла родного сына и мне было еë жаль.

Он вдруг понял, что на самом деле ни капли не жалеет матушку. Жалел раньше, пока не понял, что она знает о смерти Цзиньсу больше, чем говорит. Пока не понял, что раз она допустила гибель родного сына, то приëмного… возможно…

Ему не хотелось об этом думать. Только не в этот час.

– Пора спать, А-Юэ, – ласково сказал он, прижимая еë к себе крепче.

– Прости. Я не подумала, что твой брат был сыном этой матушки. – А-Юэ прижалась щекой к его ключице, вздохнула. – Мне было так страшно…

– Страшно?

– Вдруг она запретила бы нам жениться? Но теперь точно запретит…

Цзиньюань вздохнул.

– С матушкой и отцом я поговорю всерьëз, чтобы они поняли: наша любовь – не детские капризы. Будь стойкой, А-Юэ. Ради нас. Ты обещаешь?

Он взял еë руку в свою, внимательно взглянул в глаза. А-Юэ выдержала его взгляд.

– Обещаю, – тихо, но твëрдо произнесла она. – Я буду стойкой.

И на аудиенции с императором она действительно держалась безукоризненно. А вот Цзиньюаню стойкости не хватило…

* * *

Из-за траура дворец не был украшен алыми и золотыми вымпелами, как обычно во время торжеств, но к белым шелкам добавили нежно-голубые, чтобы колыханием напоминали о Небе, и винного цвета знамëна с жëлтыми императорскими драконами.

Воины выстроились почëтным караулом на площади по обе стороны от алого императорского пути, громогласно провозглашая славу, заклëпки их доспехов и острия копий сияли на солнце, жаркий ветер колыхал длинные фазаньи перья на шлемах.

В церемониальном зале на возвышениях насыпаны были горы золота и серебра, украшения мерцали на бархатных подставках, старинные мечи и доспехи красовались на стойках; самая красивая, позолоченная, предназначалась для меча Юйчжэна и до поры пустовала.

По надушенной, разряженной толпе придворных и высших чинов, которых пустили полюбоваться на сокровища, то и дело пробегал восхищëнный шепоток. Цзиньюань и сам восхитился бы, если б не помнил так живо тот день, смертельную усталость, неистребимый запах крови и зловоние демонического логова.

Фэнбао, спустившись в сокровищницу, с нечеловеческой силой вышвыривал из недр сундуки за сундуками, пока не набралось достаточно. Вид золотых колец, россыпью летящих в лучах закатного солнца, показался тогда Цзиньюаню глупым: словно это летели игрушки, в гневе раскиданные ребëнком. И странно было смотреть теперь, как отец гордится этими игрушками.

Единственной ценностью гробницы для Цзиньюаня был меч.

Он восхищался клинком и боялся его, словно живого существа. Пусть монахи в монастыре Ясного Пути совершили над ним очистительные ритуалы – вглядываясь в мутную сталь, Цзиньюань видел не своë отражение, а бледный лик павшего императора.

Меч, повергший в прах сотни врагов, свидетель истории, волновал его больше любого сокровища. Как мог отец не понимать его важности?!

Отец приготовил Цзиньюаню место по левую руку от себя. По правую расположились Цзиньлэ с женой, дальше, по старшинству, младшие принцы и принцессы, несколько ошалелые от непривычного шума, роскоши и толкотни. Наложницы высокого ранга также были приглашены: все в скромных, по меркам гарема, траурных нарядах – сменили золото и нефрит на серебро и белую яшму – промокали потные лица платочками с вышивкой в виде бледных, тонких завитков горошка.

На мгновение Цзиньюань вспомнил о настоящей матери, драгоценной наложнице Хуа: повернись всё иначе, она тоже сидела бы здесь. Улыбнулась бы ему ободряюще. Поверила бы, что он победил. И может быть… может быть, среди детей сидели бы его единоутробный брат или сестра. Кто-то, кому можно было рассказать про брата Цзиньсу…

«Мне нужно научить их делать кораблики», – невзначай подумал он, и сердце его наполнилось печалью.

Так, скорбящим, а не триумфатором, он приблизился к трону, преклонил колени на алом ковре.

– Сын докладывает отцу! Агатовая гора очищена от демонов и прочих отродий! Гробница нашего предка, светлейшего императора Юйчжэна, более не будет осквернена! От имени Сына Неба, его высочайшим приказом, справедливость восстановлена!

Офицер, стоявший у входа, сделал знак наружу, и три тысячи лужëных глоток прогрохотали:

– Слава! Слава! Слава!

Лю Хэ в парадном доспехе поднëс Цзиньюаню меч Юйчжэна и удалился к офицерам у входа. Цзиньюань на вытянутых руках протянул тяжëлый цзянь императору.

– Гробница пала, но священный меч Юйчжэна, очищенный от скверны, вернулся к потомкам! Прошу Сына Неба принять его!

Верно, отец милостиво кивнул, потому что командир дворцовой стражи спустился с возвышения и забрал меч, устроил его на подставке.

Цзиньюань испытал вдруг странную пустоту. Вот и всë. Боевой клинок теперь – лишь одна из дворцовых реликвий, такая же игрушка.

Ему бы упокоиться рядом с хозяином, да только…

«Я подвëл Юйчжэна. Я должен был убить его, но не стал даже искать как следует. Оставил его среди проклятых».

Фэнбао в отчаянных попытках найти своего императора был тысячу раз прав.

– Встань, Цзиньюань, принц Ци, – раздался голос отца. – Ты хорошо потрудился. Третьего дня дух императора Юйчжэна пришëл ко мне во сне и поблагодарил за очищение его гробницы. Однако Агатовая гора, место его упокоения, рухнула, поэтому он не способен удалиться с миром.

По толпе прошëл испуганный вздох. Цзиньюань едва не поморщился. Зачем эта ложь?

– Я пообещал уважаемому предку построить для него новую гробницу рядом с императорами династии У, пусть он упокоится вместе со своими потомками. Забота о строительстве будет возложена на наследного принца.

– Сын подчиняется воле отца! – провозгласил довольный Цзиньлэ.

– Что касается тебя, Цзиньюань, тебе будут дарованы земли в Шаньса, потомственные владения почившей драгоценной наложницы Хуа, а также сто лянов золота и серебра.

– Сын благодарит отца, – поклонился Цзиньюань, прикусив губу.

Матушкины земли. На умирающем юге. Каждому в этом зале стало понятно, что это не подарок, а наказание.

– Но я не смог бы достичь победы, если бы не славные воины из Улинь, в особенности ученики священной школы Серебряного Ручья, дети клана Шэ. Для них нет выше награды, чем лично засвидетельствовать почтение Сыну Неба. Отец, дозвольте им войти!

– Дозволяю, – отец лениво взмахнул рукой.

– Господин Шэ Цзюэ, глава школы Серебряного Ручья, и барышня Шэ Юэ! – пронзительно прокричал евнух.

Цзиньюань едва не обернулся. Как же ему хотелось подбодрить А-Юэ взглядом, улыбкой! Но этикет этого не дозволял.

Он дождался, пока А-Юэ с братом замрут в земном поклоне, и лишь тогда отошëл чуть в сторону.

А-Юэ была в тех же милых белых с голубым шелках, что на встрече с матушкой, над еë маленькими порозовевшими ушками плотно сидели серебряные гардении с сапфировыми сердцевинками, два тоненьких серебряных браслета обхватывали запястья. Шэ Цзюэ также был в цветах своей школы. Зеленоватый нефритовый гуань в его строгой причëске был единственной ценной щëгольской вещью. Да ещë, пожалуй, подвеска у пояса в виде полумесяца. На фоне разряженной челяди брат и сестра были словно две жмущихся друг к другу горлицы среди павлинов.

Цзиньюань не вслушивался в формальные речи и приветствия. Он пристально следил, не позволит ли кто презрительного взгляда, жеста или шепотка в сторону А-Юэ, готовый немедленно дать отпор. Но читал на лицах в основном скуку.

Оживление вызвали только дары на серебряных блюдах, которые евнухи подносили и подносили: слитки серебра в форме цветов, коней и лодочек, серьги, кольца, шпильки и браслеты, переливавшиеся всеми оттенками драгоценных камней, жемчужные подвески, отрезы ярких тканей, кожаные доспехи искуснейшей выделки и богато украшенные клинки из чуской стали.

– С этого дня все узнают, что школа Серебряного Ручья по праву носит титул священной! – проговорил отец, как только евнух закончил гнусавить список даров. – У вас не будет недостатка в учениках, глава Шэ.

Шэ Цзюэ вновь отвесил земной поклон.

– Недостойный подданный благодарит императора. Только своей жизнью я могу отплатить за щедрость Сына Неба!

Отец довольно хмыкнул, хоть слова Шэ Цзюэ остроумием не блистали. Во дворце глава Шэ окончательно растерял блеск и надменность и казался Цзиньюаню неловким деревенским мальчишкой, каким и был, пожалуй.

– А что же твоя сестра, барышня Шэ, за кого-то просватана? – спросил вдруг отец будничным тоном.

Цзиньюань замер, избегая смотреть на А-Юэ. Неужели матушка…

– Подданный отвечает императору. Жених моей сестры погиб у Агатовой горы.

Отец покачал головой, делая вид, что впервые об этом слышит.

– Смелый воин пал, не успев оставить наследника. Значит, нужно отыскать для барышни подобного достойного мужа. Не тревожься о еë будущем, для неë подыщут кандидата в столице.

Цзиньюань бросил быстрый взгляд на А-Юэ. Она стояла на коленях, глядя в пол, комкая в руках платочек. Томительное мгновение прошло, прежде чем она поклонилась в пол, дрожа.

– Я не смею… благодарить императора… – прозвенел в тишине еë голос.

Отец усмехнулся, переглянувшись с матушкой, и по замершей толпе тоже прокатился смешок.

– Ты не смеешь благодарить своего повелителя? – переспросил отец, улыбаясь, но глаза его оставались холодны. – Как это понимать?

Шэ Цзюэ в ужасе ткнул сестру локтем.

– Подлые простолюдины умоляют о снисхождении! – его голос задрожал. – Моя сестра растерялась и сказала глупость, не зря в деревне еë называют дурочкой! Я примерно накажу еë!

Цзиньюань не мог этого выносить.

– Отец! – Он шагнул вперëд, как в пропасть. От собственного безрассудства захватило дух. – Барышня Шэ спасла мне жизнь, и в тот же миг я полюбил еë больше этой самой жизни!

Он легко поставил послушную А-Юэ на ноги, схватил её за руку, потянул за собой ближе к трону.

Рука была холодна и безвольна, как у трупа.

– Дозвольте мне отправить сватов в клан Шэ, отец, и мне не нужно будет никакой другой награды!

Вновь повисла тяжëлая тишина. Цзиньюань лишь сейчас почувствовал, какой спëртый в зале воздух, как чадят свечи, сколько разных благовоний курится вокруг.

Отец с матушкой вновь переглянулись. Маленькие принцессы в ужасе прижались друг к другу, младшие принцы встревоженно следили за каждым движением отца, Цзиньлэ массировал веки, будто ужасно устал смотреть на всë это действо.

– Ты знаешь закон, Цзиньюань. Если ты женишься и за год твоя жена не родит ребëнка, сможешь взять наложницу, даже если супруга будет против, – спокойно сказал отец. – Я не буду препятствовать, если захочешь принять в наложницы барышню Шэ. Она сможет родить твоей семье крепких здоровых детей. Но до тех пор повремени, пока мы не выберем тебе жену.

В висках застучало так, что Цзиньюань едва расслышал благодарности Шэ Цзюэ. Холодная, влажная ладонь А-Юэ выскользнула из его руки. Шаг за шагом А-Юэ пятилась назад, пока не заняла вновь место рядом с братом, вновь уткнувшись лбом в ковëр, истоптанный сотнями ног.

– Отец! Барышня Шэ…

– Довольно, Цзиньюань! – отец лишь немного повысил голос, но Цзиньюаню показалось, будто он слышит предупреждающее рычание тигра. – Я запрещаю тебе брать её первой женой. Если же ты преступишь запрет, то будешь наказан, а простолюдинка, что осмелится пойти против воли императора, – казнена вместе со всем своим родом. Это моë последнее слово.

– У этих несчастных не было и в мыслях… – встрял ошалевший от ужаса Шэ Цзюэ, но отец прервал его взмахом руки.

– Довольно! Не желаю больше ничего слышать об этом. Лучше выпьем за победу праведников над демонами.

Цзиньюань отвернулся от него. Ноги сами несли его к выходу.

Немного погодя мимо него пронëсся Шэ Цзюэ. Побелевшими пальцами он схватился за постамент каменной львицы, и его вырвало прямо на мраморные ступени дворца.

* * *

Он не придумал ничего лучше, чем напиться. Так поступил бы Цзиньсу.

– За тебя, Второй брат! – провозгласил Цзиньюань, салютуя кувшином реке, мерцающей огнями лодочных фонарей. Он сидел на крыше Западного дворца, и ни один стражник не решался к нему приблизиться. Они помельтешили внизу, а потом, видно, кто-то сообразил позвать Лю Хэ, потому что он появился незаметно и сел рядом.

– О вас долго будут рассказывать истории, ваше высочество, – сказал он без улыбки.

– О том, как я опозорился при всех, опозорил А-Юэ, выставил себя на посмешище…

– О несчастном влюблëнном принце. Через много лет будете и сами вспоминать это как сказку. – Лю Хэ мечтательно вздохнул. – Ах, сколько бы я отдал за такую славу!

– Тогда почему не уведëшь мать своего сына от еë мужа? – бросил Цзиньюань.

– Не представляю, о чëм вы, ваше высочество, – не моргнув глазом, ответил Лю Хэ. – Давайте-ка лучше спустимся и продолжим пить на твëрдой земле. В Лебедином павильоне, скажем.

– Я возвращаюсь на границу! Сейчас же! – Цзиньюань швырнул бутыль вниз. Послышался звон глиняных осколков и женский вскрик. – Я заберу А-Юэ и уйду! Вели оседлать коня!

– Разумеется, всë будет, как вы скажете. – Лю Хэ приобнял его за плечи. – Но сперва пойдëмте-ка выпьем стременную. В Лебедином павильоне готово для вас ложе, и закуски самые разные…

Он ещë что-то успокаивающе бормотал всю дорогу, но Цзиньюань его не слушал.

– Мне нужно к А-Юэ! – он оглянулся и осознал, что не понимает, где находится: лабиринт мощëных дорожек, слепящие отсветы каменных фонарей… – Нужно спросить еë, пока она не утопилась в озере или…

– Барышня Шэ жива и здорова, я и с ней уже побеседовал. – Лю Хэ решительно его удержал. – Но лучше вам до утра не видеться. План на день начинается с утра, так говорят, и не зря. Ну же, прекрасный мой принц, не оскорбляйте своего верного слугу, попируйте со мной!

Цзиньюань в ответ толкнул его кулаком в плечо. У него не было сил спорить, оставалось идти куда ведут.

– Но спать с тобой я не буду, – предупредил он на всякий случай. Мало ли что!

Тонкие брови Лю Хэ взлетели в удивлении.

– Слишком высокого вы о себе мнения, – рассмеялся он. – Такому пьяному в постельных делах даже особая подпруга не поможет!

Что было дальше, Цзиньюань не помнил.

Он проснулся в дождливой полутьме, одетый, на разворошённом ложе. Вдали колокол бил Обезьянью стражу, капли стучали по деревянной крыше.

Таз, стоявший на полу, был пуст, но стоило войти евнуху с горшочком крепкого бульона, как Цзиньюаня едва не стошнило: от запаха, но пуще – от самого себя.

Ему следовало быть сильным. Стоять до конца. А он…

Они с А-Юэ и вправду всего лишь дети. Жалкие беспомощные дети, которых взрослые вечно ставят на место. Даже склонëнный евнух, терпеливо ждавший приказаний, был выше их.

При свете похмельного дня все легенды о бабочках-любовниках и Сыма Сянжу с Чжуо Вэньцзюнь казались глупой выдумкой. Просто фарсом.

Но всë же он заставил себя сесть, выпить бульон и потребовать воды для купания.

Следовало извиниться перед А-Юэ. Как взрослому человеку.

* * *

Дождь кончился.

Цзиньюань не стал седлать коня и отказался от паланкина, боясь, что от тряски и качки похмелье возьмëт своë. К тому же у него было теперь время подумать над тем, что сказать А-Юэ и еë брату. Какие бы чувства ни вызывал у него скользкий, чванливый Шэ Цзюэ, следовало попросить у него прощения. Хотя что-то подсказывало ему, что этот человек, напуганный, опозоренный перед самим императором, его не простит.

Впрочем, плевать. Главное, чтобы простила А-Юэ.

Холод еë руки всë ещë преследовал его. Целая ночь прошла, день перевалил за середину, и всë это время она ждала в неведении. Думала, верно, что всë кончено. А может… а может, решила закончить всë сама.

Цзиньюань ускорил шаг.

Не бабочки-любовники. Не Сыма Сянжу и Чжуо Вэньцзюнь. И всë же хрупкая женщина Чжуо Вэньцзюнь пошла за судьбой, не побоявшись родительского гнева, и сбежала с суженым. А он, принц, сильный мужчина и воин, испугался?

Или эта тревога в его душе значит, что он не уверен?

Он едва удержался от того, чтобы самому себе отвесить пощëчину.

Как же не хватало сейчас Фэнбао! У него, грубого, дерзкого, на всë был готов ответ.

«Что нюни распустил? – сказал бы он. – Ты уже сделал что мог, теперь не тебе решать, а твоей девчонке».

Цзиньюань горько улыбнулся. Да, его судьба в руках А-Юэ. Если она примет его обратно, он пойдëт за ней на край света. А если кто-то, даже отец, решит еë убить – пусть попробует! Он, У Цзиньюань, обагрит свой меч в крови тысяч воинов, если потребуется!

Он подошëл к собственным воротам, забрызганный грязью до самых колен, решительный… но стоило ступить в сад, как решимость пошатнулась.

– Господа Шэ и барышня Шэ уже встали? – спросил он подбежавшего слугу, надеясь оттянуть судьбоносный миг.

Слуга отчего-то замялся, глядя в землю.

– Господа… уехали, – наконец выдавил он.

Цзиньюань замер. Сердце застучало, земля едва не ушла из-под ног.

– Уехали?.. – слабо повторил он.

– Да… тайно, ваше высочество, ночью! Когда им принесли завтрак, уже и следа не было. Повозка и сундуки, правда, тут, а вот лошадей нет. Наверное, уезжали впопыхах. В Озëрном павильоне беспорядок…

Он говорил что-то ещë, но Цзиньюань не слушал. Он медленно опустился на ступеньки крыльца, глядя, как дождь вновь начинает барабанить по листьям жужуба.

«Пожалуй, она промокнет в дороге», – подумалось ему.

Но какая теперь разница?