– Не горбись! – Веер старшего братца с треском приложил еë между лопаток.

Шэ Юэ выпрямилась в седле. Мало того что еë заставили надеть шляпу с вуалью, так ещë и осанку приходилось держать всю дорогу, и есть аккуратно. Братец как будто решил за несколько дней пути выучить еë тому, чему матушка и за годы не смогла!

Сам он собрал волосы в гладкий пучок, против своего обыкновения, и слова произносить старался так же звонко и чисто, как А-Юань. То есть изо всех сил делал вид, что живëт в столице. Правда, Шэ Юэ так и не поняла зачем: всем же известно, что клан Шэ – священная школа из Цзянху.

Лесистые холмы сменились скучными полями, вдалеке шëлковой лентой поблëскивали извивы реки. Спокойный и мирный пейзаж – старший братец даже заставил Янь-яня вспомнить какие-то стихи по случаю, – но Шэ Юэ было неспокойно. Что, если А-Юань в столице станет… другим?

Она вспомнила Линь-эра из школы Горного Ветра. Когда дядя Жуань-цзы брал его с собой, Линь-эр всегда был добр к ней, показывал, как делать запруды на ручье и вить из травы силки для птиц. Но однажды отец взял еë с Юем в гости с ответным визитом, и Линь-эр сделал вид, что не знает еë, прогнал, не разрешив играть с мальчишками. Ему было стыдно с ней водиться!

Шэ Юэ навсегда запомнила это предательство. Вдруг и А-Юань застыдится еë…

Но А-Юань встретил их за воротами, а с ним – десять воинов с флагами, в парадных доспехах, изукрашенных оскаленными львиными мордами.

Всех торговцев с тюками, всех путешественников с котомками, всех лоточников, даже верблюжьих погонщиков разогнали, чтобы дать проезд маленькой повозке да трём всадникам!

Шэ Юэ впервые порадовалась, что шляпа скрывает еë лицо и дорожная одежда тоже новая, потому что все глазели на неë!

Янь-янь тоже надвинул шляпу пониже, съëжился, а вот Цзюэ, наоборот, будто стал ещë выше: горделиво поглядывал по сторонам, но делал вид, что никого не замечает, просто любуется пейзажем.

– Не вздумай выскочить первая. Сиди и молчи! – прошипел он Шэ Юэ, прежде чем легко спрыгнул с коня и поклонился А-Юаню.

– Недостойный подданный Шэ Цзюэ приветствует светлейшего принца Ци! – громко провозгласил он. Вызнал даже титул А-Юаня!

А-Юань спешился, такой славный, улыбчивый, придержал его под локти.

– Вы добрались, господин Шэ! Я рад. – Он учтиво кивнул Янь-яню, прячущемуся за повозкой. – Молодой господин Шэ.

Потом… потом поклонился Шэ Юэ, и глаза у него заблестели, теперь он едва сдерживал улыбку, чтобы не стала ещë шире!

– Барышня Шэ.

Шэ Юэ совсем растерялась, забыла, что нужно по этикету: молчать или сказать «здравствуйте»?

Ей хотелось подбежать и крепко обнять А-Юаня, но, чего доброго, братец еë потом отлупил бы. Поэтому она просто поклонилась. А потом приподняла вуаль и подмигнула А-Юаню… и, не удержавшись, скорчила рожу – так, чтобы только он видел: высунула язык, скосила глаза к переносице. А-Юань так и прыснул со смеху, но тут же овладел собой.

– Вы, должно быть, устали с дороги. Прошу вас, проследуйте в моë скромное жилище! – серьëзно сказал он и, вскочив на коня, скомандовал отправление.

* * *

Скромное жилище! Шэ Юэ никогда ещё не видела такого великолепия! Огромный сад с озером, и ручьями, и высокими деревьями, что растут не кучками среди вытоптанных тренировочных площадок, а укрывают сенью мостики, беседки и лужайки. Вместо огорода, поросшего сорняками, потому что ни у кого руки не доходили до прополки, раскинулись цветники с такими огромными розами и такими высокими кустами хризантем, что их будто с Небес спустили!

И вообще, стоило ступить в ворота поместья, как весь шум, все запахи улицы оставались где-то далеко, в другом мире. Ах, не удивительно, что А-Юань любил свой дом!

Правда, то, что этот дом окружало, Шэ Юэ не слишком понравилось. Она думала, что столица будет красивой и яркой, но оказалось, что всё в ней напоминает город призраков Ван Сиюя: та же суета, те же разносчики еды и уличные гадатели, топот волов и крики торговцев… даже лица как будто те же.

Ещё хуже становилось от траурных лент и полотнищ. А-Юань тоже был в трауре, оказывается – умер его брат, но он сказал об этом, извиняясь, словно это не горе, а какая-то досадная помеха.

Это было вовсе не похоже на её А-Юаня, и она вновь вспомнила город призраков – как гадала тогда, живой её возлюбленный или иллюзия.

Ещё ей не понравилось отчего-то, что богатые отгородились от бедных огромной стеной с воротами, а император отгородился даже от богатых. По дороге Цзюэ рассказывал ей, что так и должно быть, что-то про оборону и так далее, но всё равно это было неправильно. В деревне все жили вместе, и бедные, и богатые, никому не пришло бы в голову строить отдельный квартал. Одно дело – огородить свой двор, чтобы никто не подглядывал, но отделиться совсем…

Да, конечно, за той стеной, где жил А-Юань, было тише и чище. И скучнее. Пусть он говорил, что поместья разных чиновников и генералов очень красивые, да что толку, если видны только крыши и верхушки деревьев?

Но всё-таки, чтобы не расстраивать А-Юаня, Шэ Юэ сказала, что пагода очень высокая и вокруг очень интересно.

На самом деле интереснее всего для неё был дом А-Юаня. Сколько павильонов! Сколько комнат! А шёлковые ширмы! А резьба на разных шкафах и сундучках, а ложа, покрытые парчой! И слуги, настоящие слуги, что всегда стоят ссутулившись и ходят семеня, как ожившие куклы!

Янь-янь ходил везде, открыв рот, и то и дело толкал её локтем, исподтишка кивая на что-нибудь интересное: расписные лампы или узорчатые потолки. Цзюэ изо всех сил сохранял достоинство, но видно было, как ему трудно не вертеть головой: спина и шея одеревенели, пальцы, сжимающие веер, побелели.

– Странно, что мастер Хуань не вышел нас встречать, – сказал он, когда слуги принесли в большой зал маленькие столики с кушаньями и какие-то вазы (оказалось – для омовения рук).

– Он уехал по одному важному делу, но скоро должен вернуться, – ответил А-Юань. По этикету он сидел напротив, на хозяйском месте, но Шэ Юэ отчаянно хотелось, чтобы он сел рядом и выбирал для неё лучшие кусочки, рассказывал, что и как нужно есть, потому что вся еда была приготовлена так причудливо! Не разберёшь, что перед тобой: всё разноцветное и пахнет непривычно. Тут и здоровенные утиные яйца, выкрашенные в красный, и причудливо нарезанные огурцы, чтобы походили на цветы, ляодунские золотые креветки – в рот не влезет! Жареные почки, утка, зажаренная целиком и окружённая тончайшими блинчиками, тающие во рту тушёные обезьяньи мозги, морская рыба в кисло-сладком соусе, такая жирная, что плоть сама слезает с костей, паровые булочки, как облачка, пирожные-розочки… Да уж, не вовремя прожорливый болтун Хуань уехал!

– Перед отъездом он сам выбрал для вас подходящие покои, – улыбнулся А-Юань, и произошло невозможное – щёки старшего братца порозовели.

– Ему не стоило утруждаться. Как слуга может распоряжаться в доме господина… – пробормотал он, и тут же зачем-то принялся рассказывать, как они часть пути проехали с обозом людей, бегущих от засухи.

– С обозом? – нахмурился А-Юань. – Неужели их так много?

– Их вереницы, но безлошадные крестьяне идут слишком медленно, нам составили компанию помещики Ма. Впрочем, от крестьян они не слишком отличаются. – Старший братец придержал рукав и потянулся палочками за креветкой, золотящейся в вине. – Недалёкие и суеверные люди, считают, что суховеи наслали какие-то шаманы из степей. Вы когда-нибудь видели степных шаманов, ваше высочество?

Шэ Юэ перестала слушать. Посреди такой красоты ей не хотелось вспоминать о длинных вереницах усталых, пыльных людей. О плачущих детях и тощих волах, о мёртвой лошади у дороги, которую даже стервятники не ели – так у неё кожа прилипла к рёбрам.

Та семья Ма с повозками и слугами и обозом выглядела получше, а всё же и они были напуганные, усталые. Родня, к которой они ехали, не слишком их любила – так сказала по секрету миленькая, пухленькая барышня Ма. Она была такая славная – как куколка, вся в цветах и узорчатых халатах, и добрая – подарила Шэ Юэ розовые ленты и коробочку румян. Вот только жениха у неё ещё не было, и тут уж Шэ Юэ не удержалась: приврала немного, что просватана за храброго и очень богатого генерала, рассказала про их приключения.

К тому времени, как им пришлось расставаться на перекрёстке, Малышка Ма уже смотрела на неё как на героиню. Но не потому, что ей интересно было слушать о демонах – историй про сражения и кровь она боялась, – а потому что «старшей сестрице» достанется такой великий муж.

Прощаясь, они обещали друг другу писать, обменялись платочками и бесконечно убеждали друг друга, что удачно выйдут замуж, пока Янь-янь от скуки не начал кривляться и передразнивать их… Больше по пути ничего весёлого и интересного не произошло.

Ма и правда боялись степных шаманов. Малышка Ма ночью шёпотом рассказывала, что в завываниях ветра слышались чьи-то голоса и что это всё началось, когда свергли соседнего императора: шаманы всё захватили, и земля начала умирать без правителя.

Её родители говорили то же самое: о том, как пало царство Ю и после этого оттуда задули страшные ветры, говорящие человечьими голосами. От этих рассказов стало тревожно: у А-Юаня, среди садов, совсем не хотелось их вспоминать.

– Уже известно, когда мы пойдём к императору, ваше высочество? – не выдержал Янь-янь. После встречи с демоницей он тоже разлюбил страшные истории про колдовство.

А-Юань взглянул на него виновато.

– По правде говоря… отец ещё не сверялся с календарём. Он сказал, что после смерти сына для него нет благоприятных дней, и бросил календарным свитком в евнуха. Но не тревожьтесь, он скоро примет вас. И… Барышня Шэ, прежде моя матушка желает с вами познакомиться.

Шэ Юэ потеряла дар речи. Матушка А-Юаня! Императрица!

Что-то ей подсказывало: даже в императорской семье без слова матери у сына брак не сладится. И если она не понравится матушке А-Юаня…

– Я готова… я в любой день… – тихо пробормотала она.

А-Юань вздохнул.

– Пожалуй, не буду больше мучить вас разговорами. Прошу, отдыхайте: слуги покажут вам покои, весь мой дом для вас открыт.

Шэ Юэ, пожалуй, рада была остаться в одиночестве. Павильон, который А-Юань для неё определил, был прехорошенький, как расписная шкатулочка, и находился прямо посреди озера… вот только Янь-янь заявил, что тоже будет в нём ночевать. И по довольному взгляду Цзюэ было понятно, чья это идея.

Шэ Юэ даже обиделась на них: она-то собиралась тайком встретиться с А-Юанем! Но как эти двое узнали?!

А-Юань, правда, и глазом не моргнул, даже похвалил Янь-яня за нежелание оставлять сестру в одиночестве. Шэ Юэ даже немного рассердилась на него: зачем разыгрывать представление, когда все всё понимают? Ей совсем не нравилось видеть А-Юаня… лицемерным!

* * *

Ночью, когда Янь-янь заснул, наконец, после долгой дороги, она бесшумно выскользнула из павильона… и остановилась. Куда идти? Вокруг расстилался тëмный дремучий сад, а луна, как назло, спряталась за тучами.

А-Юань, конечно, не сказал ей, где его покои, это было бы неприлично, потому пришлось думать самой. Главный дом ведь самый большой и красивый, так? Значит, там и положено жить хозяину. Только вот какое окно – его, внизу или наверху…

В конце концов она выбрала окно на первом этаже, то, в котором мягко мерцали лампы. Ночь была тëплая, влажная, потому двери, ведущие на веранду, были чуть раздвинуты, и слишком поздно Шэ Юэ поняла, что значит плеск воды за ними…

Глупый А-Юань даже ширму не поставил! Лежал себе в бадье прямо посреди комнаты и читал какую-то книгу. В воде! Книгу! Будто она ничего не стоила!

Приличная девушка убежала бы, смутившись от того, как блестят капельки воды на его голых плечах, как топорщатся волосы под мышками, но Шэ Юэ забыла и что она девушка, и что подглядывать нехорошо. Как будто нельзя было любить А-Юаня больше, но у неë получилось, и сердце бешено стучало от всего сразу: от того, какой он славный, когда один, такой же серьëзный, как обычно, и от того, какой он красивый, хоть и со шрамиком на груди…

Наверное, она слишком громко сопела, потому что А-Юань вдруг сел в воде, схватившись за край, нахмурился.

– Кто здесь? – позвал он. – Это ты, Чжу?

Дальше скрываться нельзя было: чего доброго, А-Юань встанет во весь рост!

Шэ Юэ проскользнула внутрь и закрыла за собой двери.

– Это я. Я не смотрю!

Она и вправду отвернулась, хотя на языке крутилось: «чего я там не видела!»

А-Юань откашлялся, смущëнный.

– А-Юэ… я не ждал… я думал, что ты устала, и… куда этот проклятый Чжу дел полотенце…

– Не надо, читай спокойно! Я уйду!

Ей стало досадно. А-Юань отдыхал, а теперь из-за неë разволновался. Неужто и правда нельзя было подождать утра?

– Нет-нет, не уходи! Сейчас я оденусь и велю подать вино.

Голос у него был усталый, и Шэ Юэ вдруг сказала, неожиданно даже для себя:

– Лучше давай я вымою твои волосы! А потом ты ляжешь спать.

Повисло молчание.

– Хорошо… – проговорил наконец А-Юань.

Шэ Юэ обернулась и увидела, что он сидит, притянув колени к груди, и его густые тëмные волосы в беспорядке вьются по плечам.

Пришлось несколько раз опускать ковш в сандаловое ведро, чтобы тëмные пряди потяжелели от воды. Расчëсывать их было одно удовольствие – Шэ Юэ устроилась на низкой скамеечке и любовно разбирала гребнем каждую прядку.

– Как жалко, что у меня нет сестры… я бы всë время еë причëсывала, – вздохнула она невпопад, и А-Юань, до того сидевший неподвижно, как статуя, рассмеялся тихо.

– Когда мы поженимся, ты сможешь причëсывать меня хоть каждый день.

Шэ Юэ огляделась.

Хоть каждый день… в этой небольшой, уютной комнате с ширмами, расписанными горными пейзажами, с широким ложем, готовым ко сну, лампами на медных подставках-львах…

Она представила, что уже жена А-Юаня. Что бы она тогда сделала? Причесала его и удалилась к себе? Ну нет! Она бы разделась и залезла к нему.

Она опустила глаза, боясь и надеясь увидеть что-нибудь неположенное, но в воде было так много трав и лепестков, что колени А-Юаня возвышались над ними, как белые цапли над болотом.

– Можно к тебе, А-Юань?

Нет, это был не еë голос, она не могла такого сказать! Ведь до свадьбы…

Но зачем ждать, когда они уже вместе ночью? И зачем ждать, после того как в лагере она всë увидела и не только! Это ведь лицемерие.

Правда, А-Юань, кажется, так не думал: взглянул на неë в замешательстве, даже в страхе.

– А-Юэ… разве так можно? То есть… ты уверена?

Вместе ответа она негнущимися пальцами потянула за пояс.

– У тебя тут много места… Я просто сяду рядом, и мы поболтаем. Мне просто очень нравится, как пахнет вода.

– А-Юэ, – строго отозвался А-Юань, поспешно отвернувшись. – Даже ты не можешь быть такой невинной! Неужто ты не знаешь, чем это может закончиться?

– Знаю. Ну и что?

А-Юань обернулся к ней. Что-то странное творилось с его лицом, словно он не мог подобрать чувство. И наконец его губы тронула лëгкая улыбка, взгляд наполнился нежностью.

– И вправду… ну и что…

– Господин, вы не заснули? – раздался за дверью мужской голос. – Я вычерпаю воду!

– Нет! Я уже ложусь спать. – А-Юань не моргнул, его взгляд был так и прикован к Шэ Юэ. – Уберëшь тут завтра.

Несколько томительных мгновений, и вот шаги слуги смолкли. И А-Юань отвернулся наконец, деликатный до последнего.

Шэ Юэ разделась так быстро, как могла, и забралась в воду, стараясь не касаться А-Юаня. Он и сам отодвинулся так далеко, как мог. И всё равно их ступни соприкасались под водой, словно рыбы, плывущие бок о бок.

– Что… ты читал? – спросила она, чтобы разрушить молчание, и А-Юань поднял глаза, весь красный. Его взгляд скользнул по еë груди, и Шэ Юэ порадовалась, что вода высоко, а розовых лепестков в ней много. – Наверное, дорогая книжка, как же её можно читать в бадье…

– Это были просто рассказы о необычном… о лисах-оборотнях и волшебных монахах. – А-Юань улыбнулся, и горячая вода показалась Шэ Юэ ещë теплее и мягче.

– Всë равно, это же книга. Матушка бы нас убила, если б мы приблизились с книгой к воде… А знаешь что? Мы нашли для Второго братца чертëж в библиотеке! Ох, не надо было мне говорить. Прости, я забыла, что твой Второй брат…

А-Юань кивнул, но лицо его омрачилось не горем, а чем-то иным.

– Ничего, А-Юэ. Но я хотел рассказать тебе о том, как он умер…

И он действительно принялся рассказывать. И рассказ этот совсем не располагал к любви. В конце Шэ Юэ стало даже страшновато. Огоньки в лампах метались от сквозняка, отбрасывая тревожные тени, и кто знает, вдруг одна из этих теней…

– Но что же делать? – спросила А-Юэ, чтобы отогнать страхи. У А-Юаня ведь точно был какой-то план.

– Найти их подземное логово, вот что. Когда Фэнбао вернëтся, я пошлю его на поиски.

– Тогда я тоже буду искать!

Он улыбнулся.

– Зачем? Твоя рука ещë не исцелилась до конца. К тому же я хочу, чтобы ты погостила в удовольствие. Не думай о дурном, просто будь осторожна.

Как же тут не думать о дурном… Шэ Юэ вздохнула.

– Завтра мне нужно поклониться твоей матушке. Это страшнее, чем любые демоны, – призналась она неохотно. А-Юань рассмеялся и снял розовый лепесток с еë ключицы, задержал руку, едва касаясь кончиками пальцев…

– Матушка не знает тебя и поэтому тревожится за моё счастье. Но стоит вам познакомиться, и ты ей понравишься… Она рассудительная, она понимает в глубине души, что богатство и знатность это не всë, главное – добродетели.

Шэ Юэ стало совсем тоскливо. Какие уж тут добродетели, когда она в бадье с мужчиной и он гладит еë по груди… а ведь А-Юань именно гладил, стирая капельки воды.

– Никакая я не добродетельная, – пробормотала она. – Я уже совсем запуталась в том, какая я.

А-Юань снова тихо рассмеялся.

– Тогда поверь мне: лучше тебя нет никого.

А потом он подался вперëд и поцеловал еë. И его руки скользнули вниз, под воду, уже не гладя, а мягко обхватывая…

А потом…

Они не помолились перед алтарëм предков, не поклонились родителям и друг другу, не зажгли общую свечу, но Шэ Юэ твëрдо знала, что после того, как А-Юань взял еë на руки и вышел из воды, они муж и жена.

Она знала, что будет больно, но боль ей была привычна – без боли не выучить ни одного приëма, не добиться успеха. А вот счастье, сплетённое с болью, было внове: счастье оттого, что они с А-Юанем могут дарить друг другу такое удовольствие, и это их, только их секрет.

«Наверное, хорошо, что мы ещë не женаты», – думала она, прижимаясь к нему, чувствуя, как он ладонью направляет тëплую ци в низ её живота, успокаивая боль. Будь всë как нужно, матушка начала бы давать советы, все соседи стали бы желать здоровых сыновей, старший брат выговаривал бы ей, что она больше не девчонка, и нечего… да все пять озëр и сто фамилий сунули бы нос в их с А-Юанем покои, рассказали бы, как правильно жить мужу с женой.

Но пока никто не знает, они свободны.

– Почему ты смеëшься, А-Юэ? – сонно спросил А-Юань.

– Потому что ты смешной. – Шэ Юэ повернулась к нему и нежно потëрлась носом о его нос. – Только выплеснул семя, весь живот мне испачкал, и сразу спать. У-у, мужлан!

А-Юань покраснел и немедленно заморгал, отгоняя сон.

– Но… тебе не понравилось? Ты не получишь наслаждения, если я не выплесну его внутрь?..

– Мне понравилось. – Шэ Юэ спрятала горящее лицо в подушку. – Я просто дразню тебя. Не обязательно ничего делать… внутрь.

А-Юань перевëл дух.

– Я найду все нужные книги и выучу все полезные приëмы, я обещаю, – сказал он так серьёзно, будто клятву наставнику давал. Вот бы стать его наставником!

– Только прежде поклонись мне три раза! – Шэ Юэ сделала вид, что важно оглаживает длинную бороду, и А-Юань не выдержал, сам прыснул со смеху и принялся еë щекотать.

– Не смей говорить так с мужем! – велел он, и не отпускал, пока она, задыхаясь от смеха, не пообещала быть послушной женой.

Щекочущие пальцы А-Юаня скользили по еë рëбрам, но в какой-то миг вновь сжали грудь, и вот уже он приник горячим ртом к соску, вновь готовый ринуться в бой.

– Я не смогу ещë раз, А-Юань…

Но на этот раз всë было иначе. А-Юань смущëнно улыбнулся ей:

– Один приëм я всë-таки подсмотрел заранее. Специально для тебя.

А потом он просто спустился ниже, и…

Так, наверное, пчела находит в самой сердцевине цветка капельку росы и деловито втискивается между лепестков, чтобы пробовать и пробовать…

«Теперь он точно мой муж», – подумала Шэ Юэ, глядя будто сквозь светящуюся дымку, как раскрасневшийся А-Юань утирает мокрые, алые губы. Но целовать его на ночь не стала. Только не после такого!

Зато позволила обнять.

Больше всего ей хотелось бы обниматься с А-Юанем всю ночь, но на рассвете пришлось одеться и проскользнуть по росистому влажному саду обратно в узорчатый павильон.

Янь-янь, спавший на полу, сонно приподнялся, услышав, как скрипнула дверь.

– Сестрица? Ты чего? – пробормотал он.

– Живот схватило, спи. – Шэ Юэ забралась под холодное одеяло на ложе, уткнулась в подушку. Только б он не заметил, какие растрëпанные у неë волосы!

Но Янь-янь пробормотал только: «Странная еда», и снова провалился в сон.

* * *

Утром розовощëкая девочка-служанка принесла воду для умывания. Шэ Юэ чувствовала себя разбитой, ей вовсе не хотелось вылезать из постели, но, во‐первых, матушка-императрица хотела видеть еë сегодня, а во‐вторых, Янь-янь перед девчонкой повëл себя как сущий дурачок: покраснел и спрятался под одеяло, а потом утащил в свою нору верхний халат и завозился, пытаясь одеться.

Шэ Юэ стало стыдно за него.

– Как тебя зовут? – приветливо спросила она девочку. – Давно ты здесь служишь?

Служаночка была одних лет с Янь-янем, ещë ребëнок, но на губах и глазах еë было немного краски, в волосах блестели сапфировые цветочки и позолоченные веточки. Если бы не простая зелëная одежда без узоров, Шэ Юэ решила бы, что перед ней юная барышня, – так в этой столице всë перепуталось.

– Меня зовут Сяомэй, госпожа! Мои родители служат в этом доме, но меня послала принцесса специально, чтобы помочь вам!

Шэ Юэ задумалась. Принцесса? Неужели одна из сестричек А-Юаня узнала о ней? Как славно! Она приободрилась, зная, что с милой малышкой точно подружится, пусть даже та из дворца!

– Так ты служишь в гареме?

Сяомэй посмотрела на неë испуганно.

– Что вы! Эта рабыня недостойна!

– Но ты сказала, что принцесса…

– Ну да. Принцесса. Жена Старшего принца. Она подумала, что вам нужна будет горничная, и прислала меня.

Шэ Юэ покраснела, поняв, какого дурака сваляла. Ну конечно, принцессой ведь можно стать, а не родиться!

«Значит… значит, и я стану принцессой?» – подумала она и вспомнила вчерашнюю ночь.

Раньше слово «принцесса» обрадовало бы её, но теперь это значило несвободу. Это значило, что все узнают и свяжут их с А-Юанем сотнями обычаев и правил. Быть свободными – вот настоящее счастье. Свободными ото всех…

Пока Сяомэй причëсывала еë (осторожно, а не выдирая волосы, как матушка), Шэ Юэ представила, как они с А-Юанем сбегают в бескрайнюю степь, к варварам, которым наплевать на ритуал, которые свободно любят… но потом вспомнила рассказ барышни Ма про колдунов и суховеи. Нет.

Значит – на восток, туда, где во влажных лесах, среди скал, лиан и водопадов живут племена… Но что, если какой-нибудь шаманке понравится А-Юань? Там дикие женщины, отравительницы, такие могут и погубить…

Нет уж. Лучше какой-нибудь остров и своë поместье, а может, и своя школа. Почему нет? А-Юань – ученик дядюшки Жуань-цзы, единственный, оставшийся в живых, значит, больше у школы Горного Ветра никого не осталось. Если отыскать их книги…

Эта идея так понравилась ей, что она едва не побежала искать А-Юаня и убеждать его поехать сразу же после свадьбы.

Нельзя. Он ведь в трауре, разве прилично заставлять его думать о женитьбе? К тому же императрица…

– Как ты думаешь, Сяомэй, какой наряд выбрать? Розовый, что с цветами сливы, или синий, что с цветами груши? – спросила она, достав лучшие свои одежды. О, матушка с помощницами и Ван Сиюй постарались на славу! Цветы были как живые: если долго смотреть, можно даже аромат почувствовать. А ткань! Шëлк и атлас струились, будто воды и туманы.

Сшитые братцем Юем туфельки тоже оказались прелестны: мягкие, лëгкие, нигде не жали. А какая вышивка и на них! Сразу видно, что работал не человек: в стеблях травы прячутся крошечные птички и даже цикады! Волшебные глаза учителя Вана нужны, чтобы такое вышить!

Но Сяомэй не любовалась: сдвинув бровки, она важно надула губы, общупала каждый халат и каждую нижнюю юбку.

– Вот этот, голубой, – наконец объявила она. – Мне сказали, это цвета школы барышни Шэ. Выглядит скромненько, но со вкусом. И вообще, такой оттенок розового – вульгарный, такие носят… известно кто.

Сердце Шэ Юэ провалилось куда-то в желудок холодным камнем.

«Вульгарный», «известно кто», «скромненько»…

У неë даже не повернулся язык отругать служанку за дерзость, ведь она больше знала и, конечно, была права.

Нет, ничего она не знала! Только утончëнный человек мог оценить вышивку учителя Вана и матушки. Например, старший братец ею восхищался!

Она мельком взглянула в сторону Янь-яня – он ни в чëм не разбирался, но вдруг сказал бы хоть что-то? Но глупый младший братец совсем затих под одеялом, делая вид, что спит.

– Да. Я тоже думаю, что голубой лучше, – тихо сказала Шэ Юэ, стараясь, чтобы голос не дрожал.

* * *

За завтраком она боялась, что А-Юань чем-нибудь выдаст их тайну, но он был совершенно спокоен и весел, беседовал с Цзюэ о каллиграфии.

Старший братец и рад был поболтать. Он оказался очень доволен доставшимися покоями и подарками: хвалил изящную тушечницу, любовался перекинутым через ручей мостиком, под которыми важно скользили уточки-мандаринки, восхищался фэншуем павильона, в котором ему «спалось как нигде».

Он улыбался, но было в его тоне что-то неестественное. И А-Юань как будто почувствовал, осанка его стала прямее, брови сошлись к переносице.

– Барышня Шэ, а как спалось вам и младшему господину Шэ? – учтиво спросил он, кажется, чтобы отделаться от Цзюэ. – Боюсь, фреска на северной стене не по вашему вкусу. Я велел перерисовать её, но оказалось, что лучший живописец в отъезде.

Янь-янь покраснел и уткнулся в свою тарелку, пробубнив что-то. Вчерашним вечером постоянно рассматривал эту настенную картину с играющими девицами и думал, что сестра не замечает. А самой Шэ Юэ было всë равно, что там нарисовано.

– Нет, картина очень красивая, – ответила она.

Наверное, другая, знатная девушка сказала бы что-то про цвета и линии…

И не стала бы везти в столицу одежду вульгарного оттенка. И никогда бы не пришла к мужчине ночью, и не…

– Ваше высочество, императрица точно желает видеть меня сегодня? – услышала она свой голос будто издалека, тихий и жалкий.

– Да… вы побледнели, барышня Шэ, вы нездоровы? – обеспокоенно спросил А-Юань.

Стоило бы ответить «да», но от императрицы нельзя прятаться вечно. Это испытание для того, чтобы точно стать женой А-Юаня, воины не бегут от испытаний!

– Нет, что вы! Я готова оседлать коня в любой миг и поехать во дворец! – воскликнула она, наверное, слишком громко, потому что старший братец поморщился, а А-Юань едва скрыл улыбку.

– Зачем же коня, вас отнесут в паланкине, – ответил он. – Не волнуйтесь, я буду сопровождать вас верхом, представлю вас матушке.

– Наверное, нам со старшим братцем тоже нужно поехать, – неуверенно подал голос Янь-янь. Цзюэ метнул в его сторону сердитый взгляд, словно подзатыльник отвесил.

– Разумеется, не нужно! Да и кто пустит нас к самой императрице, пустоголовый ты ребëнок!

Янь-янь сник.

– Но сестрица ведь боится…

– Со мной будет его высочество! – Теперь уже Шэ Юэ захотелось отвесить ему подзатыльник, но вид у младшего братца был такой понурый и растерянный! Он, бедный, наверное, думал, что императрица – кто-то вроде их матушки.

* * *

Ничего общего с матушкой у этой женщины не было. Она жила за высокими стенами и шëлковыми ширмами, яростные солнечные лучи ни разу не тронули еë лица, белого как фарфор; нежным пухлым рукам никогда не приходилось крутить тугой колодезный ворот или бить по тренировочному чучелу.

Шэ Юэ была уверена, что так и выглядят небожительницы: волосы как пышные тучи, в которых порхают золотые фениксы, на белых одеждах расцветают серебряные хризантемы, маленькие туфельки из золотой парчи так и горят на солнце, и жемчужины качаются в тончайших золотых сеточках-серьгах. А накладные ногти, киноварные, длинные, готовые сломаться от любого неосторожного движения! У земных, обычных женщин таких не бывает!

И время будто было не властно над этой госпожой: Шэ Юэ так и не смогла распознать, сколько ей лет. То она выглядела как матушкина ровесница, мать двух взрослых сыновей, а то – как молодая жена деревенского лекаря Вана, которая не успела пока даже одного ребëнка родить. Лицо белое, как полная луна, глаза, брови и губы словно тончайшей кистью нарисованы, и маленькая красная родинка в уголке рта – подпись художника.

Сяомэй перед выходом из дома уговорила Шэ Юэ накрасить губы и ресницы, насурьмила брови, а между ними нарисовала киноварью крошечный лотос – пустяк, но Шэ Юэ теперь себе казалась размалëванным шутом.

Когда пухлый, как пирожок, улыбчивый юноша-евнух привëл еë в ароматные парчовые покои, императрица читала на ложе, изящно оперевшись локтем на резной столик, а у еë ног на подушках устроилась какая-то молодая женщина с пяльцами. Она была одета чуточку скромнее, в винного цвета платье с белым траурным поясом, на ней не было драгоценных камней, лишь жемчуг и зеленоватый нефрит под цвет лица. Женщина была куда моложе императрицы, но казалась, наоборот, старше: под глазами синели тени, которые даже пудра не могла скрыть, щëки выглядели одутловатыми. Если у императрицы взгляд был томный и скучающий, то у этой, с пяльцами, такой надменный, словно А-Юань к ней привёл только что купленную рабыню, а не невесту.

Шэ Юэ это рассердило, и, чтобы не скорчить нахалке рожу, она опустилась на колени и поклонилась императрице в пол.

– Это барышня Шэ, матушка, – сказал над еë головой А-Юань.

Он среди этих небожительниц был как дома – уже успел схватить печенье с предупредительно поднесëнной служанкой тарелки.

– Недостойная приветствует великую императрицу! – пробубнила Шэ Юэ в узоры ворсистого ковра.

– Встань, дитя, дай нам на тебя посмотреть, – раздался над еë головой томный бархатный голос.

Шэ Юэ подошла, не смея смотреть на императрицу, и вместо этого пялилась на вышивальщицу – не могла глаз отвести от еë надменной рожи. Слишком привыкла, что врага надо встречать лицом к лицу, а эта женщина была… ну уж если не врагом, то кем-то вроде любителей поговорить кулаками. Только они смотрели с такой открытой неприязнью.

– Не ожидал, что ты тоже здесь будешь, сестрица, – буднично сказал А-Юань. – Как твоë здоровье? Барышня Шэ, эта дама – наследная принцесса, жена моего старшего брата.

Принцесса! Та самая, что прислала Сяомэй! Но зачем ей помогать, раз она так презирает…

Принцесса изобразила едва заметную снисходительную улыбку.

– Барышня Шэ так же мила и свежа, как нам рассказывали, не правда ли, матушка, – пропела она.

Императрица кивнула – блики от золотых украшений заметались по стенам.

– И вправду. Я ожидала увидеть более… плотную девицу. Сколько вам лет, милая?

– Впустую прожито восемнадцать лет, – ответила Шэ Юэ, как учила матушка. За всеми приключениями она и забыла про свой день рождения! Провела его, выходит, на Агатовой горе.

– Самый возраст для замужества, – произнесла императрица, отложив книгу.

Она сделала знак, и служанка, стоявшая у дверей во внутренние покои, немедленно убежала и вернулась с чайным подносом. Правда, чашечек было всего три.

– Выйди, Юань-эр, – потребовала императрица. – Мужчине неприлично слушать женские разговоры.

Шэ Юэ не удержалась, обернулась к нему, ища защиты. Не оставит же еë А-Юань на растерзание! Но при словах «женские разговоры» он немедленно покраснел и откланялся.

– Я буду ждать в саду, барышня Шэ, – поспешно сказал он и исчез.

Шэ Юэ вздохнула, осторожно присаживаясь на подушечку напротив принцессы. Наверное, вид у неë был испуганный, потому что принцесса улыбнулась снова.

– Вы сражались с демонами, а нас с матушкой-императрицей боитесь? Не нужно.

– Я не смею, – пробормотала Шэ Юэ, глядя в чашку. Одинокая чаинка замерла столбиком, как поплавок – ни туда ни сюда.

– Девушки из улинь [2] поистине невероятны, – задумчиво сказала императрица. – Расскажите же нам, как смогли пересилить страх, сражаясь с демонами? Разве они не внушают ужас?

– Ну… – Вот дурочка, кто начинает с «ну»! – Отвечаю императрице. Я так боялась за своих братьев, что не было сил бояться демонов. И… я почти не сражалась. Кто достоин восхищения, так это Третий принц, а совсем не я. И вообще, все бились так героически, а я, глупая, сломала руку…

– Вы сломали руку? Как быстро зажил перелом, не так ли, матушка? – Принцесса подалась вперëд, приглядываясь. – Невозможно угадать, какая рука была сломана.

– Левая. Но это ничего, она уже почти прошла. – Шэ Юэ помахала рукой, но тут же одëрнула себя. – Мой старший брат знает, как лечить такое. Но вот мой Второй брат остался калекой, потому что его раны совсем другие – повреждение меридианов. Он теперь не может ходить… и зачинать детей.

Императрица слегка поморщилась.

– Как печально. Давайте не будем об этом. Лучше скажите мне, барышня Шэ, вы помолвлены?

– Тот, кого мне прочили, погиб в бою. Ему отрубил голову мëртвый император. Одним ударом, раз, и всë…

Она осеклась. Обе дамы смотрели на неë с таким ужасом, будто это она отрубила кому-то голову.

– Что ж… – Императрица первая справилась с собой. – Мне жаль, что вас постигло такое горе. Но верю, что ваши родные непременно найдут для вас жениха… Нет, пожалуй, я сама этим займусь. В столице есть множество прекрасных кандидатов, велю слугам составить список.

Шэ Юэ ни звука не могла издать, как ни старалась.

Императрице не говорят «нет». Но выдавить слова благодарности – значит ужасно, чудовищно солгать, предать А-Юаня!

Императрице не говорят «нет»… девочка-дурочка из маленькой нищей школы не может даже думать о таком…

Фигура небожительницы в белом стала как будто больше, затмевая свет.

Императрица может сделать всë, что угодно. Она и есть небожительница.

«Ты такая храбрая, сестрица!» – всегда восторженно говорил Янь-янь.

«Ты должна научиться благоразумию», – всегда поучал старший братец.

Она стиснула кулаки. Храбрость или благоразумие?

– Я очень люблю принца А-Юаня! Простите! – выпалила она, зажмурившись, и вдруг ноги сами понесли еë прочь, сквозь резные двери, хлопнувшие за спиной.

– А-Юэ!

Если бы А-Юань не поймал еë, она убежала бы, наверное, куда глаза глядят, заблудилась в этом огромном городе, который почему-то зовут дворцом!

– А-Юэ! Что с тобой, тебя обидели?

– Не знаю, я не знаю… – Все чувства разом нахлынули на неë: все страхи последних дней, дорожная усталость, попытки понять, плохая она или хорошая после того, что позволила А-Юаню…

И воспоминания о том, как голова Фэн Гуанмина катится в траву…

– Это я обидела… я убежала… от самой императрицы…

А-Юань со вздохом усадил еë на скамью среди сладко пахнущих коричных деревьев.

– Вот что, подожди здесь, я всë улажу.

Шэ Юэ только кивнула. Она прекрасно знала, что ничего тут уже не исправить.

Дневной свет для неë померк: идя сюда, она восхищалась парками и огромными каменными лестницами и прекрасным дворцом, крыша которого была изукрашена словно павлиний хвост… Но потом А-Юань сказал, что это всего лишь зал поклонения предкам, а Дворец Яшмовой чистоты, где живëт император, дальше… и привëл еë к жилищу небожителей, ни больше ни меньше: с золотыми драконами вокруг алых стен, с воинами у входа – вылитыми богами-хранителями, с грозными нефритовыми львами, каждый из цельного куска зеленоватого камня…

Пока они добрались до летних покоев императрицы, среди журчащих ручьëв и маленьких искусственных водопадов, дышащих прохладой и сладким запахом роз, Шэ Юэ окончательно почувствовала себя маленькой и никчëмной.

Даже служанки во дворце сверкали золотом и держались надменно, словно госпожи… как они холодно, с насмешкой оглядывали еë голубые, на скорую руку вышитые одежды… наверное, приняли за горничную принца.

Но она хуже, чем горничная. Она – никто.

– Я сказал матушке, что тебе нездоровится от местной еды, – сказал незаметно вернувшийся А-Юань, но почему-то еë это не успокоило.

– И она поверила! Поверила, что простолюдинка не может есть эти ваши обезьяньи мозги и соловьиные язычки, да?! Что она по-другому устроена, не так, как настоящие люди из дворцов!

– А-Юэ… – А-Юань, ошарашенный, протянул к ней руку. – Что с тобой? Лучше пойдём взглянем на зверинец, ты же…

– Не хочу в зверинец. – Шэ Юэ прикусила губу, чтобы не зарыдать снова, как маленькая. – Я хочу домой.

Он горестно вздохнул.

– Я не знал, что придëт жена брата. Она… родилась в неудачный день, и нрав у неë не сахар. К тому же на сносях… Знай я, ни за что бы не привëл тебя сюда сегодня. Я сейчас же пошлю за паланкином.

Он не понял, о каком «домой» она говорила, а Шэ Юэ не стала ему объяснять.

* * *

– О чëм с тобой беседовала императрица? – спрашивал старший братец нервно. Но отвечать ему не было сил.

Вместо ответа Шэ Юэ сказалась больной и рано ушла спать.

А-Юань в тот день так и не покинул дворец, и без него дом опустел, старший братец пропадал в библиотеке, младший, скучая, кидал камушки в пруд.

От постоянного бульканья Шэ Юэ не могла уснуть, и в конце концов вышла к нему, завернувшись в одеяло.

– Тебе тут не нравится? – спросила она, хотя из груди рвалось: «Мне тут не нравится».

– Тут богато, – ответил Янь-янь, не глядя на неë. – Принц сказал, что покажет, как тренируются солдаты, и мне можно будет с ними сразиться. Хочешь с нами? Старший братец тоже пойдëт!

– Не хочу, я уже дралась с солдатами.

Они помолчали, глядя, как закат идëт кругами по воде.

– Тебя обидели во дворце? – спросил Янь-янь. – Шисюн сказал, что тебя обидят, так и случилось.

– Вы что, болтаете с ним обо мне?! – Шэ Юэ чуть не скинула этого негодника в пруд, ей стало совсем тошно.

Янь-янь понял еë намерение и на всякий случай отодвинулся подальше.

– Не болтаем, он просто велел беречь и защищать тебя. Шисюн тоже наша семья, он волнуется!

– Старший ученик не семья. – Раньше Шэ Юэ никогда бы такого не сказала, ей самой стало противно от этих слов. Но раньше и шисюн не заставлял выйти за него замуж.

Ей было больно видеть, как Янь-янь поджимает губы, совсем по-маминому.

– Он недостаточно знатный, чтобы быть нашей семьëй, да? – набычился он. – Тебе нравятся теперь те, которые с деньгами? Так у нас есть теперь де…

Шэ Юэ всë же столкнула его в пруд.

А потом смотрела, как младший братец барахтается, и сердце будто льдом сковало. Он становится мужчиной и всякие гадости теперь думает о женщинах. Что шисюн ему понарассказывал? Чему научил?

– Я тебя не знаю, – сказала она мальчишке, хватающемуся за мостки, и ушла.

Она, кажется, и А-Юаня не знала больше. Почему он отправил еë в паланкине, а сам остался? Потому что императрица важнее возлюбленной, важнее всех?

Лëжа в постели, Шэ Юэ всë смотрела на картину, освещëнную лунным лучом: придворные дамы играют в волан.

Теперь она поняла: у них прекрасные дорогие одеяния, крошечные белые ручки и ножки, изящные жесты. Они в жизни не поднимали ничего тяжелее чарки вина, зато умеют писать и читать все слова, знают все ритуалы, приятны и искусны в этикете…

Даже если А-Юаню с ними неинтересно, они – из его мира, и с этим ничего не поделать. Цапля не ходит среди ворон.

Но почему же так одиноко?