По крайней мере, они старались вести себя прилично.

Фэнбао оказался неправ: главы школ не стали впиваться друг другу в глотки, не устраивали безобразных сцен. Они делали вид, что их абсолютно не интересуют дорогие украшения, доспехи, серебряные слитки и связки монет, выложенные посреди шатра.

Шэ Цзюэ с отсутствующим видом обмахивался веером, Лю Цзыдань сидел, прикрыв глаза, словно в медитации, Фэн Чжицзян смотрел на сокровища с отвращением, и лишь нищий Хань Лун переводил обеспокоенный взгляд то на боевых собратьев, то на золото.

Цзиньюань чувствовал, что за ним слово, и выступил вперëд.

Он долго думал над этим переделом. Награждать солдат было просто – сообразно чинам и поступкам. Но как оценить вольных воинов из Цзянху?

Отец знал бы. Он всегда был проницателен в том, кого и как следовало одарить или наказать. Даже недовольные не могли упрекнуть его в несправедливости. Старший брат, как наследный принц, тоже в полной мере освоил эту науку, но вот Цзиньюань…

– Старейшина Хань, по старшинству вам причитается первому… – начал он, умолк, поймав на себе холодный, пронзительный взгляд Шэ Цзюэ.

В последнее время глава Шэ был будто недоволен любым его словом, но в этот раз Цзиньюань сделал вид, будто не замечает. Пусть смотрит, лишь бы не начал высказывать недовольство при других.

Цзиньюань мысленно пообещал себе поговорить с ним после. В конце концов, этот человек был старшим братом А-Юэ. Однажды они породнятся, нельзя, чтобы счастливый брак отравила вражда.

– …вам причитается первому. Половина сокровищ по приказу Сына Неба уже отправлена с конвоем в столицу. Оставшуюся же половину я решил разделить между всеми вами на равные части.

– Тем, кто совершает то, что должно, не нужны деньги, – подал голос Фэн Чжицзян. Его белые траурные одежды выделялись в полутьме, делая его похожим на призрака. – Мы отомстили за нашего брата Шэ Юншэна, отомстили за брата Жуань-цзы. Теперь, на том свете, мы сможем смотреть им в глаза без стыда. Вот наша награда, иной не нужно.

Хань Лун покачал косматой головой.

– Брат Фэн, брат Фэн! Не бросайся такими словами, не спросив прежде нас!

Фэн Чжицзян резко обернулся к нему.

– В чëм я неправ, брат Хань?

– Глава Фэн! – Чжоу Вэйянь появился из теней так внезапно, что Цзиньюань вздрогнул. Как долго этот человек был здесь? Почему скрывал своë присутствие?

Чжоу Вэйянь между тем низко склонился перед Фэн Чжицзяном.

– Глава Фэн, позвольте недостойному сказать! Никакими сокровищами не вернуть вашего сына. Но если вы откажетесь от своей доли, главе клана Шэ, как благородному человеку, тоже придëтся последовать вашему примеру. Ваша школа процветает, а нашу демоны Агатовой горы обездолили. Я глупый и неотëсанный старший ученик, что на уме, то и на языке, поэтому скажу честно: у меня болит сердце, когда я вижу, как мои младшие едят пустой рис, делая вид, что не любят мясо.

– Чжоу Вэйянь! Прекрати унижаться! – прикрикнул Шэ Цзюэ, но без особенного напора. – Какой стыд! Мы, школа Серебряного Ручья, не просим милостыню!

– Что же стыдного в том, чтобы просить милостыню? – хитро ухмыльнулся Хань Лун.

Шэ Цзюэ смутился.

– Старейшина Хань, я не желал…

– Полно, полно. Ученик Чжоу сказал правильно. А я…

– А я добавлю от себя. – Цзиньюань стиснул кулаки. – Глава Фэн, Сын Неба пожаловал вам награду. Если вы откажетесь, то оскорбите и его, и меня, Третьего принца. Я приказываю вам забрать вашу долю. Что вы сделаете с ней потом, меня не касается.

На этот раз Шэ Цзюэ взглянул на него, казалось, с благодарностью.

Вот и хорошо.

– Подданный принимает приказ, – произнëс Фэн Чжицзян, склонившись в глубоком поклоне.

Цзиньюаню стало жаль его. Он знал, что на месте этого благородного человека поступил бы так же, поэтому после того, как формальности были улажены, он подошëл к главе Фэну.

– Кроме прочего я жалую вам двадцать лянов серебра. Этого хватит на соль для перевозки тела и похороны.

Фэн Чжицзян вновь поклонился, но поблагодарил так сухо, что стало ясно – больше им разговаривать не о чем.

Цзиньюаня это не удивило: после того, как открылась правда о Фэнбао, все эти воины из священных школ стали смотреть на него как на опасного сумасшедшего. Разумеется, никто не позволял себе грубостей, однако он был не настолько наивен, чтобы не понимать.

Обижаться на них за это было бессмысленно: в конце концов, они не знали, каков Фэнбао на самом деле – мятущаяся душа, желающая вернуться на небо. Пусть Фэнбао этого никогда не говорил, но Цзиньюань-то знал! К чему иначе совершать благородные поступки?

Только вот его преданность бывшему господину немного раздражала Цзиньюаня.

Юйчжэн, раньше бывший героем из легенд, теперь приходил к нему во снах, будто чёрный посланец смерти. Раз за разом он нападал, и раз за разом Цзиньюань проигрывал ему. Раз за разом широкий клинок разрубал его от плеча до паха…

Убийца растворялся вместе с предрассветными сумерками. Цзиньюань, в панике ощупывая плечо, всегда находил его целым: просто повернулся во сне на левую сторону, придавил ушибы и ссадины, оставшиеся от острых камней. Ему повезло: больше на нëм не было ни царапины, но, глядя на умирающих солдат со вспоротыми животами, на быстрых бегунов, таскавшихся теперь на костылях, на сломанную руку А-Юэ, он хотел забрать всю эту боль себе. Ведь так было бы честно. Они пострадали из-за него…

Тигрица его метаний не разделяла.

Он как раз сидел за столом в своëм шатре, сочиняя письмо отцу, когда она вошла безо всякого доклада, подтащила себе складной табурет и упала на него, звякнув кольчугой.

– Вчера выпили за победу над врагом, сегодня пьëм за победу над союзниками, – решительно объявила она. – Что невеселы, господин?

Цзиньюань не удержался и поведал ей о тяжëлых мыслях.

– Уж простите за прямоту, командир, но с такими мыслями лучше вам во главу войска не становиться! – решительно заявила Тигрица, выслушав его. И грохнула на стол полную до краëв флягу из горлянки. – Что это за война, в которой на солдатах ни царапины? Так не бывает! В божества вы, что ли, метите?!

Цзиньюань знал, что она права. И всë же…

Он убрал черновик письма подальше от фляги, отодвинул тушечницу и придвинул походную бронзовую чарку, зная, что сегодня более ничего не напишет.

– По-твоему, я слишком добр?

– По-моему, если позволите, вы за деревьями леса не видите. Вам кажется, что, если не притащили колдуна в канге, значит, всë, за что наше войско сражалось, ничего не стоит. Хорошенькое дело! – Она разлила вино по чаркам. – А золото? А то, что мы демонское гнездо разворошили? А месть за учителя? А могила предка? Что бы учитель Жуань-цзы сказал?

Цзиньюань нахмурился, представляя учителя. Что бы тот сказал…

Перво-наперво он отругал бы его за желание мстить.

«Месть и справедливость – не всегда одно и то же, – говаривал учитель. – Справедливый знает меру наказания каждому проступку, мстительный же всегда желает другим смерти и несчастий».

Цзиньюань не мог с этим согласиться, всегда жарко спорил, но теперь почувствовал себя виноватым: учитель не оценил бы его поступка, а подлый ученик, выходит, прикрылся его именем…

Он тяжело вздохнул и залпом осушил чарку.

– На границе вы так не вздыхали, и мысли дурацкие вам не приходили. – Тигрица тут же налила ему ещë. – Что случилось?

– На границе мы защищаем свою страну. Ни одна жизнь на юге не потеряна напрасно. – Цзиньюань вгляделся в огонëк свечи, отражающийся в прозрачном вине, как лунный диск. Сколько раз они вот так выпивали с Тигрицей и Лю Хэ, сколько чарок они наполнили для него…

– Сегодня я смотрел на все эти золотые гребни и изящные мечи и не мог понять, почему кто-то видит в них ценность. Всего лишь кучка игрушек…

– Разговор богатого наследника. – Тигрица бросила на стол мешочек засахаренного имбиря. – Закусывайте, господин, не пренебрегайте.

Будто прочитав еë мысли, в шатëр вошëл адъютант с блюдом жареных перепелов и варëных перепелиных яиц – видно, Тигрица сегодня неплохо поохотилась.

Цзиньюаню не хотелось есть, но отказываться он не стал, чтобы вконец не опьянеть, – ему ещë следовало навестить А-Юэ.

– Когда я женюсь, мы с барышней Шэ вернëмся на границу. Лишь там можно вести простую и честную жизнь: не зря великий Лао-цзы отдал свои труды управителю заставы.

Тигрица обсосала перепелиную косточку, совершенно неуместно причмокивая.

– Не спешите, дайте бедной девочке хоть понюхать роскошной жизни. Вы говорите, что побрякушки для вас ничто, а что у неë все одëжки заштопаны, замечали? Штопка, конечно, такая, будто сама Небесная Ткачиха делала, но, если знаешь, куда смотреть, увидишь. И у братьев еë то же самое – во всей семье ни единой целой вещи нет.

Цзиньюань вспомнил, как распростëрся ниц Чжоу Вэйянь, моля о награде. Как нехотя останавливал его Шэ Цзюэ.

– Я одарю их, как только они прибудут в столицу. Но… – Он запнулся, не желая смотреть на Тигрицу, и в конце концов уставился в еë слепую повязку. – Скажи, старшая сестра, чем твой муж… завоевал расположение твоих родителей?

Тигрица залпом осушила чарку.

– Он был генералом армии Солнечного Копья. Метил в князья.

– И… всë?

– А что ещë нужно?

Армия Солнечного Копья была наголову разбита в битве с северными варварами. Страна потеряла в этой битве гряду Куайдао, генерал Сяо остался прикован к постели. Говорили, что он несколько раз пытался покончить с собой, пока император не запретил ему этого. Сяо Сичунь не любила об этом распространяться.

– Я принц, но для Шэ Цзюэ будто хуже нищего. – Цзиньюань выдохнул, опрокинул новую чарку, и дышать стало легче.

– Строит из себя невесть что. Вас-то это почему тревожит? – Тигрица потянулась за очередным перепелом.

– Мы будем одной семьëй. – Цзиньюань сунул в рот кусочек засахаренного имбиря, поморщился от обжигающей сладости. – У меня достаточно власти приказывать любому простолюдину. Достаточно воинов и денег, чтобы отобрать у семьи любую женщину. Но не в моей власти внушить приязнь тому, кто еë не испытывает.

Тигрица рассмеялась.

– Приязнь! Вы такими словами бросаетесь, когда вино в голову ударит. Всë, хватит вам, вы всë же в лагере.

Она убрала горлянку так же решительно, как поставила, не забыв, впрочем, сделать последний большой глоток.

– Ты права. Мы в лагере. – Цзиньюань выпрямился, выплеснул остатки вина из чашки. – Нам нужно поймать колдуна. Но куда он мог исчезнуть…

– Мы с братом Хэ всë выясним. – Тигрица поднялась, потянулась было похлопать его по плечу, но удержалась. – Мы вами гордимся, принц, и рады служить под вашим началом. Этого не забывайте.

Цзиньюань молча поклонился ей. И обещал себе не забывать.

* * *

– Ваше высочество, вы совсем не бережёте себя, – решительно сказал Шэ Цзюэ, застав его у постели своей сестры. – Ваши люди обеспокоятся.

– Я не помешаю, глава Шэ. – Цзиньюаню не хотелось уходить, по крайней мере без боя.

– Я знаю, ваше желание помочь искренне, но разве прилично чужому мужчине дотрагиваться до лежащей в постели девицы? Оставьте все заботы её недостойному брату.

– Но…

– Прошу вас, – с нажимом произнёс Шэ Цзюэ. – Позвольте мне позаботиться о сестре и брате. Мы все должны выполнять свой долг, как следует есть и как следует спать. Ведь наш поход ещё не кончен.

– Я буду неподалёку. Глава Шэ, если что-то произойдёт, разбудите меня немедля. А-Юэ… то есть барышня Шэ, вы…

– Оставьте, она спит. Желаю и вам спокойной ночи, ваше высочество.

У Шэ Цзюэ слова не расходились с делом: он надвинулся на Цзиньюаня и ненавязчиво вытеснил его из шатра. Цзиньюань не стал противиться: А-Юэ нужен был отдых.

К тому же тяжко было смотреть, как она мучается. Его храбрая, милая А-Юэ…

– Впервые мы встретились на Агатовой горе. Вы знали об этом? – сказал он, вглядываясь в сумеречные очертания вершины. Горделивая Агатовая гора торчала теперь гнилым зубом, провалившимся внутрь себя, неровные края резали небо.

– Клан Шэ ничего не скрывает друг от друга.

Цзиньюань отчего-то вспомнил Чжоу Вэйяня, постоянно таящегося в тенях, и усомнился в этом, но спорить не стал.

– За что вы презираете меня, глава Шэ? – прямо спросил он.

Шэ Цзюэ немедленно поклонился, пряча лицо за широкими рукавами.

– Этот подданный не смеет питать таких чувств к сыну Великого Дракона.

Цзиньюань сунул большие пальцы за ремень, сжал тиснëную кожу.

– Вы это из-за того, что стало с барышней Шэ Юэ? Я тоже виню себя. Из-за того, что я восхищаюсь ею? Но я докажу чувства делом, вот увидите. Или, может быть, вы недовольны своей долей? Не беспокойтесь, я одарю вас в столице. Чжоу Вэйяню не придëтся больше унижаться.

Шэ Цзюэ так и не поднял головы, веер подрагивал в его руке.

– Порой унижение необходимо, – тихо произнëс он. – Догадываясь, как поступит Фэн Чжицзян, я заранее договорился с братом Чжоу. Когда дело идëт о судьбе школы Серебряного Ручья, гордыня неуместна. Легенды говорят, что даже храбрый Хань Синь однажды поклонился врагу.

Он наконец выпрямился, лицо его было абсолютно непроницаемо.

– Не поймите меня превратно, ваше высочество. Моя благодарность вам простирается выше девяти небес. Будь на вашем месте человек менее благородный, он разрушил бы жизнь моей сестры походя, как дровосек, рубящий дерево вместе с птичьим гнездом. Я готов доверить вам Юэ, но моя матушка против. Я глава клана, и одновременно почтительный сын, – стою между молотом и наковальней!

Цзиньюань подавил вздох, рвавшийся из груди. Он всë ещë не полностью верил, что Шэ Цзюэ его союзник, но лучше никого не находилось.

– Не беспокойтесь, глава Шэ, я возьму это на себя. Только посоветуйте, как мне умилостивить вашу матушку.

Шэ Цзюэ улыбнулся уголком рта.

– Она, как любая женщина, любит подарки. Что-нибудь дорогое, но не слишком, нечто приличествующее статусу. Спросите совета у своей матушки, она, полагаю, придумает лучше.

– У меня нет матушки. Но благодарю вас за подсказку. – Цзиньюань легонько склонил голову. – А вы? Что я могу сделать для вас? Раз вы помогаете мне и барышне Шэ, я помогу вам с Фэнбао, приведу его в лагерь и заставлю…

Он умолк, заметив, как вспыхнули щëки Шэ Цзюэ, как он стиснул веер.

– Благодарю вас, но это совершенно излишне. Такие мелочи не подобают принцу, – процедил глава Шэ сквозь зубы.

Цзиньюань понял, что зашëл на запретную территорию, и поспешил отступить.

– Раз вам это неловко, обещаю, что ни словом не обмолвлюсь ему о вас.

Шэ Цзюэ вымучил кислую улыбку и вновь благодарно поклонился.

Оба неловко умолкли, но голос А-Юэ, донёсшийся из шатра, спас их от мучительного молчания.

– Мне нужно идти к сестре, – выдохнул Шэ Цзюэ. – Прошу прощения.

– Не смею вас задерживать! – с улыбкой ответил Цзиньюань.

Это была пусть маленькая, но победа.

Но то, что случилось дальше…

* * *

Он всë-таки написал отцу письмо и отправил его с вестовым на самой быстрой лошади. Письмо хоть и вышло краткое – сухой отчёт, но потратил Цзиньюань на него целый день.

Другое письмо предназначалось для старшего брата. В нëм было больше чувств и сомнений, но, лишь отведя душу и отослав гонца, Цзиньюань понял, что это могло читаться как скрытый призыв умилостивить отца заранее, и ему стало досадно.

Всë валилось из рук.

Лагерь, впрочем, был в образцовом порядке стараниями Лю Хэ и Сяо Сичунь. Солдаты чинили доспехи, погнутые шипастыми дубинами, точили оружие, затупившееся о каменную чешую, били дичь на похлëбку, побулькивавшую в закопчëнных, видавших виды котлах, помогали ходячим раненым устроиться на подводах, отправлявшихся в гарнизон. Все были при деле, и всë же страх витал над лагерем, как неприятный настойчивый запах: гниль уже убрана, а вонь всë ещë висит в воздухе.

Стоило костру выстрелить искрами, самые юные вздрагивали и бледнели. Стоило незнакомой птице крикнуть в лесу, бывалые воины невольно хватались за мечи.

Цзиньюань не мог их винить: порой во сне он сам блуждал в недрах горы и не мог найти выхода – чудовища обступали его, не давая дышать.

«Мы чудом выжили, – услышал он как-то разговор двух копейщиков, стругающих новые древки. – Если б не волшебник из Цзянху со своим цинем…»

«Выжили». Не «победили».

Что бы сказал учитель?

Размышляя над этой бедой, Цзиньюань вспомнил, как Жуань-цзы в детстве отучил его бояться собак.

«В мире нет страшного. Страх живëт только в твоëм сердце».

Он вручил трясущемуся десятилетнему мальчишке палку так торжественно, будто это был боевой меч.

«Никогда не пинай собаку, пинается скот, добыча волков. Собака помнит, как в давние времена была волком. Сражайся с ней как человек, как величайшее творение».

И Цзиньюань встал перед большим, мохнатым охотничьим псом: горой клыков, слюны и густой всклокоченной шерсти. Собрался с духом и посмотрел страху в глаза.

Ему не пришлось пускать палку в ход. Собака попятилась, прижала уши, спрятала между ног запылëнный хвост и упала на брюхо, заискивающе глядя снизу вверх.

Цзиньюаню стало жаль еë почему-то, и страх ушëл. В конце концов, это был всего лишь пёс.

Демон страшнее ручного зверя, но и он всего лишь создание этого мира. Цзиньюань не сомневался: когда его воины увидят, насколько жалким может быть враг, если присмотреться к нему, битва будет выиграна по-настоящему.

* * *

На охоту он взял Лю Хэ и пятерых лучников, однажды сражавшихся с демонами.

– В одной деревне встали мертвецы, – рассказывал ему старший лучник, пока лошади пробирались через подлесок. – Никто не знал, отчего. Нам пришлось их всех перестрелять. Но в одном семейном склепе никто не встал. Когда мы пришли, там сидел колдун. Раньше нам никто не верил, но теперь-то…

– Зачем же колдун это сделал? – Цзиньюань попытался припомнить тот случай, но, видно, это было до его заступления на службу. – Вы допросили его?

– Он сказал… – Лучник оттянул ворот, потëр шею, словно что-то его душило. – Что все могут быть бессмертными, да только не знают об этом. А он им помогает. Что взять с безумца!

Цзиньюань рад был согласиться, но бесстрастное белое лицо Юйчжэна взглянуло на него из глубины памяти.

Неужели страшный секрет превращения до сих пор жив? Фэнбао вряд ли помнил детали, Ван Сиюй их не знал, значит, оставался Белый Яд…

Он впервые подумал, что никогда не спрашивал, откуда взялась техника золотых игл и как она называлась. Что, если каждый может освоить еë, найдя какую-нибудь книгу или свиток?!

Он едва не повернул назад, к Фэнбао, но что-то невидимое прожужжало мимо его уха. Конь в испуге вскинулся на дыбы.

«Слепень»? – пронеслась мысль прежде, чем молодой лучник рядом охнул и сполз с седла.

– Слева! – крикнул Цзиньюань, подхватив с седла лук и пустил коня за толстую вековую сосну. Он не успел даже натянуть тетиву – конь с жалобным ржанием упал, неловко подогнув ноги.

Цзиньюань выбрался из стремян прежде, чем несчастное животное завалилось на бок.

Следующая игла – теперь он рассмотрел, что это такое, – вошла между пластин кирасы, но до тела не добралась.

В ответ на иглу стрелы полетели в сумеречную чащу, рассекая стволы бамбука, сбивая чешуйки сосновой коры. Но ни одна не вошла в цель – следующая игла поразила молодого стрелка, засевшего в подлеске справа от Цзиньюаня.

– Господин! – прошептал Лю Хэ, залёгший в траве слева. – Я возьму его.

Цзиньюань кивнул. Это был не первый раз – только ветер смог бы убежать от метательного ножа Юного Лиса.

– Не стрелять! – крикнул он, глядя, как высокая трава поглощает Лю Хэ без единого шороха. – Эй, ты, в чаще! Назови себя! По какому праву ты нападаешь на путников?!

Ответом ему была ещë одна игла, ушедшая наугад в кусты дикой земляники. Цзиньюань и не ожидал иного.

– Если ты простой разбойник, убирайся подобру-поздорову! Если демоны заставили тебя прислуживать, расскажи о своей судьбе!

Отчего-то он знал, что там, в тенях, засел человек. Демон напал бы иначе, не растрачивая беспорядочно иглы.

Напал бы как охотник, а не как загнанный в ловушку зверь.

В молчании слышно было, как иволга выводит одну и ту же мелодию раз за разом. Потом – сдавленный человеческий вскрик из чащи и громкий, мерный шорох листвы.

Цзиньюань помнил: листва шуршит так, когда по ней тащат тело.

– Он жив?

– Жив! – отозвался Лю Хэ. Вскоре его спина, обтянутая синевато-зелëным сукном, появилась из-за деревьев. – Я знал… что надоел вам… как собеседник, но заменить меня демоном! Такого… я не ожидал!

Нарочито отдуваясь, он наконец подтащил тело поближе.

Это действительно был человек. Его демоническая морда – маска, выпучившая золотые глаза, оскалившая алые клыки, – сбилась на сторону, открывая плоское, широкоскулое и толстогубое лицо деревенского юнца.

Цзиньюаню стало жаль этого человека: крестьяне вроде этого юноши обычно довольны были своей участью. Если они шли в разбойники, то от большой нужды. Какая же великая нужда могла подтолкнуть к такому злу?

– Свяжите его и доставьте в лагерь, – распорядился Цзиньюань. – Я допрошу и казню его прилюдно.

* * *

– Шавки!

Лю Хэ едва увернулся от плевка и покачал головой.

– Ну и ну! Тебе, увалень, позволили говорить перед принцем, и это всё, что ты можешь сказать?

Связанный пленник стоял на коленях посреди лагеря. С него сняли чëрные одежды, оставив лишь нижние штаны из некрашеного льна. Маска демона валялась среди клочков жухлой травы, вытоптанной людьми и лошадями.

– Для бессмертных нет ни принцев, ни императоров! – хрипло прорычал «демон». Глаза его были мутные, в красных прожилках, но взгляд – разумный, вразрез с безумными словами.

– Значит, ты считаешь себя бессмертным? – Цзиньюань обвëл взглядом ряды угрюмых воинов. Чуть поодаль стояли Шэ Цзюэ и Чжоу Вэйянь. При слове «бессмертный» они переглянулись. Цзиньюань понимал их чувства – его и самого это встревожило.

– Бессмертными имеют право зваться лишь великие мастера и отшельники, – твëрдо сказал он. – Ты же – всего лишь раб презренного колдуна. Где твой хозяин? Отвечай!

Молчание.

Цзиньюань кивнул палачу, стоявшему наготове с бамбуковым шестом, и тот огрел пленника по голым ступням. Тот дрогнул, смуглое лицо искривилось от боли.

– Спрошу ещë раз. Где твой хозяин?

Потребовалось ещë два удара, чтобы выбить из него ненавидящее:

– Он везде… всë видит… всë знает…

– Неужели! – громко воскликнул Цзиньюань, чтобы всем, даже последним рядам, было слышно. – Тогда почему мы смогли уничтожить его логово? Почему этот всевидящий и всезнающий не догадался убить Шэ Юя и забрать Зеркало глубин? Потому что он всего лишь колдун, возомнивший себя повелителем демонов!

Пленник вдруг ухмыльнулся, показывая гнилые, неровные зубы.

– Он просил тебе передать… Цзиньюань… что ты был хорош в том бою. И что он найдëт тебя опять. Для нового свидания.

Цзиньюань замер на миг, но тут же снова овладел собой. Всë сходилось с тем, что доложила Тигрица. С тем, что слышала А-Юэ.

– Вот как, – холодно ответил он, скрестив руки на груди. – Я бы попросил передать ему, что готов встретиться в любое время, да только тебе не уйти отсюда.

Пленник лишь отвернулся. Он не молил о пощаде и не выглядел напуганным: ярость оставила его, даже плечи опустились, словно вся цель его жизни была в том, чтобы передать послание.

– Прежде, чем тебя казнят, я хочу узнать: что может толкнуть человека на предательство человеческого рода? Как ты попал на Агатовую гору?

Пленник поднял голову и усмехнулся.

– Я с юга, принц. Оттуда, где дуют такие суховеи, что мы едва можем прокормиться. Ваши чиновники отбирают даже ту малость, что нам удаётся вырастить, загребают всë, что найдут! Забирают за долги женщин и детей! А тех, кто смеет восстать, убивают на месте. Мы, деревня Пэй, собрались и решили: раз нам не дают жить как людям, мы станем демонами!

– Вы решили? – Цзиньюань подошëл ближе. – Кто же подсказал вам решение?

– Господин и его чëрный дракон нас почтили. Единственные, кому было дело до нас, когда ты и твоя семейка от нас отвернулись. – Пленник оскалился. – Засуха в наших краях не кончается который год. Знаешь, что это значит, принц? Это значит, что нынешний император – фальшивка. Он никакой не Сын Неб…

Цзиньюань взмахнул рукой, и палач, схватив пленника за волосы, одним ударом ножа рассëк смуглое горло.

Он слишком спешил: кровь хлестнула веером, обрызгала Цзиньюаня и стоявшего рядом Лю Хэ.

Юный Лис закатил глаза и достал из рукава шëлковый надушенный платочек цвета нежной бегонии.

– Позвольте, ваше высочество…

Цзиньюань не глядя отвëл его руку и подошëл к умирающему.

Пленник всë ещë бился на земле, но что-то было странное в его агонии. Он не желал затихать, и алая кровь больше не текла – вместо неё из раны струилась густая чëрная жижа…

– Назад! – крикнул Цзиньюань, выхватывая меч, но было поздно: демон выгнулся, хрустнув всеми костями, и легко разорвал верëвку, будто гнилую солому.

Он сперва припал к земле на четвереньках, как зверь, затем высоко прыгнул…

Цзиньюань не стал ждать, пока тварь приземлится: прыгнул навстречу, намереваясь воткнуть клинок поглубже… но сталь пронзила воздух – демон умудрился развернуться в полёте, словно оттолкнулся от невидимой стены, и одним ударом выбил меч из его руки, навалился всем весом, вцепившись в плечи.

Человеческий рот растянулся, распахнулся пастью, воняющей разложившейся плотью, гнилые зубы стали острыми клыками…

Цзиньюань изо всех сил пнул его, оторвав от себя, но не успел сгруппироваться и упал плашмя, ударившись спиной о твëрдую землю.

– Господин!

Он услышал лязг железа: лагерь ощетинился оружием, но никто не спешил подходить к сидящему на корточках демону, лишь Шэ Цзюэ, Чжоу Вэйянь и Лю Хэ окружили тварь.

– Господин! – Тигрица протиснулась к нему через лес мечей, подобрала его клинок. – Живы?

– Да. – Цзиньюань встал, не обращая внимания на боль, которой отозвались все синяки. – Казнить демона.

Лю Хэ выхватил метательные ножи, но оба ушли в пустоту: один со свистом вспорол рукав Шэ Цзюэ, другой вонзился в дерево. Демон, словно перенесëнный колдовством, прыгнул на замешкавшегося солдата и вырвал кусок плоти из его горла.

– В атаку! – крикнул Цзиньюань, прихрамывая, бросившись вперëд, потому что увидел, как замерли в ужасе его люди. Нет. Ужас должен смениться яростью! Лишь так они победят!

Он нанëс первый удар в спину твари, всë ещë пирующей на трупе, и отошëл, давая место воинам отомстить за соратника. Палочка благовоний не успела бы догореть, как от демона осталось лишь кровавое месиво, не способное более ни на что.

Цзиньюань отошëл вытереть клинок о траву и вдруг заметил Фэнбао. Тот стоял, прислонившись к сосне, глядя перед собой пустым, равнодушным взглядом, будто ничего не происходило, а солдаты просто тренировались на плацу. Волосы его, завязанные в высокий хвост, растрепались, лицо почернело от пыли и грязи.

Цзиньюань решительно подошëл к нему вплотную.

– И давно ты стоишь тут? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Фэнбао скосил на него глаза, нехотя повернулся.

– Пришëл, когда он начал болтать.

Кровь бросилась Цзиньюаню в лицо. Он сжал кулаки.

– Значит, когда эта дрянь напала на меня, а потом убила моего воина, ты просто стоял и смотрел?

Фэнбао пожал плечами, будто не понял вопроса. Цзиньюаню захотелось ударить его, но он знал, что это бесполезно.

– Я запрещаю тебе ходить на Агатовую гору. Я твой господин! Слушай меня, раб!

Фэнбао снова пожал плечами и прошëл мимо него к Шэ Цзюэ, недовольно рассматривавшему порванный рукав, достал из-за пазухи мятый пучок какой-то травы, впихнул ему в руки.

– Для твоего брата. Укрепляет тело и кости. Вари полчаса, – сказал он без выражения и ушëл.

Цзиньюань догадывался куда, но кричать ему вслед было бы глупо, пытаться остановить – опасно.

Как заставить упëртого быка слушаться?!

– Вы с ума сошли, тащить такое в лагерь?! – прошептала Тигрица, подойдя вплотную. – А если бы…

Но Цзиньюань еë не слушал. В ушах у него всë ещë звенело: «Раз нам не дают жить как людям, мы станем демонами!»

Пока этот крестьянин, имени которого он даже не узнал, был человеком, его взгляд не выражал ничего, кроме отупляющей усталости.

Взгляд абсолютного зла, за пределами обиды или чувства мести.

«Если в мире существует такое зло, – подумал он, – что же я могу сделать? Что же я могу…»

* * *

– А-Юань, я плохой человек?

А-Юэ осталась до утра, и Цзиньюань не смог заснуть рядом с ней, думая о будущем.

Они поженятся, у них будут дети, двое… нет, трое. И эти дети никогда не узнают настоящего зла.

Он закрыл глаза, но в темноте почувствовал присутствие меча, словно сам Юйчжэн стоял над ними, огромный и чëрный.

Дурной правитель… дурные поступки…

Цзиньюань никогда не вникал в дела казначеев, не интересовался рисовыми полями и скотом, оставляя все подобные заботы старшему брату. Брат и отец всегда находили общий язык, а даже если спорили о делах, брат уступал и никогда не держал зла, а отец прислушивался к нему и нередко менял свои решения. Взаимное уважение отца и сына, что могло быть прекраснее…

Цзиньюань осторожно перевернулся на спину, чтобы не потревожить А-Юэ.

Что, если отец… плохой правитель? Что, если старший брат – не лучше? Разве подданные хороших правителей превращаются в демонов?

Но советник Бай… он не мог советовать дурного. Все его слова перекликались с речами древних мудрецов и пронизаны были духом Пути. Он заботился о простых людях, был честен и благороден во всëм… кроме того случая.

Цзиньюань тихонько встал, стараясь ничего не разбить в темноте, и в конце концов, не найдя чашки, принялся пить прямо из кувшина. В горле у него пересохло, но вряд ли от жажды.

Да есть ли в этом мире настоящее добро? Есть ли поистине хорошие люди?

«А-Юэ», – подумал он, и улыбнулся, слушая тихое сопение рядом.

Лучше А-Юэ он не встречал никого.

«Я знаю тебя, – мысленно обратился он к ней, снова опустившись рядом, ловя губами еë щекочущее сонное дыхание. – Я вижу всю твою прекрасную душу насквозь».

– Ты хороший человек, А-Юэ, – прошептал он, и поцеловал еë в лоб.

Он действительно думал, что знает еë. Но наутро А-Юэ его удивила…

После она ушла за ширму, избегая смотреть на солдата, принёсшего кувшин с горячей водой, а Цзиньюань с тяжело бьющимся сердцем остался лежать в постели.

Полотняный полог колыхался над ним, как последняя мягкая волна перед штилем, и он чувствовал, будто погружается в тëплое море, где слова не важны.

Цзиньюань и не знал, что был так напряжëн все эти дни, не понимал, что каждая мышца была натянута, как тетива. Но А-Юэ как-то поняла.

Он поднëс к лицу ладонь, то ли вдыхая, то ли вспоминая едва заметный запах. Собственная рука казалась ему гладкой и нежной, будто от прикосновения к тëплой, мягкой груди он сам стал мягче, чище, хотя то, чем они занимались, чистым никак нельзя было назвать.

Его смущало разве что любопытство в глазах А-Юэ. Она даже не притворилась, что стесняется… но правильно ли юной девушке так себя вести или, может быть, она уже делала это для кого-то…

Эта мысль обожгла его, как пощëчина.

Может быть… он на самом деле ничего не знал про неë, как не знал про отца, про брата…

– А-Юэ, – позвал он, и умолк, не зная, как начать, как спросить. – Скажи мне, А-Юэ, я тебя не испугал… мужчины ведь устроены иначе, чем женщины.

А-Юэ выглянула из-за ширмы, розовая от горячей воды.

– А-Юань, я училась с мальчишками. Когда дети маленькие, они всякое друг другу показывают. А ещë матушка немного учила меня медицине и рассказывала, чего женщина должна опасаться. – Она смутилась немного. – Но настоящей барышне из хорошей семьи надо делать вид, что она ничего такого не знает. А лучше правда не знать. Я такая грубая, А-Юань… забудь всë, что я сказала! Забудь! Забудешь?

Цзиньюань кивнул и не смог удержаться от улыбки. Пожалуй, А-Юэ и правда наговорила лишнего, но лжи в еë словах не было, он знал.

– Тебе бы… больше понравилась чистая жена, да? Которая боится смотреть на мужское естество, которую надо ко всему приучать.

Цзиньюань призадумался.

– Нет, – честно ответил он. – Если бы я хотел такую жену, я бы не выбрал тебя, А-Юэ. Я ведь сам не мастер в весенних играх. Верно… мне нужна жена, с которой интересно будет… вместе узнавать…

Он понял, что говорит не то, и умолк, покраснев. А-Юэ ему пока не жена, как можно с ней обсуждать такие вещи? Она и сама это поняла: опустила глаза, теребя рукав.

– Ты весь мне нравишься, А-Юань, – только и сказала она.

Цзиньюань прочистил горло.

– Мне нужно… Я пойду умоюсь на дворе…

– А-Юань… – вдруг позвала А-Юэ. Теперь она смотрела на него прямо. – Когда мы поженимся, хочешь жить с нами?

Такого Цзиньюань не ожидал. Сперва он даже не нашëлся что ответить.

На короткое безумное мгновение ему захотелось сказать «да».

Быть вольным мечником среди рек и озëр, жить счастливо в старой усадьбе, растить детей, тренировать учеников, не думая о придворных дрязгах! Собираться с большой семьëй за одним столом, осенью любоваться луной над горами, весной пить вино под цветущими дикими сливами. Он научился бы слагать простые, но полные жизни стихи, как скиталец Ли Бо, а может, и рисовать, как У Даоцзы. Занялся бы наконец каллиграфией и больше читал, попросив Шэ Цзюэ стать его наставником. Помогал бы Шэ Юю в его изысканиях. А на закате жизни передал бы дела детям и внукам и все оставшиеся дни смотрел на А-Юэ, которая и в старости останется прекрасной, разве что уменьшится, должно быть, в росте, как все старушки, и научится ворчать, совсем как еë матушка…

Наверное, он слишком долго молчал, потому что А-Юэ отвела глаза.

– Не надо, не отвечай сейчас! Я глупая, конечно нет! Ты ведь принц… просто мне бы хотелось… но мне хотелось бы и яблок в карамели, а их тут не достать.

– Я распоряжусь, чтобы для тебя нашли яблоки, А-Юэ, – пообещал Цзиньюань и сбежал.

* * *

В этот день их охота не увенчалась удачей и превратилась в неспешную прогулку по лесу, но Цзиньюаня это даже обрадовало – глядя, как солнце путается в тонких листьях бамбука, он несколько успокоился и смог привести мысли в порядок.

Нельзя жить одновременно в настоящем и будущем – ему и так было о чëм беспокоиться. О демоне, потерявшем всякое уважение, например. Это был уже не бык, а упëртый осëл, не желающий слушать, что ему говорят!

Всю охоту Цзиньюань придумывал, что скажет ему. Если солдат или слуга не повинуется, можно просто приказать всыпать ему палок, но Фэнбао был… другом, пожалуй.

И всë же следовало дать ему понять, что господин недоволен.

Цзиньюань с тоской вспомнил Лай Баня: вот друг и слуга, с которым было просто! Но покорность и верность его погубили…

«Фэнбао от покорности точно не умрëт», – мрачно подумал он и, переодевшись после охоты в доспех полегче, отправился на Агатовую гору.

Ещë привязывая коня к обломку статуи в начале узкой извилистой дороги, он услышал грохот камней, скатывающихся в пропасть, – видно, демон в раздражении просто вышвыривал их.

Поднявшись на вершину, он едва не попал под такой камень, но вовремя отпрыгнул в сторону.

– Хуань Фэнбао! – возмущëнно крикнул он. – Ты разумное существо или муравьиный лев?!

Полëт камней прекратился.

Цзиньюань осторожно подошëл к краю и столкнулся со взглядом жëлтых глаз.

Фэнбао, огромный и рогатый, мог бы подхватить его под мышки, как ребёнка, и спустить. Остатки одежды висели на нëм лохмотьями, в нечëсаных волосах что-то закопошилось, и, к удивлению Цзиньюаня, оттуда вылетел маленький воробей.

– Пришëл меня отчитывать? – глухо прорычал демон.

Наверное, другой бы на месте Цзиньюаня испугался. А может, ушёл в отвращении. Но он вспомнил вдруг холодное осеннее утро, когда провожал паланкин Четвёртого брата.

Брат покачивался на подушках, укутанный в плащ лисьего меха. Тяжëлые веки скрыли его большие тëмные глаза, умевшие ярко вспыхивать от радости и гнева. Густые волосы поредели, в них прибавилось седины. Хоть брат и был старше, но родился вне брака от простой служанки, и Цзиньюань чувствовал, что вправе ругать его, даже придумал целую обвиняющую речь. Только тогда он был моложе и у него хватило глупости еë произнести.

– Если бы ты не затеял предательство, нам не пришлось бы прощаться вот так, брат! – начал он. – Неужели ты не знаешь, что зло всегда будет наказано?

Он говорил долго, а брат молчал и будто не слушал даже. Лишь в конце, когда они добрались до заставы, он с трудом сел, выпрямившись, и коснулся волос Цзиньюаня, как раньше.

– Прощай, Третий брат, – тихо сказал он. – И будь счастлив. Никому больше не дай себя обмануть.

Это было последнее, что Цзиньюань услышал от него. И долго, даже после смерти Четвëртого брата, возмущался про себя, ведь хотел-то он извинений…

«Я скоро женюсь, – подумал он, глядя на струйки чëрного дыма, вырывавшегося из уголков рта Фэнбао, приподнятых клыками. – Нельзя больше вести себя как избалованный мальчишка».

Он спрыгнул в яму и молча принялся расшвыривать мелкие камни.

Фэнбао уменьшился в размерах, подошëл ближе.

– Что ты делаешь?

Цзиньюань утёр пот со лба.

– Чем быстрее мы найдëм Юйчжэна, тем быстрее ты успокоишься и станешь прежним. Не стой, продолжай копать. Ну?

Фэнбао усмехнулся, будто гром пророкотал из недр горы, – и присел на корточки, расшатывая большой камень.

– Господин Хуань! – позвал голос с края разлома, и Шэ Цзюэ грациозно спрыгнул, держа в одной руке лакированный короб, в другой – железный прут. – Поешь, ты ведь не ел с самого…

Он осёкся, заметив Цзиньюаня, но не сбежал: поставил короб на камень, деловито подвязал рукава и поддëрнул полы халата.

Теперь Цзиньюань понял, для чего ему понадобился железный прут – таким удобно выворачивать камни из земли.

Фэнбао тоже догадался. Он изменился на глазах, приняв человеческий вид, и принюхался к коробу.

– Что там, куропатка? И какие-то корешки… корешки ешьте сами. Что вы оба пришли? Сговорились, что ли? Здесь на троих не хватит!

Цзиньюань переглянулся с Шэ Цзюэ. И в кои-то веки Шэ Цзюэ смотрел на него с благодарностью.

– Нет, мы не сговорились. – Шэ Цзюэ открыл для него короб и принялся расставлять миски с мясом и овощами, которые явно пришли не с лагерной кухни: так изящно они были нарезаны и сервированы, протушены в вине. – Но разве могут не сойтись мысли двух соратников, когда их друг тоскует?

Фэнбао задумчиво взглянул на него, на еду, на Цзиньюаня.

– Спасибо, – наконец сказал он.