Инспектор Куросава — человек великой проницательности.

Зайдя по пояс в воду, чтобы первым встретить нас на берегу, инспектор не задал ни единого вопроса, не потребовал объяснить, что произошло, почему мы с господином Сэки сидим на вёслах, в ногах у нас валяется безголовое тело, а вид у измученных гребцов такой, будто мы сражались со стаей бешеных собак. Вместо этого, бросив беглый взгляд на начальника поста и людей Яманаки, сопровождавших его, Куросава гаркнул так, что земля затряслась:

— Все назад! Кто приблизится к лодке, будет арестован!

И превратился в вихрь, сыплющий приказами и распоряжениями.

Стражников погнали в посёлок рыбаков за брусом. «Самый прочный берите! — кричал инспектор. — Что? Не найдёте, самих в лес отправлю, на вырубку!» Стражников спас Яманака: по словам начальника, на заставе имелся приличный запас бруса. «Конюшню собрались перестраивать, господин! Инструменты? Тоже есть, господин…»

Когда инспектор приказал делать из бруса клетку, да попрочнее, у всей береговой стражи отвисли челюсти. Это, впрочем, не помешало им взяться за работу с отменным рвением.

Мы с господином Сэки сами вытащили лодку на берег и остались возле неё: сторожить. Вряд ли кто-то осмелился бы нарушить приказ Куросавы, но как говорится, и обезьяна падает с дерева. Когда причалила лодка со слугами, Широно остался с нами. Он был в маске, бледный свет погас на его плечах.

Инспектор не возражал.

На всякий случай я проверил голову Ловкача. Содрогаясь от ужаса — память об укусах была слишком свежа и болезненна! — поднёс ухо к прорезям в плаще. Дышит, подлец, сопит. Прорези я на всякий случай расширил, превратив в небольшие отверстия, а к краю плаща привязал весло: вдруг голова рискнёт взлететь! Ловкача я предупредил, что жестоко накажу за любую попытку сопротивления, а также если он вдруг решит закричать.

Ловкач не ответил, но помалкивал и не двигался.

Позже пришёл слуга инспектора и занялся нашими ранами. Промывать укусы морской водой он запретил. При самозваном лекаре был котелок с пресной водой, где растворили три щедрых горсти соли, и жбан сливового вина. Когда раны промывали вином и солевым раствором, Сэки Осаму кряхтел, а я шипел. Мы бы ругались в полный голос, но при слугах сочли это недостойным.

Особым вниманием слуга инспектора почтил щёку старшего дознавателя.

— Зашивать нельзя, — кланяясь, сказал он, — загноится. Смажем мёдом, господин. Утром приложим лист подорожника с солью. А может, чесночную кашицу с толчёными муравьями. Если всё пойдёт хорошо, зашьём через два дня. Боюсь, останется шрам.

Господин Сэки отмахнулся. После всего, что с нами случилось, шрам на лице казался чем-то незначительным. Палец, который Ловкач откусил старшему дознавателю, на поверку оказался последней фалангой левого мизинца. Жертва зубов хитобан поглядывала на руку с нескрываемым удивлением: не могла поверить, что легко отделалась.

— А теперь позвольте, я наложу вам повязки. И вам, господин, тоже…

Не знаю, где он раздобыл полосы чистой ткани. Чьё нижнее кимоно пошло на них? Должно быть, начальника Яманаки: больно уж мягкое. С забинтованной щекой Сэки Осаму стал похож на унылого чиновника, страдающего зубной болью. В этом не было ничего смешного, но я старался не смотреть на него лишний раз, чтобы не опозориться.

Господин Сэки тоже смотрел мимо меня.

Клетку соорудили быстро. Двери не предусматривалось, три последних бруса лежали на земле, дожидаясь своей очереди. Инспектор лично проверил клетку на прочность: забрался внутрь и стал ворочаться медведем, пинать брусья коленями и бить локтями. Стражники ёжились, понимая: если эта туша освободится, им несдобровать. Клетка стонала, трещала, но держалась по-самурайски, до последнего.

— Годится, — буркнул Куросава, вылезая наружу. — Отойдите прочь.

И вослед стражникам:

— Дальше! Ещё дальше!

Начальник поста хотел задержаться, но инспектор шепнул ему что-то на ухо. Никогда раньше я не видел, чтобы сдержанное отступление так походило на паническое бегство.

Дождавшись ухода стражи, мы перенесли в клетку тело и голову Ловкача. Слуги поставили на место последние брусья, проверили: крепко ли держатся? Инспектор проверкой остался доволен. Просунув руки между брусьями, я освободил голову Ловкача от плаща. Плащ забрал: вряд ли господин Сэки согласится его носить, но мало ли?

— Палатку! — скомандовал инспектор своему слуге. — Неси сюда!

Тканью палатки мы задрапировали клетку с пленником, скрыв Ловкача от досужих взглядов.

— Сторожим до утра, — объявил Куросава. — Первым буду я. Сэки-сан, Рэйден-сан, вы пострадали в схватке. Вам следует прилечь…

— Позвольте мне, — возразил я. — Я не нуждаюсь в отдыхе. А вы меня смените.

Я лгал, утверждая, что полон сил. Но мне хотелось остаться с Широно наедине, без свидетелей. Разве что Ловкач, так его всё равно некуда было деть.

— Хорошо, — согласился инспектор. — Я велю, чтобы вам принесли еды и вина. И пусть эти бездельники…

Он кивнул в сторону заставы:

— Пусть они разожгут здесь костёр. Вам не помешает согреться.

Так и случилось: еда, вино, костёр. Насытившись и согревшись, я отвёл Широно на десять шагов от клетки. Этого хватало, чтобы следить за Ловкачом, спрятанным за плотной тканью, и не опасаться его ушей, если говорить вполголоса.

— Я помню, — сказал я, — что ты ответил на мой вопрос, когда мы плыли на Эдзоти. Я спросил: есть ли приказы, которые ты откажешься выполнять? Вот твои слова: «Если вы прикажете мне сделать что-то, для чего мне понадобятся сверхъестественные способности тэнгу, я вправе отказаться. Более того, я обязан это сделать…»

Я взял его за плечо. Сдавил.

— Я не приказывал тебе. Ты сам зажёг бледный огонь, желая испугать Ловкача. Снял маску, показав ему лицо тэнгу. Отличная идея! Она сработала как нельзя лучше. Ты не должен был делать это даже по приказу. Ты сделал это по доброй воле. Широно-сан, примите мою благодарность и уважение.

Он снял маску. Он был смущён.

— Вы ошибаетесь, господин.

— В чём я ошибаюсь?

— Я снял маску вовсе не для того, чтобы испугать хитобан. И огонь зажёг не для того. И веер достал по другой причине.

Красная кожа, тёмная ночью, стала цвета пепла: Широно побледнел.

— Я собирался взлететь, господин. Взлететь и схватиться с хитобан. Я бы не смог это сделать в маске и без взмахов веера. Огонь на плечах — не подсветка для лица. У меня это подобие крыльев. Я ждал, пока огонь разгорится как следует.

— У всех тэнгу так?

— Вряд ли. Я утратил слишком много, я нуждаюсь в огне. Иным тэнгу хватает одного веера. Или крыльев — случаются тэнгу, которые прячут крылья под одеждой.

— Ты намеревался взлететь? Драться в небе?!

— Да, господин.

— Широно-сан, — повторил я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Примите мою благодарность и уважение. Я знал лишь одного самурая, кто бы сравнился с вами доблестью.

Широно хотел промолчать, но гордость взяла своё.

— Кто же он, господин? Сенсей Ясухиро?

— Мой предыдущий слуга. Его звали Мигеру Дераросу.

— Где он сейчас, господин? Обрёл ли облик, к которому стремился?

— Да, обрёл.

Больше мы не разговаривали.