Как ни странно, мы вернулись в хижину раньше дзикининки. Где он шлялся, что делал — понятия не имею. Что ещё удивительней, мы не заблудились.

Когда я рассказывал святому Иссэну и Ран, что увидел на кладбище, я постарался обойтись без лишних подробностей. Мои слушатели и так отлично поняли, чему я оказался свидетелем. Больше говорить было не о чём. Старик сел в углу, где раньше сидел хозяин жилища, и закрыл глаза: задремал или погрузился в размышления.

Я вышел наружу и присел на крыльцо. Усталость одолевала, но я понимал, что не засну. За мной скрипнули доски веранды: это вышла Ран. Сперва она стояла без движения, а после тоже опустилась на крыльцо, рядом со мной.

Какое-то время мы молчали, не зная, что сказать. Вспоминать акт людоедства не хотелось, а других тем для беседы у нас не было.

— Ружьё, — наконец произнёс я.

— Ружьё? — Ран шевельнулась. — При чём тут ружьё?

Вслед ударил град вопросов:

— Ты что, решил застрелить людоеда? Из ружья? А как же фуккацу? Ты сам говорил: фуккацу, нельзя! Ишь, чего удумал! Кёкутэй переселится в тебя, я не хочу замуж за Кёкутэя, я и за тебя-то не хочу…

Жестом я отмёл все эти предположения.

— Откуда у тебя хинава-дзю? Или это секрет?

— Наследство, — не чинясь, объяснила она.

Я понимающе кивнул:

— От отца?

Ран выразительно постучала согнутым пальцем по голове, показывая, что думает о моей догадливости:

— От матери.

— Ты получила ружьё от матери?!

— А она — от своей матери. Бабушка — от прабабушки. Хинава-дзю в нашей семье передают по женской линии.

— Традиция?

— Да.

— Расскажешь?

Если честно, я не надеялся на откровенный рассказ. И ошибся. Должно быть, Ран понравилось, что я говорю с ней так, будто мы знакомы с детства, отбросив всю церемонную вежливость, какая принята между женихом и невестой до свадьбы.

* * *

Это случилось давно, за столетие с четвертью до того дня, когда некий молодой дознаватель явился в деревню Макацу. Закон будды Амиды ещё не снизошёл на землю, щедро политую кровью, и люди усердно упражнялись в убийстве себе подобных.

Девицу, о которой пойдёт речь, звали Сэн. Отец её, суровый глава клана Икеда, был личным вассалом князя Нобунаги, за жестокость к монастырям и их обитателям прозванного врагом Будды, Демоном-повелителем Шестого неба. Клан бился за господина, не щадя жизни. Девушек и юношей, носивших фамилию Икеда, равно обучали воинским искусствам, готовя к сражениям.

Девица Сэн, как истинная онна-бугэйся[34], умело рубила мечом и колола копьём. Но главное, она без промаха стреляла из фитильного ружья. Мог ли подобный талант остаться невостребованным?

В самом скором времени, когда Сэн пребывала в расцвете юности, в её жизни произошли две важные перемены. Во-первых, она сменила фамилию — её мужем стал Мори Нагаёши, редкий силач и забияка, подобно князю Нобунаге прозванный Демоном. Во-вторых, Сэн приняла под командование стрелковый отряд численностью в две сотни человек.

Муж Сэн, естественно, был мужчиной. Все бойцы отряда, что не очень-то естественно даже для сложных времён, были женщинами. Молва прозвала их «бабочками», памятуя о том, что в гербе семьи Икеда, откуда Сэн родом, изображался мотылёк.

Отряд Сэн успешно громил врагов на поле боя — ровно до того дня, когда волей нового закона князь Нобунага погиб и воскрес в теле своего убийцы. После этого огнестрельное оружие по понятным причинам утратило своё значение для войны. Сэн пыталась обмануть судьбу, обучая грозных воительниц целиться в ноги или руки, но потерпела крах — слишком уж часто перебитая артерия и обильное кровотечение влекли за собой смерть жертвы, а значит, фуккацу.

Умелые оружейники пытались повысить точность огня из фитильного ружья, но не преуспели. Даже на семидесяти шагах она оставляла желать лучшего.

Кстати, могучий Мори Нагаёши пал смертью храбрых от пули вражеского самурая, так и не освоившего жизнь без убийства. Пал и возродился, что было чёрным по белому указано в грамоте о перерождении. Если Сэн и овдовела, то лишь на несколько дней, пока учреждённая буквально на днях служба Карпа-и-Дракона проводила дознание и оформляла бумаги.

Нрав Мори после возрождения остался без изменений, если не считать внезапную страсть к искусству каллиграфии, в котором муж Сэн быстро достиг небывалых высот.

Став сёгуном, Ода Нобунага не забыл верную службу Сэн. Он щедро одарил её, дав в награду не только обширные земельные владения и доход в десять тысяч коку риса, но и возвёл преданную соратницу в княжеское достоинство. Это значило, что сёгун наделил Сэн правом управлять землёй и распоряжаться доходами самостоятельно, а не от имени мужа — тот прошлой зимой скончался от тяжёлой болезни (новое тело оказалось с гнильцой!) — или сына, которого Сэн к этому времени родила.

Цветок мальвы, красующийся в гербе Нобунаги, первого сёгуна династии Ода, вдосталь накормил бабочку-командира.

Отряд был распущен. Но каждая женщина, сражавшаяся под началом Сэн, сохранила своё фитильное ружьё как память о былой славе. Ничем другим они не дорожили так, как памятным хинава-дзю, передавая оружие из поколения в поколение.

* * *

— Ты не можешь быть потомком Сэн, — возразил я. — Она умерла княгиней. Будь ты настолько знатной, тебя никогда бы не просватали за меня.

Ран ещё раз постучала пальцем по голове:

— Что у тебя на плечах? Пустой котелок? Конечно, я не родня великой Сэн! Я родом из семьи «бабочки», служившей под её началом. Поэтому ружьё передаётся у нас по женской линии.

Она показала мне кулак:

— И не только ружьё.

Ну да, конечно. Что-то я этой безумной ночью совсем утратил способность здраво рассуждать.

— Ой, смотри! — она вдруг вцепилась в моё плечо. — Смотри же!

— Куда мне смотреть? На что?

— Да вот же он!

Дзикининки вернулся.