Вечер стал ночью со стремительностью сокола, падающего на добычу. Месяц выкатился на свою привычную дорогу, повис над вершиной Тэнгу-Хираяма. Звёзды усеяли небосвод. Казалось, тысячи серебряных иголок проткнули чёрный шёлк, вышивая невиданный узор. Всё дышало миром и покоем.

Всё, кроме живого кошмара, вырвавшегося на свободу.

Тощий и жилистый, дзикининки напоминал скелет, обтянутый кожей. Местами кожа отслоилась, разделилась на полосы и висела гниющей бахромой. Подобием этой бахромы с лысого черепа свисали редкие пряди волос. Черты лица исказились, превратились в страшную маску голода и отчаяния. Переносица провалилась внутрь, ноздри вывернулись наружу. Глаза под лишёнными ресниц веками глубоко запали, из тёмных провалов глазниц горела пара раскалённых углей.

Когда дзикининки беззвучно открывал рот, становились видны зубы, кривые и острые, кое-где обломанные.

Необычайно длинные руки свисали ниже колен — до самой земли. Пальцы, вооружённые крепкими, похожими на собачьи когтями, взрывали почву, оставляя за собой пугающие борозды. Форма этих рук чем-то отличалась от человеческой, особенно в локтевом суставе, но я не сумел разобрать, чем именно. Ноги людоеда приплясывали на месте. Так ведёт себя ребёнок, которому невтерпёж справить малую нужду. Широченные ступни шлёпали оземь с тем звуком, с каким полощется одежда на ветру.

Света месяца и звёзд хватало, чтобы рассмотреть всё это с полной ясностью.

— Я пытался!

Из хижины выскочил Широно. Одежда его была растерзана, как после ожесточённой борьбы.

— Господин! Я не сумел его задержать…

Никто бы не сумел. Радуясь тому, что Широно цел и, похоже, не слишком пострадал, я смотрел, как дзикининки, нимало не интересуясь нами, срывается с места — и ломится через кусты вверх по склону. Вот спросите, что бросило меня следом, вместо того, чтобы остаться в опустевшей хижине — спросите, и я не сумею ответить.

Глупость, наверное. Глупость и любопытство.

Я слышал, что Широно кинулся за мной. Кажется, Ран сделала то же самое.

— Останься! — крикнул я на бегу. — Останься со святым Иссэном!

Не знаю, послушалась она или нет.

Этот бег по ночным горам останется со мной навсегда. Умирать буду, вспомню. Не знаю, как я не упал с обрыва в пропасть, не сломал себе ноги на каменистых тропах. Должно быть, бог-громовик, мой небесный тёзка и покровитель, сжалился над дураком. Это длилось долго, слишком долго даже для молодого и здорового человека. Но упрямство и гордость не позволяли мне признать, что да, слишком, и пора образумиться, прекратить погоню. Лёгкие пылали двумя кострами. Под ложечкой кололо так, будто туда раз за разом впивался острый нож. Я заставлял колени сгибаться, а подошвы — отталкиваться от земли, понимая, что если хоть на миг ослаблю это безумное принуждение, насилие над телом, вопящим о пощаде, — упаду и не встану.

Если он может, колотилось в мозгу, смогу и я. Может он, смогу и я. Не знаю, откуда явилось это страстное желание доказать, справиться, не отстать от несчастного людоеда, сменившего дух, что обитал в безобразном теле, но сохранившего неуёмный голод, который терзал дзикининки.

Когда он остановился и пал на колени, упал и я.

Перекатившись на бок, не имея сил подняться, я смотрел, как дзикининки когтями роет землю. Мы были на кладбище — том самом, где утром похоронили останки Кёкутэя. Та же могила, понял я, захлёбываясь ночной прохладой. Он разрывает её, он хочет есть…

— Господин? С вами всё в порядке?

— Широно?

— Да, господин. Вам помочь?

— Не надо. Главное, не вмешивайся.

— Во что, господин?

— Пусть роет, пусть делает, что хочет… Ран с тобой?

— Она осталась с монахом.

Ну хоть что-то. Мне не хотелось, чтобы девушка видела то же, что и я. Я и сам предпочёл бы этого не видеть, только кто меня спрашивал? Напросился, глупец? Смотри, слушай.

Вот, разрыл. Сломал доски гроба. Разорвал погребальные покровы. Сунулся в яму мордой. Чавкает, сопит. Когда дзикининки зарыдал, я чуть не подпрыгнул на месте. Пожиратель падали рыдал горше, чем в хижине, когда мы его нашли. Челюсти, судя по звуку, совершали жевательные движения, горло сокращалось, пропуская еду в брюхо, но это не мешало горестному плачу. Тело дзикининки содрогалось от омерзения, чавканье прерывалось воплями отчаяния. Тем не менее, он хватал, рвал, жевал и глотал, не в силах остановиться.

Кёкутэй поедал сам себя, испытывая невыносимые муки. Если бывший разбойник Кимифуса сейчас мучился в аду, то не знаю, чьи мучения были хуже.

— Пойдём отсюда, — велел я Широно, вставая. — Тут мы ничего сделать не можем.

— Да, господин, — согласился слуга. — Нам лучше уйти.

— До хижины далековато. Второй раз я не вынесу такой бег.

— Обопритесь на меня, господин.

Вся моя гордость сгорела в погоне. Без споров я принял помощь Широно. Но когда он предложил понести меня на руках, я отказался.