Завеса не отпускала так легко. Она цеплялась за его одежду, за его кожу, за его мысли, как паутина, которую невозможно стряхнуть. Чем активнее стряхиваешь — тем сильнее она прилипает.

Так и Завеса. Она намертво прилипала, стараясь пробраться в сердце. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, и Леон чувствовал, как серый туман тянется за ним, как дымка, которая не хочет рассеиваться.

Но он шёл.

Он видел свет в конце — не яркий, не тёплый, но… настоящий? Живой? Свет, который принадлежал миру живых.

Леон шёл к нему, чувствуя, как его ноги тяжелеют, как холод сжимается вокруг его груди, как Завеса пытается удержать его.

Он вышел из серого пространства так же внезапно, как и вошёл в него. Один шаг — и он снова стоял в старом подвале, на каменном полу, с вытертыми рунами под ногами. Он упал на колени. Сил не было почти. Дышать оказалось тяжело: копоть от ламп…

Ламп не должно быть.

«Встать, — пронеслось у него. — Надо встать и идти дальше. Иначе я гстанусь в Завесе. И…»

Дыхание было тяжелым прерывистым.

Он поднялся. Шаг. Еще шаг. Стена.

Холодный камень под пальцами. И свет.

Он смотрел на свои руки. Чистые, но он чувствовал на них что-то — невидимую пыль, которая осталась после Завесы.

Каждый некромант, который возвращался из Завесы, должен был пройти обряд очищения — чтобы стереть с себя следы чужого мира, чтобы не принести с собой что-то, что не должно быть в реальности.

Он выдохнул и начал обряд.

Он зажёг свечу — маленькую восковую свечу, которую носил с собой на всякий случай. Она загорелась неровным пламенем, отбрасывая тени на стены. Он вынул из кармана маленький мешочек с солью и крупинками серебра, и с примесью трав, которые собирал на старых кладбищах. Он рассыпал соль вокруг себя, создавая круг, в котором не было места для чужого.

Закрыл глаза. Вдохнул медленно, глубоко, и его дыхание было тем, что очищало его. Он читал слова — старые, забытые, которые знал только он. Он слышал их в своей голове, и они выходили наружу, как дым, поднимающийся от свечи.

Он чувствовал, как Завеса отступает от него. Сначала медленно, потом быстрее. Сначала холод уходил из его пальцев, потом из его груди, потом из его головы. Он снова становился собой.

Когда обряд был завершён, он открыл глаза. Свеча догорела почти до основания, а соль вокруг него была черной — тьма из Завесы не смогла противиться.

Леон встал. Он наконец начал ощуть тело. Поначалу было тяжёло, но двигаться он уже мог. Он медленнл поднялся по лестнице, не оглядываясь.

Наверху его ждал свет. И холод.

Леон вышел из подвала в коридор, где по прежнему запах старого камня и воска. И легкий аромат эфирных ламп. Каждый раз выходя из Завесы, он радовался знакомым запахам. Словно не обряд, а именно эти простые, привычные ощущения возвращали его с той стороны.

Отблески горящих ламп падали на стены, создавая тени, которые двигались в такт его дыханию.

В конце коридора стоял зомби-секретарь.

Он был старым, с истлевшей одеждой и пустыми глазами. Он ждал, когда Леон подойдёт, и заговорил, стоило только некроманту вступить в круг его зрения.

— Профессор Веласкес, — сказал зомби. — Декан Альтманн требует вас к себе. Немедленно. Немедленно. Вашего присутствия. Немедленно.

Леон посмотрел на него.

— Благодарю, — вежливо сказал он. — Я иду немедленно.

Он шёл по коридору, чувствуя, как его шаги отдаются эхом в пустом пространстве. Он уже понял, что его отсутствие заметили. А значит, он провел в Завесе далеко не час. Интересно, сколько? Вероятно сутки, если не больше. И еще Леон знал, что ему придётся объясняться.

Кабинет Альтманна был просторным. Особый уют ему придавали шкафы с книгами. Шкафы занимали все стены, нехотя оставив только место для дверного проема и окна, и то — минимум. Заваленный пергаментами стол, дополнял картину.

Сам Альтманн смотрел на молодого коллегу с привычной усталой брезгливостью.

— Веласкес, — сказал он. — Вы не появлялись на лекциях. Три дня дня. Вы не предупредили, не оставили записки, не прислали сообщения.

— Я… был занят, — коротко ответил Леон.

— Заняты? — Альтманн пристально взглянул на юного наглеца. — Вы пропустили лекции. Вы пропустили лабораторные у четвертого курса. Вы не отвечали на сообщения. Я не знаю, где вы были, но я знаю, что вы нарушили Кодекс.

Он встал из-за стола и подошёл к окну, сложив руки за спиной.

— Я вызвал вас не для того, чтобы выслушивать ваши оправдания, — сказал он. — Мне это не интересно. Однако именно вы были приглашены в Королевскую Академию Смерти на должность профессора. И это не ваша заслуга, ничуть. Вы получили столь щедрое предложение как продолжатель исследований вашего отца. Великий ученый! Самоотверженный и… пунктуальный. Чего нельзя сказать о его сыне. Принимая решение о приглашении именно вас на должность профессора, мы думали, что вы продолжите его дело. Что вы будете достойным преемником. А что я вижу?

Он повернулся к Леону. В его глазах была усталость и раздражение.

— Вы пропускаете лекции. Вы не предупреждаете о своём отсутствии. Вы нарушаете все возможные пункты Кодекса некроманта. Роман со студенткой — это уже само по себе скандал. Легализация карманного мира — это возмутительно. Вы прикармливаете кота, который теперь бродит по академии, как хозяин.

Альтманн перевел дух. Нежелание Пикселя подходить к суровому профессору Альтманну не было известно разве что паукам на чердаке. А вот юному Веласкесу кот явно благоволил… Возмутительно!

— Вы понимаете, что я не могу просто закрыть глаза на всё это? Вы понимаете, что ваше поведение подрывает мой авторитет в том числе? Что я должен отвечать перед ректором за каждого преподавателя, который нарушает правила?

Леон стоял неподвижно. Его лицо было спокойным, как будто он слушал что-то, что не касалось его.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Но я не могу сказать вам, где я был. Я готов продолжить работу. Простите за доставленные неудобства, герр Альтманн. Это больше не повторится.

— Вы не можете просто так вернуться! — Альтманн повысил голос. — Вы не можете просто прийти и сказать, что готовы работать. Вы нарушили кодекс. Вы пропустили лекции. Я должен принять меры.

— Вы можете принять любые меры, которые считаете нужными, — сказал Леон.

Альтманн смотрел на него долго.

— Вы странно выглядите, Веласкес, — сказал он. — Вы выглядите так, как будто только что вышли из Завесы.

Леон не ответил.

— Идите. Работайте. Я надеюсь, что больше не услышу о ваших отсутствиях… особенно по непонятным причинам…

Леон кивнул и вышел. Он чувствовал, как его тело наливается тяжестью, как его мысли начинают расплываться. Он шёл по коридору, и в его голове крутились слова отца: «Аликанте… наш старый дом Ндоло».

За спиной остался свет, впереди была тень. Но теперь хотя бы появилась надежда. И возможно, нечто большее.