(Библиотека ЛОГОСа, полдень. Альтманн сидит за столом, разложив перед собой несколько древних фолиантов, — он пришёл проверить, как Ида осваивает этическую литературу. Каспар парит над кафедрой, сложив руки на груди, и смотрит на него с выражением снисходительного превосходства. Ида сидит в кресле с Пикселем на коленях и старательно делает вид, что читает трактат, хотя на самом деле подслушивает их спор. Пиксель тоже делает вид, что спит)

Альтманн:

— Я хотел бы обсудить один вопрос, герр Лихт. Меня давно беспокоит этическая сторона анимации. Мы поднимаем мёртвых, используем их тела для работы, для экспериментов, для защиты академии. Но где граница между инструментом и субъектом? Где проходит та черта, за которой зомби перестаёт быть просто материалом и становится… чем-то большим?

Каспар (скрещивает руки, его голос звучит ровно, почти лекционно):

— Вы задаёте вопрос, который мучает философов некромантии уже не одно столетие. Однако позвольте уточнить: вы говорите о зомби как о грубой анимации — теле без души, управляемом некро-паром и рунными схемами? Или о более сложных формах, которые сохраняют остатки посмертной субъектности?

Альтманн:

— О грубой анимации. Именно она вызывает у меня наибольшее сомнение. Мы используем тела умерших, но мы не спрашиваем их разрешения. Мы не знаем, была ли их смерть добровольной, не знаем, согласились бы они на такое использование. Это напоминает мне старую дискуссию Канта о человеке как цели, а не средстве. Как вы считаете, применим ли категорический императив к мёртвым телам?

Каспар:

(парит чуть ближе, его голос становится более оживлённым, почти заинтересованным)

— Интересный ход, герр Альтманн. Вы апеллируете к Канту, но забываете, что его этика была ориентирована на живых субъектов. Мёртвое тело — это уже не субъект. Это объект. Оно не обладает волей, не обладает сознанием, не обладает способностью к автономному выбору. Следовательно, категорический императив к нему неприменим.

Альтманн (нахмуривается):

— Но тело когда-то принадлежало человеку. И если этот человек при жизни не давал согласия на использование своего тела после смерти, то мы нарушаем его посмертную волю. Мы используем его как средство, а не как цель.

Каспар:

(усмехается, но усмешка скорее научная, чем насмешливая)

— Позвольте возразить. Посмертная воля — это юридическая фикция, а не этическая реальность. Мы не можем знать, что человек думал о своей смерти, если он не оставил письменного распоряжения. А если он не оставил — мы не можем приписывать ему волю задним числом. Это будет проецированием наших собственных представлений на его жизнь.

Альтманн:

— Но это не решает проблему. Даже если мы не знаем его волю, мы должны исходить из презумпции несогласия. Мы не должны использовать то, что принадлежало другому, если не получили разрешения.

Каспар:

(покачивает головой, его голос становится более уверенным)

— Вы подходите к вопросу с позиций личной собственности. Но тело умершего — это уже не собственность. Это биологический материал, который в противном случае разложится и исчезнет. Используя его для анимации, мы даём ему вторую жизнь — не как личности, а как функции. Мы превращаем его из разлагающегося объекта в полезный инструмент. Это не нарушение, а продолжение.

Альтманн:

— Продолжение? Вы называете это продолжением? Мы превращаем людей в рабочие механизмы. Мы лишаем их остатков достоинства.

Каспар:

(его голос становится твёрже, почти резким)

— Достоинство, герр Альтманн, — это категория живых. Мёртвое тело не обладает достоинством. Оно обладает только тем, что мы ему приписываем. И если мы используем его для блага живых — для защиты, для работы, для науки, — мы действуем этично. Потому что этика — это забота о живых, а не о мёртвых.

Альтманн:

(он замолкает, его пальцы сжимают край стола, и он смотрит на Каспара с смесью уважения и раздражения)

— В ваших словах есть логика, герр Лихт. Но она холодная. Слишком холодная. Вы забываете, что даже мёртвые были когда-то живыми. И что мы, некроманты, должны помнить об этом.

Каспар:

(его голос становится мягче, почти задумчивым)

— Я не забываю. Я просто помню, что мы не можем вернуть им жизнь. Но мы можем использовать их останки для того, чтобы защищать жизнь других. Это не жестокость. Это необходимость. И если мы будем слишком осторожны, мы не сможем защитить никого.

(Тишина. Альтманн смотрит на Каспара, потом на Иду, которая сидит в кресле с Пикселем и смотрит на них с интересом.)

Ида (тихо):

— А можно спросить? Если зомби не чувствует, не думает, не помнит… то почему некоторые из них кажутся такими… грустными?

(Альтманн и Каспар одновременно поворачиваются к ней. Пиксель открывает один глаз и чихает.)

Каспар (смотрит на Иду, и его лицо становится мягче):

— Это хороший вопрос, фройляйн Лихт. Ответ на него требует отдельного диспута. Но, возможно, именно ваш вопрос и есть тот самый, на который мы до сих пор не нашли ответа.