«Уберите ваши руки! Вы не имеете права трогать меня руками без моего разрешения!» Мой семилетний сын бегал по процедурной, залезал под столы, швырялся мебелью, отбивался руками и ногами от медсестёр и истошно орал. Я сидела под дверью процедурной в московской детской больнице и плакала. Я не знала, как помочь сыну. Мам в процедурную не пускали, а даже если бы пускали – что я могла там сделать? Страх боли отключал у ребёнка всякий здравый смысл. Страх был настолько силен, что ничего иного, кроме как пытаться отбиться, делать не давал.
Я плакала под дверью, от бессилия. Вокруг сидели другие мамы, они слышали крики Егора и спрашивали у меня с уважением: «Вы юрист, да?» А я не юрист, я просто всегда учила ребёнка, что никто, ни ребёнок, ни взрослый, не имеет права трогать его тело без разрешения.
Врачи же такое поведение ребёнка считали невоспитанностью, педагогической запущенностью. Потому что мама любыми способами должна организовать всё так, чтобы ребёнок затих, не вырывался, не орал и дал сделать нужную болезненную процедуру. И если у мамы не получается договориться с ребёнком по-хорошему, то нужно как следует припугнуть. Заставить. А если не получается, то хотя бы орать на ребёнка за такое поведение и всячески порицать, обращаясь к общественности, чтобы и она порицала.
Я не порицала, и не орала, я только плакала. Мне самой хотелось сжаться, спрятаться, я чувствовала себя ребёнком. Беспомощным и напуганным ребёнком, который хочет домой. Которому плохо. И который каким-то образом должен принимать решения за другого ребёнка. И как-то себя вести. Хотя бы себя.
От меня ожидали, что я заставлю сына потерпеть боль. Припугну наказанием за непослушание, раз иное не срабатывает. Но я даже не представляю, как сильно ребёнок должен меня бояться, чтобы этот страх был сильнее того животного ужаса перед болью. И я не хочу, чтобы ребёнок боялся меня ТАК. Для меня это служило бы показателем моего полного родительского фиаско.
«Куда повести лечить зубы (одну большую пломбу поставить) двенадцатилетнего парня, истерящего от одного упоминания зубных (и любых других) врачей, а в кабинете стоматолога закатывающего жуткую истерику с песнями и плясками?..
Уже дважды не удалось выйти от стоматолога с вылеченным зубом. А надо СРОЧНО. Ну вдруг кто знает и поделится великим знанием… Руки опускаются уже…»
Но да, социум любит послушных детей. И детей, которые могут преодолевать. Которых родители научили, приучили. Уж не знаю, как они могли бы это сделать, и даже знать не хочу. Потому что мужество при нормальном раскладе – это результат интеграции[2]. Оно не возникает по щелчку. И к нему нельзя приучить. Можно лишь приучить не рассчитывать на маму/папу, приучить бояться близких, не доверять никому. Но этого-то я как раз и не хочу.
Сейчас, когда Егору семнадцать, он уже может сдать кровь из пальца или из вены, не устраивая скандала. Лишь волнуясь перед этим. А ещё года четыре назад испытанием было даже сдать мазок для справки в бассейн, не говоря уже о любой стоматологической процедуре. В своё время он так и не смог справиться со страхом у ортодонта, и в итоге вместо пластинки (которая, возможно, спасла бы ситуацию) пришлось, уже много позже, когда Егор смог справляться с собой, ставить брекеты на два с половиной года.
Егор вырос. Сейчас он может больше, чем тогда. Но всё его детство отношения с медициной были пыткой. И для него, и для меня. То количество стыда, которое я испытывала в его детстве при каждом обращении к врачу (мне было стыдно за поведение Егора и за то, что не могу с этим поведением справиться, «сделать что-то») – врагу не пожелаешь. Ту беспомощность, которую я испытывала, когда научилась не стыдиться своего ребёнка – ни с чем не сравнить.
У Саши тоже сложные отношения с болью. Малейший порез пальчика бумагой превращается в дело государственной важности. Идущая из любой раны кровь – страх и ужас в глазах ребёнка, рыдания и стенания. Уговорить или заставить выпить любое лекарство – нереально.
Что я чувствую по этому поводу? Нет, не стыд. Я её понимаю и очень сочувствую. И себе тоже сочувствую. Нелёгкое это дело – быть рядом, в бессилии изменить ситуацию. Но даже это моё бессилие – не из детской позиции, как было у меня с Егором. Я уже взрослая, но и в мамской роли бывает бессилие. Его-то я и ощущаю сейчас, когда дело касается медицинских манипуляций с детьми.
«Папа, я живой человек, а не робот! Я имею право бояться!»
Кстати, когда мне было лет 6, я, как и Егор, тоже пыталась отбиваться от врачей. Била ногами отоларинголога (вернее, пыталась это делать, но меня крепко держали).
В школьные годы я убегала. От стоматологов, от медсестёр, пришедших делать манту. Позже стала просто плакать и не давать руку, когда нужно было сдать кровь из пальца. Впервые смогла совладать с собой в четырнадцать, когда нужно было ставить пломбу на передний зуб. Без анестезии.
Сейчас я многое могу делать, чего не могла в детстве. Но когда мне в беременность Сашей нужно было поставить какую-то штуковину на шейку матки (шейка открывалась раньше времени), я, как ни старалась потерпеть – не смогла. Боль была такой силы, что я отбивалась ногами – и так и не дала поставить эту штуку. Мне было безумно стыдно за такое своё поведение, но ничего поделать в моменте не получалось. А ещё я очень переживала, что даже ради ребёнка не могу перетерпеть эту боль, стрессовала из-за этого ужасно. Слава Богу, в итоге всё хорошо, Сашка родилась в почти тридцать семь недель, и всё было в порядке с её здоровьем.
При всём при этом я совершенно точно человек, имеющий представление о правилах приличия, о том, как можно и как нельзя вести себя в обществе. Так что подобное социально неодобряемое поведение – уж точно не про невоспитанность.
Когда моей дочке было шесть – семь лет, она была совершенно замечательной. Такой, каким и бывает обычный живой ребёнок, со всплесками эмоций, слезами, радостями и горестями, послушанием и непослушанием, истериками и разными мимими.
Но мой сын в её возрасте был просто несносен, и у нас с мужем было много претензий к нему. Егор совершенно не соответствовал нашим представлениям о том, каким должен быть ребёнок таких замечательных родителей как мы. Иногда червячок «что-то, может, в консерватории надо подправить?» точил нас изнутри, но мы всячески его там же внутри давили, не давая таким мыслям стать осознанными. Потому что ну как это: получается, всё дело в нас? Да мы «тристапятьсот» (как говорит моя дочка) книг прочли, стараемся всё делать правильно, и сами мы ничего такие, умные и порядочные и вообще душки. А сын не удался.
За год до школы (сыну на тот момент было пять лет семь месяцев) мы решили посоветоваться с психологом: что нам делать с таким ребёнком, как жить дальше.
Знакомые порекомендовали специалиста – умудрённую опытом немолодую женщину с выездом на дом. Ей мы и поведали все ужасы нашей нелёгкой жизни. Накануне я составила список вопросов «как поступать» и разных наших проблем. Этот список я сейчас и процитирую, сохранился с тех самых пор.
Итак, вот каким мы видели своего сына и что нас беспокоило:
1) Не может спокойно стоять во время чтения, рассказывания. Носится по комнате, двигается, нагибается…
2) Игнорирует авторитет старших.
3) Не слышит, когда говорят что-то, что он не хочет слушать.
4) Тяжело концентрируется и удерживает внимание (особенно тяжело – при присутствии третьих лиц).
5) Сильно обидчив, что создаёт сложности при вливании в коллектив.
6) Не желает преодолевать сложности (при первой заковыке – «не смогу», «не получится», «не буду»).
7) Стремится всех угощать, всё всем дарить (даже незнакомым людям), ко всем пристает с разговорами.
8) Первого встречного называет своим другом, при этом даже имя спросить не удосуживается, а если и спросит – сразу забывает, так как эта информация для него не имеет значения.
К этому списку претензий был ещё перечень вопросов, интересующих нас с мужем:
1) Как усовершенствовать нашу систему наказаний и поощрений?
Саша: – Это то, что в нашей семье не делают.
Я: – Наказывать!
Саша: – Да!
Это мы играем в «Алиас».
2) Как грамотно поступать в ситуациях, когда ребёнок обещает что-то сделать, но не держит слово. С одной стороны, нужно в результате научить его не давать пустых обещаний и выполнять то, что пообещал, с другой стороны – важно не внушить ему, что он обманщик. Как это делать?
3) Как добиться, чтобы ребёнок убирал игрушки, и каковы должны быть наши с мужем действия в случае некачественной уборки?
4) Когда пора выдавать ребёнку личные деньги и в каком количестве?
5) Как вести себя грамотно, когда застаёшь ребёнка за поеданием втихушку сладостей?
6) Что делать с просьбами «Соне купили игрушку, хочу такую же»?
7) Что говорить ребёнку, когда он спрашивает: «Почему Соня (подруга) мною командует и говорит, что она старше, и значит, я должен её слушаться, а ты, мама, говоришь, что если человек старше – не значит, что надо его слушаться»?
8) Нужны ли в таком возрасте обязанности по дому, и каким образом контролировать их исполнение, что делать в случае ненадлежащего исполнения?
9) Необходимо ли домашнее животное, если ребёнок его просит?
10) Нормально ли, что ребёнку по барабану, поведут ли его в цирк/театр/кино/игровую/музей (то есть теоретически он хочет, но ничего делать, дабы повели, не будет, в том числе и хорошо себя вести накануне)?
11) Выбор школы – это выбор учителя, или знаний, или контингента учеников, или численности класса?
Ни один из двух – диаметрально противоположных, надо сказать – вариантов действий, озвученных умудренным (зачёркнуто) отягощенным опытом психологом, меня не устроил. Мы пошли своим долгим путём шишек, граблей, семейной и моей личной психотерапии, родительских психологических тренингов и моего психологического обучения.
С тех пор прошло много лет. Изменилась я, изменилось ВСЁ. Но я никогда не забуду, какой была тогда. И очень горюю, что первые девять лет жизни сына я хоть и была с ним, но меня как будто не было рядом.
Всё начало меняться, когда Егору было лет девять. Очень медленно, на уровне размышлений и редких попыток сделать что-то действительно важное для ребёнка.
Всё стало меняться сильнее, когда я набрела на теорию привязанности Ньюфелда и начала понемногу понимать, что, как, почему работает в детско-родительском поле.
Всё закрутилось «не по-детски», когда я пошла учиться в Институт Ньюфелда. Но даже в процессе учёбы, уже понимая, что, почему и как, я никак не могла научиться видеть ребёнка, а не его поведение. Реагировать на ребёнка, а не на его косяки. Помогать, а не ругать. Любить и принимать, а не сверять со списком «ребёнок должен», разочаровываться и пытаться «корректировать», исправлять ребёнка. Видеть хорошие намерения, а не «получилось как всегда». Никак мне не давалась эта «малость» – встать на сторону своего ребёнка, «причислить» его к «своей стае», а не считать врагом, который только и ждёт, когда бы меня обидеть, разозлить, вывести из себя своим несносным поведением.
Но я упёртая. Очень. Ценность того, над чем я работала, была так велика, что сдаться я не могла. И когда я убедилась окончательно, что раз за разом у меня так и не получается применять почерпнутые на учёбе знания, я – в очередной раз – пошла на психотерапию.
Это очень большое заблуждение, что проблема – в отсутствии знаний, как правильно что-то делать (как правильно относиться к ребёнку и тем или иным его проявлениям, как правильно принимать чувства, как правильно выражать свою злость, как…). Если бы всё было так просто!
Любые знания нужно пережевать, проглотить, переварить, интегрировать полезное и выплюнуть (ну или другим способом выделить вовне) ненужные отходы.
И на любом этапе процесса может быть затык. Вам же знакомо «и вроде всё понимаю, но ничего поделать не могу»? Я как раз об этом.
И тогда нужно разбираться, в чём здесь проблема, на каком этапе «пищеварительной цепочки» произошел сбой. Когда. Как. Исследовать всё.
Затем с этим сбоем нужно поработать. Осознать, переосмыслить.
Увидеть имеющиеся варианты. Попримерять их на себя. Прочувствовать, как мне то или иное. Ложится ли на душу. Нет ли внутреннего сопротивления. Если есть – о чём оно.
Разобраться с сопротивлением.
Где-то в конце концов произойдёт (в идеале) интеграция. Мы присвоим себе знание. И сможем, опираясь на него, делать важные и полезные вещи. Меняться, менять свои отношения с ребёнком, менять свою жизнь.
Поэтому красной нитью через всё это время у меня шла психотерапия. Это то, без чего я вряд ли в итоге справилась бы с задачей стать другой мамой. Той мамой, которая нужна моему сыну и моей дочке. Той мамой, которой мне самой хочется быть.
«Я не понимаю, как папа мог так поступить?! Почему он не запретил мне кататься без защиты?! Как он мог?!» – Саша в десятый раз повторяла одно и то же, заливаясь слезами…
Ничего не предвещало. Муж вывел Сашу погулять, с велосипедом. Буквально на часок. Но минут через сорок они вернулись, и уже было понятно, что что-то не так.
А просто кто-то дал Саше покататься на скейте. У нас скейт тоже есть, но вышла Саша с великом. Саша покаталась на чужом скейте, а защиты у неё с собой не было…
«Мама, мама, посмотри, у меня что-то с пальцем! Он очень странный, и мне больно!» – Саша стояла дома у меня за спиной через сорок минут после начала прогулки.
В травмпункт!
Не буду в подробностях пересказывать, что такое отвезти в травмпункт высокочувствительного тревожного ребёнка (пусть даже десятилетнего). Скажу лишь, что медперсонал не облегчает процесс нахождения в медучреждении. Ну вы понимаете, я уверена. Это когда плачущему ребёнку, жалующемуся на боль, будут говорить: «Тебе уже десять лет!» (с некоторым презрением и недоумением) или «Потерпишь!»
Перелом двух пальцев левой руки, со смещением. Направление в больницу править кости.
Приёмный покой. Сашины слёзы и моё решение не ложиться в больницу с ней. Несмотря на то, что Саша никогда не спит одна (обычно на соседней кровати сплю я), несмотря на её страх неизвестности и страх боли, несмотря…
Но «у нас нет для вас кровати, спать будете на стульчиках», даже несмотря на понимание, что могу попробовать лечь рядом с ней на её кровати (хотя ребёнок со сломанными пальцами: ей бы пространство на кровати, мне бы не задеть её…), всё же привело меня к решению оставить Сашу в больнице одну. Если я не смогу спать – я не смогу поддерживать её так, как нужно, более того – смогу ли я не срываться? Депривация сна выбивает меня очень быстро. Несколько бессонных ночей – и что я смогу?
Да, чувство вины. Но решение принято. Непростое, но, похоже, правильное.
Операция, две спицы в пальцах, гипс.
И ежедневные слёзы: «Мамочка, мне без тебя плохо», «Я так соскучилась!» и «Я хочу домой!» И скайп, много раз в день.
Очень ценной оказалась поддержка Сашиных подруг в WhatsApp, переписка и созвоны с ними. Саша держалась за отношения, за разные отношения. И не тонула.
Огромное спасибо тем двум мамам, которые легли в больницу со своими детьми (спали частично на их кроватях, но кровати небольшие, так что ноги мам были на придвинутых стульях): эти мамы помогали всем детям в палате. А детей там было семеро.
Посещения запрещены (коронавирусное, ага). Передачки – хоть ежедневно (что мы и делали).
По прогнозам, Саша должна была провести в больнице три-четыре дня. А по факту, пробыла там с вечера субботы до утра понедельника. Две ночи спала одна. Вернее, первую ночь практически не спала, а вторую – вполне себе.
Утром в понедельник позвонила с удивлением: «Мам, меня, похоже, выписывают…» Перенесла клиента, отменила другие дела, поехала забирать дочь.
Всю дорогу домой в такси Саша рассказывала об отношении медсестёр к детям. «Мам, ну почему они такие злые? Я не понимаю… Что им дети такого сделали?» С недоумением рассказывала, как девочке с травмированным копчиком, подъехавшей до туалета на кресле на колесиках, медсестра зло сказала: «Тебе, может, подарить это кресло? Ну-ка встала быстро!» «Мама, я не понимаю… Как так можно?!»
Вмешался таксист: «Иногда после травмы нужно ходить, расхаживаться, даже через боль. Может, этой девочке как раз надо было ходить». «Разве это оправдывает сказанное медсестрой? Её тон, её слова?» – в два голоса ответили мы с Сашей.
«А ещё, мама, представляешь, заходит медсестра и начинает рыться в тумбочках! В тумбочках девочек, которых нет в палате сейчас! В чужих тумбочках в отсутствие их хозяек! Я вообще не знала, что так может быть!»
Море впечатлений, и, увы, большая часть из них – вот такие.
Но есть и о другом.
О взаимоподдержке девочек. Одна держит бутылку несломанной рукой, вторая откручивает крышку несломанными пальцами.
О помощи чужих мам. О том, как открываешь глаза после наркоза, а над тобой склонились две чужие мамы и помогают тебе адаптироваться.
А ещё о том, что медсестра, которая забирала Сашку из приёмного и вела на пятый этаж в отделение, удивлялась её слезам: «Ну ты же уже большая, тебе же уже десять лет!», но при этом, похоже, не была злой, а просто не умела иначе отреагировать, не знала, что другое сказать, чем и как поддержать, помочь…
– Мам, а ведь в мире сейчас где-то и пожар происходит, и чей-то день рождения, свечки задувают и всё такое…
– Да… В мире происходит и плохое, и хорошее…
– Причём одновременно!
И сквозь кучу тревоги, сожаления, сочувствия к дочке у меня пробивается гордость и восхищение: как она всё же умеет видеть мир. Не чёрным и не белым. Разным.
Ну а дома Сашу прорвало. Слёзы, слёзы, злость и снова слёзы.
«Как можно было разрешить мне кататься на скейте без защиты?!» – это к папе.
«Я, конечно, думала, что вы иначе меня встретите… Что будет какой-то праздник – ведь я вернулась из больницы домой!» – это ко мне.
Да, дочур, у меня был выбор… Я могла либо отработать с клиенткой, надуть шарики, повесить гирлянды, купить торт и затем поехать забирать тебя из больницы – и привезти тебя в праздник, либо перенести клиентку, прыгнуть в такси и поехать забирать тебя, чтобы ты попала домой поскорее. Не оставлять тебя на лишние несколько часов в больнице. Мне показалось, что праздничная встреча менее важна, чем возможность для тебя быстрее оказаться дома. Возможно, тебе так не кажется, но я поступила, как считала нужным. Не жалею. Сочувствую, что ты разочарована. Я тут, с тобой в этих чувствах.
И хочется ещё раз о важном. Что даже в десять лет ребёнок порой не может не поддаться соблазнам. Что покататься на скейте очень хочется, и это затмевает собой здравый смысл. А если учесть, что и жизненного опыта особо у ребёнка нет, и просчитывать последствия он пока ещё не очень может, опираться ему не на что – то совладать с соблазном порой нереально. Ну что такого, и правда, если десять минут покатается на скейте без защиты? Ну вот куча детей вообще никогда не надевает её – и ничего.
И ребёнку очень нужны мы. Не те мы, которые «да ладно, пускай, авось ничего не случится», а те мы, которые про границы. Которые про «нельзя», «нет» и «таковы правила безопасности». Которые про пристегивание ремня в машине (даже если доехать до ближайшего магазина в двух минутах езды по проселочной дороге), которые про надевание защиты, про правильную обувь/носки/что там ещё для скалолазания и тдтп.
Не готовы дети пока нести ответственность в одиночку.
И да, конечно, об этом я с Сашей тоже поговорила. О том, что папа не запретил, но и ей пора уже страховать себя. Мы с папой не будем делать это всегда. Она растет, взрослеет и постепенно, понемногу уже сама учится отвечать за себя.
Если не сформирована надёжная привязанность, мы можем начать её формировать с любого момента. Меняем отношения. Иначе видим ребёнка, иначе относимся к нему, реагируем на него. Видим его потребность, стоящую за каким-то поведением. Смотрим ЗА поведение, реагируем не на поведение, а на его причину. Не ребёнка корректируем, а работаем с первопричиной.
Никогда не поздно начать менять отношения. И здесь всё зависит от нас, родителей. Именно мы ответственны за отношения с ребёнком. Не он, не мы с ним вместе, а только мы, потому что мы – взрослые. Мы даём, а он берёт, чтобы потом смочь давать своим детям.
Другой вопрос, что пока отношения не были надёжными, бережными, пока не было отношений привязанности, ребёнок приобрёл некоторые инструменты реагирования, выработал определенные защитные механизмы (благодаря которым выживал в среде), в каких-то местах застрял (немного или может даже сильно) в своём росте, эмоциональном развитии (потому что его энергия тратилась не на познание мира и поиск своего места в нём, а на удержание отношений с родителями, завоевание нашей любви и хорошего отношения). И изменить (скорректировать) это тем сложнее, чем позже мы начинаем строить новые, надёжные отношения с ребёнком. А что-то уже и не удастся изменить, увы. Не всё здесь зависит от нас. Не всё, что уже сформировано, может быть изменено НАМИ. Возможно, ребёнку придется в будущем, во взрослом возрасте, обратиться к психологу и поработать с ним, если те защиты и те схемы/ инструменты, которые он приобрёл в детстве, будут мешать ему жить.
Но это не должно мешать нам строить с ребёнком отношения. Такой он или другой – мы его любим. И просто делаем всё, что можем, что зависит от нас. А там – как получится. Удаётся влиять на что-то, менять что-то – ура. Не удаётся – мы грустим про это. И верим в то, что ребёнок всё равно справится с жизнью. А мы – мы рядом и готовы помочь.
Согласно теории Ньюфелда, важно давать детям приглашение зависеть от нас. Мы не выпихиваем их в самостоятельность, в «ты можешь это делать сам» и «ты должен это делать сам». Мы рядом, мы делаем вместо, а потом – вместе с детьми. А про «сам» запрос идёт от самого ребёнка. Когда он готов и ему хочется делать самому (есть на это ресурсы, интерес, желание стать немножко независимей) – он говорит: «Я сам!» Но и при этом мы не ждём, что теперь он будет делать это сам всегда. Ребёнок это чувствует – что для нас ценностью является он, его личность, а не его поступки из «я сам».
В теории Ньюфелда много о нашей заботе. Родитель заботится о ребёнке, а не наоборот. И да, родители, растящие ребёнка «по Ньюфелду», могут иной раз выглядеть гиперопекающими. Вернее – заботящимися больше, чем принято в нашей стране. А принято у нас как? Принято подталкивать (а то и прямо вот толкать) детей быть самостоятельными. Как только технически может ребёнок завязать шнурки – всё, пусть отныне сам и завязывает. И так со всем.
Но мочь справиться физически ещё не значит иметь на это ресурс! И не значит, что физически это даётся ребёнку достаточно легко. И тем более не значит, что мамина помощь отныне становится не нужна физически и не важна в качестве психологической поддержки!
И вот моя дочь, зависящая от меня больше, чем некий среднестатистический ребёнок, не являющийся высокочувствительным и взращиваемым в семье, не руководствующейся теорией Ньюфелда, – да, она будет выглядеть слишком зависимой от мамы на этом фоне. Она будет выглядеть менее взрослой что ли, чем сверстники. Но именно выглядеть. Потому что взрослость сверстников – кажущаяся. Во взрослом возрасте такие выросшие дети будут писать в сети о том, как они не чувствуют себя взрослыми. Как ощущают себя маленькими, незрелыми, не справляющимися (ну или не будут писать это). Саша же обсуждает со мной эти темы сейчас, в свои семь-восемь-девять лет. Надеюсь, это даст ей возможность во взрослом возрасте задаваться другими вопросами и проблемами.
Я не знаю точно, как будет. Но понимание процессов, идущих сейчас внутри у Саши, даёт мне веру в то, что у неё будет иначе, чем было у меня. У неё будет лучше, здоровее.
Помимо приглашения зависеть от нас, согласно теории Ньюфелда, мы, родители даём детям приглашение быть отдельными. То есть мы приглашаем ребёнка становиться отдельной личностью, со своими выборами, со своим путём. Даже если выборы ребёнка не созвучны нашим представлениям. Ты можешь зависеть от нас, сколько тебе нужно, и ты можешь отделиться от нас, как только тебе это станет важно и как только ты сможешь. И так, и так ты любим, важен, значим. А мы – твоя поддержка.
Я навсегда запомнила важную фразу, которую Ньюфелд сказал, когда я брала у него интервью для журнала «Семейное образование». Он сказал, что свобода – это не свобода делать что-то, а свобода быть. Быть собой. То есть вот эта физическая самостоятельность (которая на самом деле чисто на физическом уровне, увы) – очень далека от реальной свободы, от отдельности. Это чисто техническое подобие свободы. А настоящая свобода – это когда мы можем быть собой. Ребёнок может быть собой. И такой, какой он есть, – он любим, важен, ценен. Ему не нужно бороться за нашу любовь, что-то доказывать (какой он замечательный или как он может сам что-то делать). Он свободен от поисков привязанности и от ответственности за контакт с нами. И все свои силы может расходовать на исследование мира, любопытство и любознательность, удовлетворение своего интереса и своих потребностей.
Это и есть наша ответственность – создать для ребёнка среду, в которой он может расти, обеспечить ему почву для развития его потенциала.
1. В каких ситуациях (своего детства или уже во взрослом/родительском опыте) вы чувствовали полное бессилие и страх «не справиться»? Как вы относились к себе в такие моменты?
2. Когда вам было труднее всего быть на стороне ребёнка в его страданиях, тревоге или сопротивлении, а не «вести себя правильно»? Что вы чувствовали тогда – о себе, о нём, о ваших отношениях?
3. Испытываете ли вы стыд/вину за то, что не можете помочь ребёнку преодолеть страх, боль или тревогу? Что в этом для вас стыдного? Откуда чувство вины?
4. В каких ситуациях вам приходилось выбирать между «правильным» родительским поведением (или ожиданиями общества) и своей человечностью, живой реакцией?
5. Позволяете ли вы себе как родитель быть растерянным, не идеальным? Признаёте ли свои ограничения?
6. Что для вас значит быть опорой для ребёнка?
7. Разрешаете ли вы ребёнку (и себе) не выдерживать боль, не быть «смелым по требованию», идти своим темпом? Что для вас в этом сложного?
8. Как вы проживаете встречу с виной за неидеальные решения, за родительское бессилие? Что помогает вам не разрушаться под этой виной и идти дальше?
9. Какие ваши родительские решения принимались исходя из заботы о себе (чтобы хватило сил, чтобы не срываться)? С какими чувствами вы соприкасались тогда?
10. Сталкивались ли вы с критикой из-за нестандартных решений, мягкости, сочувствия ребёнку? Как реагировали, что чувствовали?
11. Видите ли вы свой путь взросления – через ошибки, срывы, бессилие – как важную часть ваших отношений с собой и с ребёнком?