Январь 2010, больница.
– Можно мне уже домой?
– Пока нет. Нам с вами нужно сначала до двадцати восьми недель доносить, потом до тридцати двух.
– До каких тридцати двух?! До тридцати семи!
– Ну-у, вам бы хотя бы тридцать две.
– Тридцать семь. Будет тридцать семь. Я просто знаю.
– Ну-ну.
За день до трицати семи недель отошли воды.
Выдохнуть. Настроиться. Не раскручивать свою тревогу. Не нагнетать. Уже ничего не изменить – процесс запущен. И будет снова кесарево. Чёрт, лишь бы в этот раз подействовала эпидуралка!
Так, не паниковать. Всё будет хорошо. Мне уже не двадцать восемь. Мне тридцать семь. Между родами восемь с половиной лет. Я изменилась за это время, стала взрослее. Во всех смыслах взрослее. Я справлюсь, что бы ни происходило.
Что сейчас важно? Поддерживать себя. Заботиться о себе. Не дать врачам и медсёстрам относиться к себе как к мясу. Заставить видеть во мне человека, заставить себя услышать. А для этого – предъявляться. Контактировать. Задавать вопросы, разговаривать, просить о помощи.
Куда вы меня сейчас везёте? Что будет потом? Когда я смогу позвонить мужу? Когда переведут в послеродовое? Когда начнётся операция? Организовать диалог. Не дать себя не замечать. Спрашивать имя-отчество у каждого врача и медсестры, которые что-то для меня делают.
Бесконечно длящаяся операция. Сколько я уже здесь? Не знаю. Не понимаю. Пересохшие губы, напрочь заложенный нос (окна закрыты – на улице минус двадцать, отопление шпарит вовсю). Язык еле ворочается. «Мне плохо… пить…» Спасибо медсёстрам, которые всю операцию держали у лица кислородную маску и смачивали мне губы влажной марлечкой, протирали, капали редкие капельки воды. Слеза по щеке – просто оттого, что меня видят. Просто потому, что знаю, как бывает иначе.
Что-то на операции пошло не так, и она затянулась, длилась час. Но я просто жила в этом. Не рассуждала о несправедливости мироустройства, не жалела бедную-несчастную себя. Просто принимала происходящее как факт, подстраивалась, проживала как могла. Справлялась.
– Что вы мне колете?
– Не беспокойтесь. Это чтобы вы немножко поспали. Устали уже.
Но мне кажется, что я не сплю. Совсем. Невзирая на укол.
– Мамочка, девочка у вас. 2910, 48 см. Здоровенькая, всё в порядке.
– А цвет почему такой?!
– А чем вас цвет не устраивает?
– Так серая она какая-то… Разве таким должен быть ребёнок?
– Да где ж серая? Розовенькая, как положено.
Когда вынули Сашку, я ничего не соображала. Из-за невозможности нормально дышать в голове было помутнение, и взгляд не фокусировался на столе, где обрабатывали дочь. Врачи тщетно пытались привлечь моё внимание к происходящему с ребёнком – я не могла собрать глаза в кучку. Видела расплывчато, что ребёнок весь в серой смазке (что меня очень испугало), слышала её крик (что порадовало). Когда дочку обработали, то запеленали до головы и поднесли ко мне. А я не знала, что мне с ней делать: ведь я на операционном столе, руки «распяты» по сторонам, одна – с капельницей, другая – с датчиками. Ни к груди приложить, ни потрогать-погладить.
– Значит всё в порядке? Точно? С ней всё нормально? (Господи, ну пожалуйста!..)
– Ну конечно, в порядке! Успокойтесь. Поцелуйте вот…
– Ой, глаза-то ЧЁРНЫЕ! И волосы ЧЁРНЫЕ! (Странно… В кого?!)
– А вам какие надо?
– Да мне без разницы. Лишь бы здоровая! (Ну чёрные так чёрные, подумаешь…)
– Вот это правильно!
– Эй, а куда это вы её уносите?! (Куда понесли?! Не отдам! Моё!)
– В детское.
Но ребёнка нельзя разлучать с мамой! Нельзя! Неужели вы не знаете?!
Спокойно. Я ничего не могу с этим сделать. Сейчас – точно нет. Меня должны зашить. Потом какое-то время проведу в реанимации, будут наблюдать. Потом отправят в послеродовое отделение. Вот там я смогу выяснить, как забрать Сашу.
Но как же можно вот так уносить ребёнка?? Это плохо. Ребёнку плохо без мамы!
Я должна была сделать так, чтобы нас не разлучали. Я должна была – и не смогла… Я должна была помешать, объяснить! Должна была потребовать. Я должна была делать что угодно, чтобы мою дочку не разлучили со мной!
Стоп. Есть идеи, что и как я могу сделать, чтобы заполучить Сашу сейчас? Нет. Могу я заботиться о ней прямо сейчас, в моём нынешнем состоянии? Нет.
Но непоправимый вред для отношений! Ребёнок страдает!
Стоп. Не накручивать себя. Саше нужна уравновешенная мама. Здоровая. Устойчивая. А последствия раздельного нахождения в роддоме буду разгребать потом. Главное – у меня теперь есть дочь. А у неё теперь есть я.
Почему физическое разделение с мамой так остро воспринимается детьми? Почему детей не успокаивают наши заверения в любви, объяснения, что «утром ты снова увидишь маму» или что «я приду через час»? Всё потому, что чем младше ребёнок, тем менее глубока привязанность. При благоприятных условиях привязанность постепенно углубляется год за годом всё дошкольное детство. На шестом (максимально глубоком) уровне привязанности разлука переживается проще, но до трёх лет у ребёнка могут быть развиты лишь первые три.
Первый уровень привязанности – физический – работает с самого рождения ребёнка. На этом уровне малышу очень важно именно физически ощущать, видеть, слышать, осязать присутствие взрослого, к которому он привязан. Поэтому бодрствовать в слинге или на ручках, спать рядом с мамой (а у очень чувствительных детей – на маме), чувствовать мамины руки, слышать голос, видеть улыбку – самые частые и самые важные для ребёнка способы чувствовать мамино присутствие в его жизни, мамину любовь. Просто потому, что никакой другой язык любви малышу ещё не понятен.
Вроде бы всё просто. Но вспомним, как мы росли. Нет, не в ужасах войны. И не в поле даже нас рожали. Однако в роддоме сразу уносили в детское отделение, маме выдавали раза три в сутки для покормить, не особо церемонясь, в общем-то, ни с нами, ни с нашими мамами. Потом ясли (меня, к примеру, отдали в ясли в один год семь месяцев), детсад. Какое там мамино присутствие?
Да и укладывать ребёнка спать рядом с собой совсем не было принято. Отдельная кроватка, чаще всего поплачешь и уснёшь. И не потому, что мамы такие изверги. А просто вот так считалось правильным, вариантов не было. Это и было счастливым послевоенным детством, ведь и покушать было что, и одеться во что. Росли в мире – это главное.
И тут мы такие выросли и что-то начали чувствовать… Какие-то странные чувства, совсем не взрослые какие-то, иногда «ненормальные» даже. Нелогичные, иррациональные, не поддающиеся контролю и не исчезающие после пристыживания типа «так чувствовать неправильно».
А потом эти выросшие взрослые ещё и семьи создавать стали. Парные отношения строить. А парные отношения – они же тоже про привязанность. И как пошло отыгрывание, у кого с какого уровня. У кого с какого осознавания.
Семнадцать лет назад я чувствовала внутри кровавое месиво, огромную рану, плакала и писала своему психологу об отношениях с мужем:
«Пока из разряда недостижимых мечт – чувствовать, что меня любят в моменты, когда его нет рядом. Сейчас же так: когда он рядом, именно рядом, то есть в обнимку или хотя бы просто прикасается какой-то частью тела, то я чувствую любовь с его стороны. Когда его рядом нет (на работе, на улице, где угодно ещё) – я не чувствую, что он меня любит.
Я не вижу любовь. И впадаю в панику. Мне страшно, мне дискомфортно, мне одиноко. Это одиночество достало, сил нет как. Я как слепой котёнок – ищу того, кто мне это чувство защищённости и надёжности даст. И не нахожу. Потому что таких, как я – недополучивших в детстве, – тьма тьмущая. И они того же ищут. И вот встречаются два одиночества…»
Я прожила тот период со всеми его ужасами и метаниями. И даже необходимость в «зелёненькой» аське (символ присутствия мужа в моей жизни, пока он на работе; аналог игрушки с запахом мамы, которую мы иногда даём маленьким деткам, чтобы им проще было пережить разлуку с нами) – эта необходимость давно отпала. Но она была, я помню её. Помню, как горько плакала от осознавания, что нет, муж никогда не сможет одновременно и на работу ходить, и со мной дома за руку держаться. Смешно… и до ужаса грустно.
16 августа, 2001 год.
– Ну что, молоко пришло?
– Нет пока.
– И сколько вы ещё намерены морить ребёнка голодом? Он теряет в весе! (Детская медсестра раздражена: я третьи сутки отказываюсь давать сыну смесь.)
– Насколько я знаю, это нормально. Ничего критического пока не происходит.
– Вы собираетесь ждать, пока положение станет критическим?! Вы же мать, пожалели бы своего ребёнка! Кто вам вообще сказал, что у вас будет молоко, после кесарева-то?!
– Будет. 17 августа.
– Ну что, всё ещё морите ребёнка голодом?
– Молоко пришло, кормлю.
Выходя из палаты, медсестра с досады хлопнула дверью.
– Чем прикармливаете?
– Ничем.
– Почему? Надо прикармливать!
– Зачем?
– Ну как же! Вам же сегодня уже пять месяцев!
– Ну и что? Егор ничего не хочет, кроме моего молока.
– Как ничего не хочет? А воду вы ему даёте?
– Нет.
Немая пауза.
Если деть у педиатра
Раскричался в кабинете,
Тётя-врач вам сразу скажет,
Что вы сделали не так:
Вы не принесли бутылку.
Не с водой, а с сладким чаем!
Если б детю её дали,
Деть бы пил, а не орал.
– Он на полном грудном?
– Да.
– А на ночь вы чем его кормите?
– Грудью.
– А-а-а… А что ВЫ едите?
– А это зачем?
– Потому что вы должны есть пол-литра кисломолочного в день, груши…
– Я не могу груши – живот пучит.
– А-а-а… Свёклу…
– Я не люблю свёклу.
– Вы ДОЛЖНЫ её есть! Пить не больше двух литров жидкости в сутки.
– Почему такие ограничения?
– А вы что – больше пьёте?! – с угрозой в голосе.
– Часто – да.
– Нельзя!
– Почему?
– У вас будет мастит.
– Но до сих пор же всё в порядке!
– Нельзя.
– Вы знаете, я не руководствуюсь «можно» и «нельзя», я живу по самочувствию. Своему и ребёнкиному.
Немая сцена.
Если всякие вы соки
Пьёте каждый день без меры,
Если больше двух вы литров
Выпиваете воды,
Патронажная сестричка
Вам диагноз враз поставит:
Ведь мастит вам обеспечен,
Раз ведёте себя так.
А что вы шестой уж месяц
Пьёте, сколько вы хотите,
И при этом вот раскладе
К вам Мастит не заходил —
Ну и что ж, ещё не вечер,
Всё ещё случится, верь ей.
Ну а если не случится,
То ты просто наврала!
Если твой ребёнок малый,
Для массажа весь раздетый,
Возлежит себе спокойно,
Улыбаясь во весь рот,
Ты сейчас же закрой окна,
Дверь закрой и срочно бойся:
Простудила ты ребёнка,
Вот зараза, а не мать!
– Как часто кормите?
– Как попросит.
– Ну три часа промежутки выдерживаете?
– Редко.
– Почему? – учительским тоном.
– Чаще просит.
– Ну что, два с половиной часа? – с надеждой в голосе.
– Чаще всего два. Бывает час.
Нокдаун.
А что было бы, скажи я медсестре, что на самом деле и раз в полчаса, и как угодно ещё?..
Почему мир так странно устроен? Почему врачи и медсёстры ведут себя так, будто не в курсе современного отношения науки к грудному вскармливанию, прикормам, необходимости бережного и поддерживающего отношения к беременным и мамам?
Почему мамы нередко воспринимаются медиками как желающие навредить своим детям? Или как минимум как те, кому всё равно, что происходит с их детьми?
Почему мамы считаются врагами детей? Теми, с кем нужно воевать за счастье и здоровье ребёнка? Теми, кого нужно поучать, критиковать, принуждать? Кого нужно стыдить и виноватить?
Что за странное отношение к мамам как к безалаберным пофигисткам, а то и как к злобным монстрам, от которых детей нужно спасать?
Совершенно непонятно.
– А вы как её кормите?
– Ну как… Утром после прогулки и вечером после прогулки.
– Вы что! Нельзя кормить собаку перед сном!!!
– Почему?
– Потому что во сне пищеварение плохо работает, желудок пищу не переваривает.
– Как это? Везде написано наоборот, что не кормить до прогулки, а кормить после, перед сном, потому что у собаки пища переваривается в покое. Она же и утром после прогулки ложится дремлет.
– Нет, это неправильно! Нас учили, что нельзя кормить перед сном!
Молоденькая ветеринар ввела нас с мужем в ступор… Клинику выбрали по рекомендации.
Эммм… И что с этим делать? Я снова чувствую полную растерянность. Снова – это как было с Егором в его детстве. Когда один доктор говорил одно, другой – другое, знающие соседки – третье, высокообразованные педагоги – четвёртое, друзья и знакомые – пятое… Но если бы хотя бы мнения врачей сходились! Так нет же.
Мозг взрывается, но ты всё же выбираешь, кого слушать, на кого опереться. Выбираешь, выдыхаешь, а тут тебе по новой: «Да вы что?! Кто вам такое сказал?! Так нельзя!!!» Или ещё лучше: «Доктор не мог вам такого сказать!»
Чего? В смысле я сама вот это всё придумала?!
И вот собака. И всё то же самое.
Все наперебой рассказывают мне, как можно и как нельзя. И все говорят разное! Совершенно разное!
Про кормления, про выгуливания, про приучивания, про шлейки-поводки-ошейники, про дрессировку, про необходимость или совершеннейшую нецелесообразность сдать собакоанализы и прочие УЗИ, про мытьё лап после прогулок и даже про то, что мне следует разрешать собаке, а что – нет!
И что мне с этим делать? У меня нет знаний, позволяющих не обращаться к специалистам. Более того, мне неинтересно это всё изучать, у меня другой интерес и другая профессия! И я хочу заниматься тем, чем приношу пользу людям, а не тем, в чём не разбираюсь. Я хочу найти специалиста и доверять ему.
Но как доверять, если все говорят по-разному? Даже там, где, казалось бы, мнение должно быть однозначное, основанное на фактах, исследованиях, прочных знаниях!
Если бы они хотя бы говорили что-то типа «нас учили так, но на практике я вижу, что чаще вот так, хотя бывает и так, и вообще зависит от конкретной собаки» и оставляли мне простор для формирования своего собственного мнения! И готовы бы были вместе со мной сталкиваться с ошибками!
Так нет же. Они категоричны в своих высказываниях. Они ТОЧНО ЗНАЮТ! И если я сомневаюсь, то смотрят на меня, как на дебила. А если я не сомневаюсь, а просто не согласна – смотрят, как на врага народа. И не хотят сотрудничать. Не хотят наблюдать, исследовать, корректировать свои выводы в зависимости от. Потому что они ТОЧНО ЗНАЮТ.
И тогда ошибки невозможны. Не могут же ошибаться те, кто «точно знает»! Ну разве что «странная у вас собака» (нам так ещё никто не говорил, справедливости ради, но о себе лично я слышала такое и не один раз, когда на меня не действовало обезболивание в роддоме или у стоматолога). Оно-то точно действует, просто это я такая странная. Ага.
Я даже не мечтаю о том, чтобы ветеринары и кинологи были заодно. Видели собаку «в комплексе». Но хотя бы чтобы врачи говорили одно и то же!
Да, понимаю, что утопично. Сложно всё это – как работает организм. И очень индивидуально во многом. И собаки не исключение. Но вы хотя бы тогда не считайте себя истиной в последней инстанции! Сомневайтесь!!! Нельзя не сомневаться, это путь к застою, негибкости, схемам и невидению индивидуальных особенностей!
Крик души.
И да, забавно, что даже с собакой – всё то же самое, что с детьми: раздвоенность мнений, невозможность «сделать правильно», критика, ощущение беспомощности. Оказывается, материнство – только часть одиночества взросления…
Забавно и грустно.
– Ну конечно, если бы это у вас были проблемы с сердцем, себя бы вы лечили! А так – ну подумаешь, ребёнок, какая разница, что с ним будет!
Я сидела в кабинете завотделением больницы, в которой Егор обследовался по квоте, и пыталась получить на руки выписку и результаты обследований.
Осенью 2015 мы, как и много раз прежде, оформляли сыну справку в бассейн. Однако в этот раз бассейну не суждено было случиться: у Егора обнаружилась экстрасистолия с очень высокими показателями. При этом он чувствовал себя совершенно нормально, жалоб с его стороны не было.
Для начала Егора направили на амбулаторное обследование, результаты которого были такими, при которых равно показаны терапия и оперативное вмешательство (РЧА – радиочастотная абляция). При этом РЧА с нами обсуждать никто не стал, потому что, согласно схеме, врачи сначала должны полечить ребёнка таблетками как минимум полгода. Сразу на операцию – нет, схемой не предусмотрено.
Так что сыну выписали горсти таблеток, в инструкциях к которым было перечислено внушительное количество разных побочных эффектов. Дать время на услышать второе врачебное мнение нам отказались (схема же, если уж по квоте пришли – лечитесь, второго мнения не предусмотрено).
Для меня слово «схема» – как красная тряпка для быка. Потому что в нём нет места для индивидуальных случаев, особенностей и для увидеть конкретно моего ребёнка и конкретно его ситуацию. Нет, я совсем не хотела оперативного вмешательства. Боже упаси. Но на мой вопрос, почему врачи выбрали в нашем случае терапию при том, что хирургия, по их словам, равно показана, мне ответили, что по схеме так положено.
Тупого следования схеме я не хотела. Хотела больше понимать, что происходит, что, почему может и не может случиться потом, какие есть (разные) варианты, в чём их плюсы-минусы. Я хотела иметь время на исследование вопроса, прежде чем кормить таблетками ребёнка, у которого нет жалоб на самочувствие. Так что я пришла подписать отказ от лечения. Хотела найти другого врача и услышать ещё одно мнение.
Подписать отказ оказалось непросто: ведь я испортила схему! Сыну сделали обследования, предусмотренные по квоте, и раз я написала отказ от лечения, то квота не использована, а значит, получается, что обследование делалось не по квоте, а по обычному полису ОМС. А по ОМС такие крутые обследования делать нельзя. И теперь клинике нужно как-то разруливать сложившуюся ситуацию.
Мы с мужем предлагали оплатить эти обследования, раз уж, сами того не ведая, так подставили клинику, но наше предложение принято не было, и вообще складывалось впечатление, что на нас обиделись и разозлились вместо конструктивного решения вопроса. Зато завотделением целый час рассказывала мне, какая я ужасная мать, как я имею наглость искать второе мнение и глупость уйти из такой хорошей клиники.
Я мужественно держалась и отвечала на всё вежливо, повторяя как мантру: «Скоро всё закончится. Я справлюсь». Держалась ровно до того момента, как меня обвинили в том, что мне наплевать на ребёнка, его жизнь и здоровье. В этом месте я не выдержала и сказала, что жалею, что не включила диктофон, и не потерплю такого хамства в свой адрес. Мне хотелось высказать ещё много всего, но я чувствовала, что в любой момент расплачусь, настолько всё происходившее было несправедливо и обидно. Я не могла просто встать и уйти: мне нужно было получить на руки документы. Потом, уже с документами в руках, я час рыдала в машине на плече мужа…
«Девочки. Вы же все помните нашу с Егором эпопею с сердцем. Как меня колбасило, как меня запугивали врачи, как они давили чувством вины «плохую маму», не желающую вылечить ребёнка. И как я ругалась с мужем, который хотел их слушаться и кормить ребёнка таблетками или отправить на операцию. И как Егора таскали по больницам – обследовали и подбирали лекарства. Которые – ни одно! – не действовали. И как каждый врач на мой вопрос, может ли это быть возрастным подростковым, в ужасе закатывал глаза, что если бы показатели были в три раза ниже, то можно было бы подумать про «возрастное» и «само пройдёт», а с нашими зашкаливающими показателями – нет, никак.
Так вот: Егор был на очередном приёме у врача и на ЭКГ. У него НИ ОДНОЙ ЭКСТРАСИСТОЛЫ. Всё.
Мы ничем не лечили, а также не молились и не колдовали в полночь на кладбище. Мы просто жили.
И теперь, через полтора года, у него просто нет экстрасистолии. Я так счастлива! И сижу плачу».
– Ты не врач и не учитель! Ты не можешь всё это знать и уметь, зачем тогда лезешь? Надо слушать врачей и учителей и давать им делать свою работу!!!
Сильно поругались с мужем. С криками, как положено… Бедная Сашка испугалась: обычно в нашем доме тихо, а тут такое…
А ведь я всего лишь пыталась говорить с мужем о том, что прежде чем делать операцию Егору в московской клинике, нужно перевести результаты исследований на немецкий язык и получить заочную консультацию в Германии.
Ответ мужа показал, насколько, похоже, превышен его порог переживания несоответствия нашей семьи некой среднестатистической. Слишком уж мы выбиваемся. Сын не как все: в школу не может ходить, видите ли, учится на семейном. Учиться не может хотеть (а должен!). Плюс я ещё и про семейное образование для Саши поговариваю. А недавно забрала Егора из больницы, написав отказ от лечения, чтобы услышать второе врачебное мнение в другом месте.
Моему мужу всё это сложно. Слишком не-такие-как-все мы получаемся. Слишком выделяемся. Выбиваемся. Слишком неудобны для общества. Для врачей, для учителей. Непереносимо это для него.
А для меня непереносимо жить без поддержки партнёра. Мне и так страшно из-за здоровья Егора. Меня пригибает к земле то, что я одна несу ответственность за его семейное образование (муж против). И ещё больше придавливает то, что я одна пытаюсь анализировать ситуацию и думать головой, искать варианты с лечением, а не слепо следовать тому, что говорят врачи. А ведь это так страшно!!! Так невыносимо ужасно нести ответственность за жизнь и здоровье ребёнка в одиночку!
И у меня нет сил воевать с мужем. Они нужны мне для другого: для детей, для работы. Тратить их на несдвигаемые глыбы я не хочу. Я уже много раз пробовала: обсуждала, объясняла, просила. Но мужу страшно пересматривать свои установки. Он опирается на них. Он держится за них. Не хочет читать литературу, которая противоречит им, показывает иной подход к воспитанию детей. Не хочет видеть то, что сделает ему плохо. Не хочет. Не может.
И к психотерапевту он не пойдет. Это забавно (вернее – грустно, но и забавно), но он вообще не верит в психологов. Его жена – психолог, и он в нас, психологов, не верит. А ещё не верит, что люди меняются. Я очень сильно изменилась за те 20 (даже больше) лет, что мы вместе. Очень сильно. Настолько, что нам стало очень сложно вместе жить – ведь мои взгляды на воспитание детей, на обучение и на медицину кардинально поменялись. Я изменилась, муж видит это, но не верит в то, что люди меняются…
Я изменилась, и я помогаю меняться другим, это моя профессия. Но муж не верит. Видит и не верит.
Потому что если признать, что люди меняются – это что же получается, ему таки можно измениться? И тогда надо идти и работать над собой? К психологам, которых не существует? И в какой-то момент вдруг осознать, как жил раньше? И в детстве, и уже будучи взрослым? И как растит детей?
И куда потом ему деть эти осознавания и сопутствующую им боль? Как её прожить при том, что всегда выбирал отворачиваться от неё?
Много сопротивления. И я устала пытаться пробиться через него. Я всё понимаю, и очень сочувствую мужу, ему непросто. И себе сочувствую: мне тоже непросто в моём бессилии что-то изменить. А ещё сочувствую нам как паре: совершенно непонятно, куда мы отсюда вырулим и вырулим ли.
Но делать попытки что-то доносить до мужа я больше не хочу. Не могу. Не буду.
«У нас с мужем разные взгляды на воспитание детей».
«Муж считает, что я порчу ребёнка».
«Как бы я ни объясняла мужу, почему и что делаю, как бы ни просила его делать что-то важное (или, наоборот, не делать) и как бы ни объясняла, почему и чем это важно/плохо – он не хочет меня слышать. Считает, что я несу бред. Что выдумываю себе проблемы. Что прыгаю вокруг ребёнка».
«У меня нет поддержки. Даже от мужа».
«Я везде сама. Везде одна. Везде ответственность на мне. И вина везде – моя».
«Я просто больше не могу так… У меня нет сил делать это самой. Отвечать за ребёнка самой».
Много-много разных историй (моих клиенток, подруг, знакомых) об одном и том же. О том, что мама – одна. Что мама – сама. Что маме тяжело.
Что мама-то на стороне ребёнка, но никого нет на стороне мамы.
И это трудно. Это ужасно трудно – тащить ответственность в одиночку.
Трудно делать что-то не массовое, выбивающееся из средней температуры по больнице (иначе растить детей, иначе лечить детей, иначе учить детей) в окружении «чужих». В окружении тех людей, для которых ваши взгляды – бред, чушь и блажь.
Трудно сталкиваться с презрением со стороны окружающих, с брезгливостью, отвержением, непринятием. С недоумением. С тем, что в таком окружении не место вашим – иным – взглядам и поведению.
Трудно, когда эти окружающие везде. Не только на детских площадках, в поликлиниках, садах и школах, но даже – и это самое сложное – у вас дома. В той самой крепости и спокойной гавани, которую хочется в своём доме создать.
Трудно проживать грусть от того, что близкий человек не поддержка вам. Трудно даже допустить эту грусть. Потому что чтобы грустить, нужно признать, что надежды нет. Надежды переделать человека, доказать ему что-то, объяснить, перетянуть на свою сторону – её нет. Совсем. И тогда бессилие. И грусть. Тщетность.
Трудно «воевать» с близким человеком. Трудно быть по разные стороны. Как будто есть я и ребёнок – и есть, например, муж. Или мама (бабушка ребёнка). Или… Как будто вы за ребёнка, а они – против. Как будто враги. Как будто вой на. Как будто.
И если раньше такое положение вещей (разные взгляды на воспитание детей внутри одной семьи) встречалось иногда, то сейчас семьи, в которых супруги стоят на разных позициях, встречаются не просто чаще, чем раньше, а очень и очень часто.
Мир меняется. Слишком сильно, слишком быстро. Мы не поспеваем.
Раньше было известно, как «правильно» и как «хорошо». Единственно правильно и единственно хорошо.
Сейчас появились варианты. Оказывается, может быть несколько «правильно». И оказывается, никто не знает, какое «правильно» правильнее всего. Или думает, что знает, но подтверждающих результатов пока нет, ведь мир не так давно начал эту гонку…
Мы мечемся между возможностями и вариантами, выбирая из кучи наваленной в пространство информации. Мы переполнены информационным мусором, пытаемся продраться сквозь него в попытках найти то самое зерно знания. Того самого знания, которое окажется самым правильным.
Мы в итоге либо примыкаем к очень многочисленной группе единомышленников, чтобы не было так страшно нести ответственность за свои решения, либо тратим кучу ресурса на поддержание своей устойчивости в позиции, выбранной нами и не поддерживаемой нашим окружением, либо продолжаем метаться, пробуя то одно, то другое, то стотридцатьпятое (и этот вариант, по сути, есть бегство от ответственности – ответственности остановиться на чём-то, следовать выбранному пути и отвечать за процесс и результаты, исправлять допускаемые ошибки).
1. Когда вы сильнее всего ощущали себя «на войне» – с системой, с врачами, с семьёй, с мужем?
2. Как вы проживаете одиночество в принятых решениях, и чему оно вас учит?
3. Какая поддержка была бы для вас сейчас спасительной? Разрешите себе это представить.
4. Думаете ли вы иногда, что проще подстроиться, чем стоять на своём? Что вам даёт эта уступка, а что – отбирает?
5. Можете ли вы быть себе другом и союзником, даже когда поддержки извне мало или совсем нет?