– Миша, вставай. Миш!
– Что? Что случилось?
– Вставай. Сходи в туалет.
– Зачем? Который час?
– Сходи пописай. Пять утра.
– Пять утра?! Я не хочу, что за глупости!
– Миш, сходи пописай, говорю. На палочку.
– Какую палочку? Что случилось?!
– Ничего не случилось, просто прошу тебя пописать на палочку. Тест сделать надо.
– Какой тест?
– На беременность.
– Мне?!
– Да. Себе я уже сделала. Сходи пописай на палочку, мне надо посмотреть результат.
– Я тебе и так скажу результат: ты больная, а я не беременный.
– Я знаю, что ты не беременный. Я хочу посмотреть, знает ли это тест.
– Так. Я совсем проснулся. Что ты от меня хочешь?
– Я. Хочу. Проверить. Правильно ли показывает тест. Если вдруг и тебе покажет две полоски – значит, ему верить нельзя. А если у тебя будет одна полоска против моих двух, то можно начинать радоваться.
– Ненормальная.
…
– Ну?
– Одна полоска у меня, одна.
– Ненормальная и беременная!!! Ура, у нас будет ребёнок!
– Я всё-таки не хочу становиться взрослой. Вернее, не взрослой, а мамой. Не хочу становиться мамой.
– Почему, Саш?
– Да потому что я ничего не умею. А ты меня не учишь.
– Э-э-э… А чему тебя нужно учить?
– Как быть мамой. Я же ничего не знаю! Не знаю, что надо делать. Не знаю, как правильно всё делать. Например, чему сначала надо научить ребёнка – ходить или говорить?
– Вообще-то ребёнок сам учится и тому, и другому.
– Как это?
– А вот так. Природой так устроено, что ребёнок подражает взрослому и повторяет за ним. И в итоге научается ходить. А потом говорить. И многое другое тоже.
– А ложку держать?
– Ложку покажешь, как держать. Просто возьмёшь сама в свою руку и обратишь внимание, где какой палец у тебя. Ребёнок будет повторять.
– Как я его научу ложку правильно держать, если я и сама иногда не так держу?
– А тебе это мешает есть? То, что не всегда правильно ложку держишь?
– Нет…
– Ну и ладно. Значит, не так уж это и важно, как думаешь?
– Ну если так можно…
– Можно.
– Мама, а если ребёнка в детском саду обижают или кричат на него воспитатели, а он не говорит маме – это его проблема или мамина?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну это сам ребёнок такой, что не говорит маме, боится или что-то ещё? Это он сам, в нём дело? Или это мама так его воспитывала неправильно? Не сделала так, чтобы ребёнок мог прийти и всё ей рассказать? Это мама виновата?
– Саш, все дети разные… Один ребёнок может прийти и легко маме рассказать, другому это сложнее. Но от мамы тоже многое зависит. Если мама ребёнка не защищает, если считает, что воспитатель всегда прав и раз накричал на ребёнка, то ребёнок сам виноват – ребёнок вряд ли расскажет такой маме об этом.
– А что, так бывает?! Бывает, что мама не защищает ребёнка?
– К сожалению, довольно часто.
– Не-е-ет, я не хочу быть такой мамой.
– Ты можешь быть любой мамой. Какой сама пожелаешь.
– Хочу – как ты.
– Спасибо, мне это приятно. Но не обязательно быть как я. Ты можешь взять то, что тебе нравится, как делаю я, что-то взять, что нравится, как делает папа. А вместо того, что не нравится, придумать что-то другое. Такое другое, которое понравится тебе самой.
Время от времени дочь подходит ко мне с разными глубокими разговорами. Беспокоится о том, как она сможет растить детей, если не знает, как понять, что именно ребёнку сейчас нужно, как объяснить что-то, научить чему-то. В такие моменты я очень радуюсь и где-то даже горжусь, что у меня такая дочь. И завидую, что Саше не приходится быть один на один с проблемой. Мой внутренний ребёнок даже злится, что у моего внешнего ребёнка есть поддержка мамы. А мой внутренний взрослый грустит, что не может исправить прошлое.
Ребёнок, который не мог прийти к маме с рассказом о беспределе воспитателей в детском саду, – это я. Это меня в тихий час уложили спать в одних трусах на два сдвинутых деревянных детских стульчика за то, что я не могла уснуть в кровати. Это меня ставили голыми коленками на гречку, с вытянутыми перед собой руками, а в руках – подушка, уж даже и не помню, за какое непослушание. Это меня грозились повести голышом в старшую группу, чтобы дети смеялись надо мной, – за то, что вместо «сидеть тихонько» ползала по-пластунски между столами и стульями, играя с мальчишками в войнушку, пока воспитатели ходили вечером куда-то, оставив детей одних. Никогда не забуду, как билась в истерике в туалете, пока воспитательница пыталась стянуть с меня платье.
Это мне не могло даже прийти в голову рассказать такое своей маме, потому что «взрослый всегда прав». Я не должна была «так себя вести». Не могла жаловаться, раз «сама виновата». Я справлялась с этим сама. Должна была справляться сама.
Моя мама ничего об этом не знала. Я понятия не имею, что бы она сделала (и сделала ли бы), расскажи я ей тогда… Сейчас мама недоумевает, почему я ей не рассказывала о таких вещах. Но на вопрос «Если бы я рассказала – ты бы что делала?» она ответить не может. Она просто не знает.
И вот это «не знаю, что делать» я постоянно и ощущала. Мамину тревогу, растерянность, нежелание ввязываться в конфликты, неумение защищаться и защищать. Моя мама сама росла удобной бесконфликтной примерной маленькой девочкой. И выросла в такую же взрослую тётеньку, на самом деле – большую девочку. Которая так же, как в детстве, боялась, тревожилась, избегала конфликтов. Да, с годами что-то менялось, мама становилась взрослее, но тогда, в моём детстве, у меня защитника не было. Да и у мамы тоже.
Так что я берегла маму от того, с чем ей было сложно сталкиваться. Так же, как она в своём детстве берегла свою маму. Это то, чему детей прежде всего и учили: беречь своих родителей. Заботиться об их душевном состоянии. Не напрягать.
Откуда при таком раскладе мне-ребёнку могла прийти в голову светлая мысль пожаловаться маме на воспитателей?
Будучи уже «взрослым ребёнком» и учась в институте на первом курсе, я продолжала беречь маму от неподъемных, на мой взгляд, для неё проблем. Времена были сложные – 90-е годы XX века, – и материально было очень тяжело. Я просто не могла сказать маме, что мои единственные зимние сапоги развалились и мне не в чем ходить. Мне казалось, что этим я очень сильно маму подведу, ведь ей и так трудно, а тут ещё я с внеплановой покупкой сапог. Как она справится с этим, где возьмёт деньги?
И я молчала. Понимала, что как-то проблему нужно решать, но ужас, который я испытывала от одной мысли «рассказать маме» парализовывал, лишал возможности не только действовать, но даже дышать.
Спасибо моей одногруппнице: она принесла мне свои старые, уже не нужные ей сапоги, в них я и отходила зиму. Не отдай она мне их – не знаю, что бы я делала. Но точно не сказала бы маме.
Так же я поступала, когда мне было нечего есть. Я жила в общежитии, училась в институте на дневном отделении, с третьего курса старалась параллельно работать и кормить себя сама, но не всегда удавалось находить работу. И я выбирала жить впроголодь, лишь бы не напрягать маму своими проблемами, ведь ей и так нелегко. И всё бы ничего, если бы я и правда могла сама справляться. Но я не могла. Чтобы «справляться», мне приходилось не чувствовать чувства. Не чувствовать ужас от ситуации «нет работы и нечего есть», не чувствовать тревогу о завтрашнем дне и о будущем в целом, не чувствовать отчаяние, что как бы я ни старалась, не могла найти работу, не имея постоянной московской прописки… Когда мы отказываемся от чувств чтобы выжить – это не называется справляться с жизнью. Это называется выживать.
Став сама мамой, я очень переживала, что мои дети тоже не будут делиться со мной проблемами. Будут меня беречь, не скажут, не пожалуются. Им будет плохо, невыносимо плохо, а я даже не буду об этом знать. От этой мысли мне становилось очень страшно. Как сделать так, чтобы приходили? Чтобы рассказывали? Чтобы не боялись?
Уже когда родилась Саша, только тогда, я стала понимать, какой именно мамой нужно быть, чтобы дети не считали своей миссией беречь меня от всего. От «отрицательных» эмоций, от переживаний, от неприятных ситуаций, от жизни. А до этого я лишь постоянно спрашивала Егора, не обижает ли его кто-нибудь, и повторяла: что бы ни случилось, что бы ни происходило, нужно прийти и рассказать маме. Мама взрослая, мама разберётся.
Сработало ли это? Увы, нет. Когда Егора в школе обижали, я узнала об этом совершенно случайно и совсем не от Егора.
– Мам, знаешь, что мне сегодня приснилось ночью в медленную базу сна?
– Когда-когда?
– Сегодня в медленную базу сна.
– Фазу, а не базу. Что приснилось?
– Приснилось, что ко мне в комнату залетел огромный шмель (показывает руками нечто диаметром сантиметров десять).
– Ужас какой, Саш.
Сашка боится насекомых, особенно кусающихся, ну а шмелей просто ужас как боится. – Да… Но я взяла его руками вот так, – показывает, – и понесла в кухню.
– И тут шмель поплатился за всех своих сородичей, пугавших когда-либо Сашу, – комментирую я.
– Ага! Ещё как!
– И что ж ты с ним сделала?
– Я? Ничего. Это ты с ним сделала. Ты отрезала ему голову. Ножницами.
– Боже, Саша, я так никогда ни с кем не поступаю!
– Я знаю, мам. Но ведь можешь.
Всё, что вам следует знать обо мне. О том, что я, по мнению Саши, готова сделать с теми, кто посмеет угрожать моему ребёнку, обидеть или напугать его.
С Егором было иначе.
Егору угрожала я, запугивала его я. И защитить его было некому. Защищать должна была я, но я была занята другим. Диаметрально противоположным.
«Если ты сейчас же не…, я отберу у тебя…» (и отбирала).
«Если через 15 минут в комнате не будет порядок, ни в какой цирк мы сегодня не пойдем» (и не шли, невзирая на пропадающие билеты).
«Если сейчас же не прекратишь истерику – получишь по заднице» (и получал).
Ну и, конечно, коронное, известное большинству родителей: «Если сейчас же не пойдёшь домой, я уйду сама, а ты оставайся тут».
– Мам, ты знаешь, у нас на кружке есть одна девочка, Катя, так она всегда по вторникам плачет.
– Почему по вторникам? – спрашиваю машинально.
– Потому что по вторникам её на кружок приводит мама.
– А это плохо?
– Нет. Но после кружка мама ей говорит побыстрее переодеваться. А ты же знаешь, мы в раздевалке, когда переодеваемся, то болтаем, общаемся. И Кате тоже хочется поболтать. Это же весело. И интересно.
– И она плачет, что ей надо поскорее уходить и она не может поболтать?
– Нет. Она плачет потому, что боится.
– Чего боится?
– А ей мама говорит не болтать и поскорее одеваться. А Катя болтает. И мама сначала делает несколько предупреждений – заглядывает в раздевалку и предупреждает, что если Катя сейчас же не оденется, то мама сама домой уйдёт. А потом, когда Катя наконец оделась и выходит – мамы нигде нет.
– Как это нигде нет?!
– Ну вот так… Ни около раздевалки нет, ни в коридоре, ни на улице даже.
– Какой кошмар…
– Да. И Катя начинает плакать. Она ходит, ищет маму и плачет. А потом, когда нигде не находит, приходит плакать в раздевалку.
– …
– И мы её утешаем. Я стараюсь ей объяснить, что мама не может вот так уйти. Что мамы любят своих детей и никогда их не бросят. Что не бывает так, чтобы просто ушла и всё. И не нужно так бояться. А она всё равно очень боится, и плачет. И мне так её жалко!
– А потом? Чем всё заканчивается?
– А потом в какой-то момент, когда Кате совсем уже плохо, её мама заходит в раздевалку и говорит: «Ну?! И чего ты тут плачешь?!»
– Какой кошмар… – Обнимаю свою дочку.
– Да. И я вот хотела у тебя спросить, как же мне всё-таки объяснить Кате, чтобы она так сильно не боялась? Что мама не может без неё уйти, что она просто её пугает?
– Никак, солнышко. Это такой страх… Он не проходит от объяснений. Это как потерять самое дорогое, что есть в жизни. Тут не Кате объяснять что-то нужно, а её маме.
– Что нельзя так делать с дочкой, да?
– Да. Нельзя. Никогда. Нипочему. Нельзя этим пугать. И вообще чем-либо нельзя пугать.
Я не знаю ни Катю, ни её маму. А если бы и знала, то ничего не могла бы поделать, ведь психолог не «лечит» без запроса.
Но что я могу сделать – написать эту книгу, чтобы, возможно, кто-то увидел себя со стороны и задумался. Или дал почитать тому, кто не очень осознаёт, что подобное взаимодействие и использование страха для «воспитания» тормозит развитие, внутренний рост ребёнка.
Мы сетуем, что дети не спешат взрослеть, не хотят становиться самостоятельными, ответственными. Но при этом сами не создаём им условия для взросления. Самое важное условие – это свобода ребёнка от страха за отношения с родителями. Надёжные и безопасные отношения привязанности, ответственность за которые несут взрослые.
Запугивания и угрозы – совсем не то, что делает отношения безопасными. В такой среде ребёнок будет тратить силы не на внутренний рост, а на то, чтобы справляться с сепарационной тревогой, на то, чтобы выстраивать отношения с мамой, удерживать ее.
Очень важно, чтобы ребёнок знал, что мама – ВСЕГДА. Всегда на его стороне. Всегда с ним (даже если не прямо сейчас). Всегда защищает. Всегда поддерживает. Даёт силы и принимает чувства. Мама – она мама.
Мама не уходит, когда ребёнок не слушается или плохо себя ведёт. Мама не пугает бабайкой, милиционером или вон тем дядей. Мама – это безопасность, надёжность, твёрдость и мягкость. На маму можно опереться, а ещё можно расслабиться и размякнуть в маминых руках.
Мама не только не запугивает сама, но и не даёт другим запугивать ребёнка. Мама – буфер, прослойка безопасности, фильтр между своими детьми и внешним миром, социумом, другими людьми (особенно – взрослыми!).
Если необходимо, чтобы ребёнок собрался быстро (вы куда-то идёте ко времени), то это ответственность взрослого – организовать процесс. Ваша ответственность. Да-да.
Всё на самом деле очень просто: мама заходит в раздевалку вместе с Катей и помогает ей переодеться. Или просто находится рядом, помогая Кате фокусировать внимание на переодевании, а не на общении с подружками.
Почему так? Потому что ребёнку довольно сложно справляться с сильным искушением. Когда вокруг девочки расслабленно общаются, смеются, рассказывают что-то интересное, Кате тоже очень хочется в этом участвовать. А вместо этого она должна быстренько одеться, собраться. То есть не делать то, что хочется, а делать то, что надо. Не каждый взрослый не в каждой ситуации может предпочесть «надо» своим «хочу». Что уж говорить про ребёнка.
Лобные доли мозга (а именно они отвечают за самоконтроль) у ребёнка пока ещё развиты не так хорошо, как у взрослого. И справиться с такой задачей Кате может быть совсем не по силам (что мы и видим в ситуации). Потом, позже, лобные доли дозреют – и Катя сможет справляться сама. Но пока что ей нужен взрослый, который поможет фокусироваться на важном и не распылять внимание на происходящее вокруг.
Есть факторы, которые могут мешать родителю помогать ребёнку в такой или похожей ситуации. Например, если родитель убеждён, что ребёнок должен справляться сам. Должен и всё. Потому что сам родитель в детстве тоже должен был, никто не помогал, только требовали.
Или потому, что «все дети могут быстро переодеться и собрать вещи, ничего не забыв, не обращая внимание на отвлекающие факторы». И если так, то почему я вдруг должна «танцевать вокруг своего ребёнка танцы с бубнами»?
Ну а ситуации, когда мама просто сильно уставшая, причём давно, и ничего не предвещает скорого отдыха – вообще частая история. Нет никаких сил делать правильные вещи, брать на себя ведущую родительскую роль, помогать. И тогда всё скидывается на ребёнка, просто потому, что взять на себя мама не может. Она ещё справляется с покормить, отвезти на кружок, купить что-то нужное. Но уже не справляется ни с чем сверх. Равно как и с эмоциональной стороной жизни, от которой ведь никуда не деться…
Представим теперь, что речь не о Кате и конкретной описанной выше ситуации, а о каком-нибудь рандомном Серёже, который всячески оттягивает сборы в поликлинику, в школу, в детсад или даже на прогулку.
Итак, Серёжа увлечен своими делами. Он собирает лего, или рисует, а может – просто «плюёт в потолок» (обдумывает какие-то идеи, играет в ролевые игры в своих фантазиях или просто отдыхает). И это то, чем он хочет сейчас заниматься. Он хочет делать именно это или, может, что-то другое, но то, что хочет именно он, а не переодевание, нужное вам.
И даже если гулять он любит, а вы собираетесь именно на прогулку, прямо сейчас он увлечён другим. Всё его внимание – в этом занятии.
Налицо конфликт интересов. Серёжино желание играть против вашего желания, чтобы он сделал что-то, что считаете нужным вы. И так уж оно устроено, что в этом месте у ребёнка возникает фрустрация: вместо того, чтобы делать что хочется, ему нужно делать то, что велят.
И Серёжа должен как-то переварить эту фрустрацию, отложить игрушки и пойти одеваться (задачка «со звёздочкой», между прочим).
Одеваться он может по-разному. Серёжа может начать вспоминать, как классно ему обычно на площадке, и что он может там сейчас встретить Дашу и Андрея, с которыми ему обычно весело играть, и что можно сейчас там построить песочный город, и… И тогда он быстро оденется, да ещё и вас торопить начнёт.
Серёжа может одеваться, пребывая в печали и, возможно, даже роняя тихие слёзы. Он горюет – его оторвали от игры и заставляют куда-то идти. Ему грустно. Но он одевается и идёт. Возможно, на площадке его настроение изменится. А может – нет.
Серёжа может начать злиться. И либо саботировать одевание, затягивать процесс, либо активно возмущаться.
Вообще Серёже в этот момент не позавидуешь…
Кроме того, есть дети (и взрослые), которые переключаются легче, а есть те, кто сложнее меняет одну деятельность на другую. С этим ничего не поделать, это данность, как цвет глаз, рост или размер ноги. С этим нужно жить, учитывая как факт. Вы вряд ли будете покупать ребёнку обувь 36-го размера, если у него уже 38-й, не правда ли? А ожидать, что он должен легко доставать что-то с верхней полки, до которой ещё не дорос, без помощи табуретки?
Да, неподходящую по размеру обувь или не соответствующий задаче рост легко увидеть глазами. И, видя это, глупо требовать «а ты всё равно смоги». И окружающие – соседки, учителя, воспитатели, друзья семьи, родственники – также не будут ожидать от ребёнка чуда, когда дело касается очевидных вещей. И потому родителям легче принять ограничения ребёнка. Да, соседская Таня может дотянуться до полки, хотя она даже помладше – ну что ж поделать, такой у неё рост, она выше Серёжи, это генетика.
Всё меняется, когда речь идёт об особенностях, которые нельзя увидеть глазами, измерить, оценить, окинув взглядом. Или даже не об особенностях, а просто о различиях.
Например, скорость переключения с одной задачи на другую. Такая одна небольшая конкретная характеристика. Над которой ребёнок (да и взрослый) не властен, это просто данность.
Но вернёмся к Серёже и его ситуации. Если Серёжа саботирует процесс одевания или активно возмущается, то мы получаем ещё и фрустрированную маму! Которой, как и Серёже, не нравится происходящее, которая не заказывала такое развитие событий (как и Серёжа ожидал другого развития событий). И которая теперь может попробовать конструктивно разрулить ситуацию, а если не получилось – то либо смириться с тем, что «похоже, вовремя уже не выйдем», либо начать проявлять агрессию Серёже в ответ, активно или пассивно.
Вот только ваша агрессия вряд ли поможет Серёже быстро собраться (хотя иногда родителям таки удается запугать ребёнка так, что он бежит, роняя тапки, но чаще всё же Серёжа либо не одевается вообще, либо делает это максимально медленно и с большим сопротивлением).
А вот что может помочь, так это ваши отношения с ребёнком (база баз) и предварительное завладевание[1] вниманием ребёнка (навык).
Прежде чем ребёнка о чем-то просить, заметьте его. Чем он сейчас занят, что делает?
Подойдите, постойте, посмотрите, что происходит.
Задайте пару вопросов о нём, его игре или его деле, его состоянии.
– Как интересно! А что это у тебя тут такое происходит?
– А это синяя машинка – она тут главная, потому что самая быстрая – обогнала всех, но вот эта чёрная машина не сдаётся и…
– Ух ты! Круто! Как думаешь, всё же обгонит?
– Конечно, обгонит! Она самая быстрая же!
(У вас уже диалог с ребёнком. Вы видите и слышите его, он видит и слышит вас. В идеале – смотрит на вас, когда вы с ним разговариваете.)
– Класс! Так не хочется прерывать твою игру, но, слушай, нам пора собираться в детский сад/поликлинику/на прогулку. Могу дать тебе три минутки доиграть, но тогда одеваться придётся очень и очень быстро. Как думаешь, справишься потом сделать это быстро? Или лучше прямо сейчас закончить игру – и тогда у нас чуть больше времени на одевание будет?
– Давай через три минуты!
– Хорошо. Ровно через три минуты я тебе скажу «на старт – внимание – марш!» – и твоя задача будет одеться максимально быстро.
Если вы действительно завладели ребёнком, прежде чем дать ему указание собираться на условную прогулку, – чаще всего проблем с «не хочу/не буду» не возникнет. Но если всё, что вас интересует, – это чтобы ребёнок не доставлял хлопот и безропотно выполнял то, что от него требуется (и не интересует сам ребёнок, его игра, его желания и потребности) – это очень чувствуется ребёнком и очень им видится и слышится. И тогда… Тогда он не то чтобы хочет быть для вас хорошим.
1. Как часто вы завладеваете вниманием ребёнка, прежде чем о чём-то попросить его или что-то потребовать сделать?
2. С чего именно вы начинаете свои просьбы/указания? Если бы так просили вас – что бы вы чувствовали и какой импульс к действию у вас бы возникал?
3. А как бы вам хотелось, чтобы происходило, когда вас просят о чём-то? Часто ли окружающие просят вас именно так?
4. А в вашем детстве какие просьбы или указания вы чаще всего слышали в свой адрес? Как мама, папа, родственники, воспитатели их транслировали? С каким чувством вы вспоминаете это, что чувствуете прямо сейчас?