– Спасибо тебе за такую хорошую девочку. – Муж целует меня в макушку.
Мы стоим у кроватки и с нежностью, удивлением и недоверием смотрим на спящую в ней только что привезённую из роддома дочь.
Так странно. Так непривычно. Мне тридцать семь, и вот уже восемь лет мы с мужем родители очень непростого мальчика. Мальчика, который никогда не спал в кроватке, так что довольно быстро мы от неё избавились. Более того, в младенчестве он спал днём только на руках. Ночью бывало по-разному, иногда было не обязательно именно сидеть под ним. Но в основном… В основном наша жизнь напоминала бесконечно длящийся сюжет «выжить любой ценой».
И тут вдруг такой контраст.
– Спасибо тебе за такую хорошую девочку, – продолжают звучать в голове слова мужа.
Похоже, я реабилитировалась как мать – наконец родила «правильного» ребёнка. С одной стороны, хочется радоваться, умиляться и испытывать благодарность к мужу – оценил мои «старания». С другой, накатывает волна возмущения: а сын что же – не удался? Не в зачёт? Вот такой, как есть – непростой, требующий кучу внимания, тянущий на себя все наши мыслимые и немыслимые ресурсы, – такой не годится?
«Спасибо тебе за такую хорошую девочку» не отпускает меня.
Улыбаться или плакать? Я не знаю.
– Почему плачете? Что с вашим ребёнком? – слышу сквозь пелену наркоза.
Звуки приглушены, в голове туман. Всё какое-то ненастоящее, будто не со мной. Не хочу верить, что всё произошло именно так. Не хочу. Не могу.
– Что с вашим ребёнком? – продолжает допытываться чей-то голос. И слёзы по щекам текут ещё сильнее. Почему этот голос, откуда он? И где мой муж?
Хочу домой. Хочу, чтобы этот фильм ужасов скорее закончился. Хочу всё отменить. Я на это не подписывалась. Не это заказывала. Мы с мужем готовились к совместным вертикальным родам. По факту же получилось кесарево с не полностью подействовавшей эпидуралкой.
«Подождите, сейчас ребёнка достанем – и обезболим вас внутривенным». Но я не могу терпеть эту боль! Кричу, плачу, прошу сделать что-то, прекратить это.
Кажется, я перестала быть главной. С этого момента и навсегда важнее ребёнок. История никогда уже не будет обо мне. Всё всегда будет крутиться вокруг ребёнка. Все будут видеть в первую очередь его, заботиться о нём. А я… Я не в счёт, я уже взрослая. Подразумевается, что я уже всё могу сама. Но засада в том, что я и раньше была не в счёт. Когда была ребёнком – тоже должна была мочь сама. Получается, моя история, моё соло, в котором главная на сцене жизни – я, закончилось, никогда не начавшись. Как горько… Как с этим смириться?!
– Почему вы плачете, что с вашим ребёнком? – не отстает женщина на соседней каталке. Послеоперационная палата. Кажется, это называется палата реанимации?
Я не знаю, где сейчас мой ребёнок. Уверена, что с ним всё хорошо. А вот со мной – нет. Мне больно. Мне страшно. Мне просто невыносимо ужасно. Я совершенно не в состоянии переносить всё это. Я могу видеть только себя, думать только о себе, плакать от жалости к себе. Я не могу заботиться о ком-то другом. Даже о малыше, которого мы с мужем так ждали и так хотели. Понимаю, что это неправильно, поэтому не могу ничего ответить на вопрос соседки по палате. Её ребёнка увезли в детскую реанимацию. Что мои эгоистичные переживания по сравнению с её настоящими-о-ребёнке?
На часах утро. Интересно, сколько длился весь этот кошмар и сколько я потом была под наркозом? Мозг отказывается соображать.
– Какое сегодня число? – спрашиваю у заглянувшего врача. Ощущение, что всё длилось так долго! Кажется, что я пробыла под наркозом целую вечность.
Мой вопрос остаётся без ответа.
Нужно как-то взять себя в руки, быть взрослой. Мне 28. Я теперь мама, я должна думать о ребёнке. Никому не интересно, могу или нет. Просто должна. Нет другой опции.
– Какое сегодня число? – спрашиваю у возникшей из ниоткуда медсестры с градусником. В ответ – странный взгляд и тишина.
Становится страшно. Что происходит? Почему мне никто не отвечает? Чувствую себя героиней триллера, которой вот-вот кто-то сообщит, что она была в отключке так долго, что уже 3015 год… Ну давайте уже, не томите!
– Какое сегодня число?! – кричу в отчаянии пришедшему наконец мужу. Уж он-то меня не будет игнорировать.
– Меня предупреждали, что ты будешь об этом спрашивать, – грустно отвечает муж. Странная пугающая драматургия. Как же, чёрт побери, страшно! Где же чёртова развязка?! – Почему мне никто не отвечает?! Почему все молчат? Какое сегодня число? Какое?! – почти кричу.
– Ты правда ничего не помнишь?
Тревожные мысли, замершие на минутку в ожидании ответа мужа, снова понеслись галопом. Что-то случилось, и у меня амнезия? Я была в коме? Ребёнок за это время уже вырос?
– 14 августа, – испугался муж моего вида.
– 14 августа? Всё ещё вторник?!
Я обескуражена. Схватки начались в час ночи. В 5 утра мы были в роддоме. И сейчас всё ещё утро того же дня?! Какое длинное утро… Когда уже оно закончится?
– Ты только не пугайся, но, кажется, началось. У меня только что отошли воды.
Муж завис в попытках соотнести информацию о начинающихся родах с имеющимися обстоятельствами: на часах час сорок ночи, мы в новой необставленной квартире с недоделанным ремонтом, вещи для роддома не только не собраны в специальную сумку, но и находятся в квартире у моих родственников (и эти квартиры не рядом), горячая вода, кстати, тоже только там. А муж – грязный с головы до ног, потому что после работы весь вечер клал плитку в ванной, от чего я его и отвлекла своей новостью.
Такой вот нежданчик в первый день тридцать восьмой недели беременности. Но переживать сейчас некогда, нужно просто действовать. Звонить врачу, который нам положен по контракту. Звонить маме, чтобы собрала вещи в сумку, пока мы едем за ними. Звонить друзьям, чтобы приехали за нами, отвезли за сумкой, а потом – в роддом. И, конечно, добраться до горячей воды и вымыться. Ах да, ещё отдельным пунктом – наскрести по сусекам силы для разговора с мамой, которая наверняка сейчас впадёт в панику на тему «Ларочка, как же так, что же делать?!»
«О ужас, что теперь будет» – я выросла в этом. Моя мама реагировала так буквально на всё. Дала ли я почитать кому-то «папину» книгу, а человек не вернул, завалила ли контрольную или сорвалась моя свадьба – все эти события в нашем доме попадали в категорию «конец света». Что бы ни произошло – оно воспринималось как непоправимое.
А значит, не было места ошибкам, ни большим, ни малым. Потому что конец света – это ужас, паника. Это КОНЕЦ, что бы это ни означало.
Тревога, тревога! Всё продумать заранее, подстелить соломку во всех местах, всё держать под контролем, не дай Бог не расслабляться. Потому что вдруг… вдруг что-то пойдет не так. И тогда наступит он, конец света.
Внепланово порвала колготки, упав коленкой на асфальт во время игры в догонялки, – «не надо было играть» или «лучше смотреть надо, куда бежишь».
Подруга не вернула книгу – «надо было думать, кому давать».
Больше думать, внимательней смотреть, ответственней относиться, лучше запоминать, больше времени учить, во всём слушаться старших, не делать что не умеешь (только вот как тогда чему-то учиться?), стараться, ещё лучше стараться, прикладывать больше усилий, ещё больше (их всегда недостаточно много)…
И, конечно, папа. Саркастичный, ироничный, уничижительный. «И чего ты обиделась? Я же не дурой тебя назвал. Ты не дура. Ты полудурок. Это всего лишь наполовину дура». А также «дубина стоеросовая» (что такое «стоеросовая» – меня никогда не тянуло узнать, дубины было достаточно). И, казалось бы, менее жёсткое «ну, не всем дано…»
Мне 50+. И я думаю – где бы я сейчас была, если бы не росла дубиной и полудурком? Если бы не была из тех, кому «не дано»? Какой путь бы прошла?
Как бы я жила, позволяя себе пробовать, и ошибаться, и снова пробовать? Начинать, бросать и начинать новое? Искать своё, отказываться от не своего?
Какой была бы моя жизнь тогда? Я не знаю.
У ребёнка что-то не получилось. Не смог застегнуть пуговицу, упал, ударился, криво нарисовал закорючку, не добежал до туалета, пролил компот, не смог повторить мелодию… Это пока просто факт, никак не влияющий на дальнейшую жизнь. Просто не получилось.
А вот всё, что следует дальше, происходит именно благодаря (или «благодаря») нашей реакции. Как мама, папа, бабушка или любой другой значимый для ребёнка взрослый отреагирует на случившееся.
Казалось бы, какие тут могут быть варианты? Простые ситуации, всё прозрачно. Упал, ударился – посочувствовать. Не смог застегнуть пуговицу или написать красивую букву – поддержать, сказать, что рано или поздно обязательно получится и «вот смотри, как ты рисовал её две недели назад и как сейчас!» Пролил компот – помочь устранить последствия, вытереть лужу (или же ребёнок с гордостью продемонстрирует вам, что может сделать это сам, тогда – порадоваться этому вместе с ним). Не добежал до туалета – ну это же вообще про недостаточное созревание определенных структур мозга, тут всё впереди, всё со временем придёт, и таких эксцессов будет всё меньше, а потом – и вовсе не будет. Ну да, случается, давай вытрем лужу и наденем сухие штаны.
Но как же часто вместо сочувствия, поддержки и помощи в устранении последствий ребёнок получает совсем другое! «Ну во-о-от, смотри, что ты натворил!», «Ну кто так делает?!», «Два часа занимаюсь с тобой, всё без толку!», «А дочка тёти Тани уже прописью пишет», «Сам виноват, не надо было лезть»… Как будто ребёнок специально, из вредности пролил компот. Или назло вам споткнулся, упал и порвал штаны. Или ставил себе целью не добежать вовремя до туалета.
Эти фразы обычно сопровождаются соответствующим взглядом – строгим, уничижительным, виноватящим, стыдящим, презрительным, отвергающим, убийственным, тут есть из чего выбрать. А ведь человеку потом жить со стыдом (я не такой, как надо), с выученной беспомощностью (всё равно не получится), с виной (я снова накосячил), с мотивацией избегания неудач (а часто с избеганием жизни вообще).
Случается и другая реакция: «Ах, вазу разбил! Что же теперь делать?!» И вроде не ругает мама, но говорит всё это таким тоном, что ребёнку становится совершенно ясно – произошло непоправимое. И как с этим непоправимым жить – непонятно. Разбитая ваза, лужа на полу, потерянная книга ощущаются как конец света. Что уж удивляться, что любое происшествие в жизни, крупное или мелкое, будет восприниматься потом так же? И вина. Вина цветёт пышным цветом, не давая человеку расслабиться, заставляя нести непомерную ответственность, часто совсем не свою и за то, в чём вовсе не виноват.
Встречаются и родители, которые не хотят повторять «как мама в детстве делала», а хотят «как правильно». С тем или иным успехом им удается и посочувствовать, и поддержать ребёнка. Но почему-то нет-нет да и замечают, как ребёнок виноватит себя за сделанную ошибку. Откуда?! Ведь все силы брошены на то, чтобы изменить сценарий, на то, чтобы реагировать оптимальным образом!
Присмотритесь к тому, как вы относитесь к собственным неудачам. Что вы говорите/делаете, когда сами разбиваете чашку, врезаетесь в косяк двери, разливаете воду, просыпаете муку, неидеально выполняете какую-то работу?
Заботиться о своих детях очень важно. Но не забывайте и о своем внутреннем ребёнке! Ему наверняка досталось в детстве, однако сейчас вы можете создать ему совсем другие условия. Такие, какие сами захотите. Такие, какие ему нужны. Вы можете дать себе любовь, принятие и поддержку. И право совершать ошибки.
1. Понаблюдайте за своими реакциями на собственные несовершенства. Что вы говорите, когда вместо сахара насыпали соль? Какое у вас выражение лица, когда вы случайно наступили кому-то на ногу?
2. Сочувствуете ли вы себе? Поддерживаете ли? Или ругаете себя, обвиняете в безрукости/неуклюжести/ непродуманности?
3. Какие фразы звучат в голове?
4. Чей это голос? Кто в детстве так реагировал на ваши промахи? Или, может, на свои собственные?
5. Был ли кто-то в вашем детстве, кто реагировал иначе? Как именно?
6. Как вы думаете, почему вам выдавалась именно такая реакция? Из каких побуждений? С какой целью?
7. Как считаете, эта цель – достойная, важная? Если да, как можно достигать её иначе, более бережно к ребёнку, с уважением к нему как к личности?
8. А можно ли быть более бережной к самой себе? Какой реакции на свои собственные неудачи вам бы хотелось от других?
9. Можете ли сами дать себе это? Если нет, то что мешает?