Я знаю, как это происходит. Знаю, как живу в контакте с собой и с миром. Как чувствую жизнь всей душой и каждой клеточкой тела. Как смотрю на мир распахнутыми глазами, замечая малейшие нюансы, цвета, запахи, вкусы. Всё, что вокруг меня, кажется интересным и удивительным.
Я знаю, как начинаю своё утро с кофе. Как прислушиваюсь к себе в поисках ответа на вопрос, чего мне сейчас хочется к кофе: сладкого, солёного, кислого? Как затем медленно откусываю тост с брусничным вареньем, если мой выбор – горьковато-сладкое. Как ощущаю что-то сродни гастрономическому оргазму от смешения вкусов кофе и брусники, от хрустящего тоста и горячего напитка. Как медленно жую и растягиваю этот кайф, чтобы насладиться им в полной мере. Как говорю «тсссс!», когда Саша пытается ворваться в моё утро вопросами, рассказами, разговорами. Она знает, что утро до кофе – моё. И я живу его со своей скоростью, в своём темпе. В своих вкусах и ощущениях.
Я знаю, как чувствую нежность к проснувшейся дочке. Как приветствую её, чисто и искренне, потому что «Как же я рада снова видеть тебя!» и «Как здорово, что ты у меня есть!» Как обнимаю её, вдыхаю запах волос, зацеловываю макушку. Как затем происходит наше ритуальное путешествие к ванной «у мамы на ногах» (Саша становится ступнями на мои ступни, и я переставляю её ноги своими, постепенно приближаясь к ванной и по дороге декламируя с ней вместе какую-нибудь глупость типа «Раз-два-три-четыре, мы шагаем по квартире»).
Я знаю, как, садясь писать текст, прислушиваюсь к себе: о чём я хочу сегодня написать? Или, может, хочу продолжить/закончить что-то из начатого ранее и оставленного «до вдохновения»? Я пишу, и в такие дни тексты получаются легко, слова сами складываются в предложения. Мне есть что сказать, я делюсь из наполненности. И это совсем не то же самое что писать из дефицита ресурса под давлением «надо».
Я знаю, как не включаю компьютер вплоть до первого скайпа с клиентом. Как выхожу вместо компьютерной тупки на балкон – посмотреть на облака и на зелень вокруг. Как улыбаюсь смеху детей на детской площадке под окнами, как даже газонокосилка не способна выбесить меня в такой день. Я знаю, как важно мне позвать Сашу, чтобы поделиться с ней счастьем такого дня.
Я знаю, как реагирую на переносы времени сессий или другие внезапно свалившиеся на меня внеплановости. Как грущу, что не всё подвластно моему контролю, а затем вижу возможности, которые открываются благодаря переносам сессий. Как, не сопротивляясь неподконтрольности жизни, ищу варианты решения внепланово свалившихся дел. Как радуюсь, что могу не рассыпаться в такие моменты, а продолжить жить.
Я знаю, как не важны мне в такие дни результаты и достижения и как важен процесс. Как будто я не хочу упустить ни единой секунды своей жизни, не хочу потратить и минуты на следование не своим решениям, не своим желаниям, не своим путём.
Я знаю, как реагирую улыбкой на каждое Сашино «Ма-а-ам…», поворачиваясь к ней, протягивая руки «Иди сюда, малыш!», умиляясь её детским вопросам или, порой, взрослым рассуждениям. В такие моменты для меня нет ничего важнее этого. Ничего важнее моего ребёнка и того, о чём она рассказывает здесь и сейчас.
Я знаю, как по мере приближения вечера начинаю грустить. Но вместе с тем восхищённо смотрю на закатное солнце или на звёзды, если это уже они. Мне, с одной стороны, жалко, что такой прекрасный день уже заканчивается, но с другой стороны, разве увидела бы я всю эту вечернюю красоту в другое время суток?
Я знаю, что перед сном у меня будет ощущение не зря прожитого дня. Присвоенного себе дня. Хотя ни большим количеством «галочек», отметивших выполненные дела, ни великими достижениями я похвастаться не могу.
Я знаю, что именно так и хочу жить свою жизнь. Получая удовольствие от моментов. Проживая их здесь и сейчас. Разделяя это счастье с близкими мне людьми.
Я знаю, как на мгновение становится страшно. Страшно проснуться завтра совсем иначе, с ощущением начавшегося забега. Страшно не мочь пока контролировать всё это в полной мере. Так, чтобы «никогда больше». Или чтоб «всегда лишь так».
Но если я хочу иногда делать дела, мне придётся придумать что-то, что позволит не только созерцать. Что даст мне делать дела, не теряя контакта с собой. Не отталкивая детей. Не отказываясь от жизни.
И да, я знаю, что это. Это, прежде всего, принятие своих ограничений. Того, что сделать много дел, не теряя контакт с собой, я не могу. Могу лишь не много. А может, даже совсем мало. И тогда у меня никогда не будет много галочек или крутых результатов. И это так грустно… А порой это очень злит.
И мне хочется найти баланс. Свой собственный. Такой, где забота о себе и жизнь в контакте с собой и близкими позволит мне, тем не менее, делать, а не только быть. И жить в этом… долго и счастливо.
Я знаю, как это происходит. Знаю, как отказываюсь от жизни. Как отворачиваюсь от неё, включаю туннельное зрение и несусь вперёд. Фокус на цели. Всё, что по сторонам, вокруг – меня не интересует.
Я знаю, как начинаю злиться на всех, кто мешает мне в этой гонке. Мешает просто тем, что идёт. Или стоит. Или едет. Со своей (с не моей) скоростью. Не подстраиваясь под меня и тем самым заставляя меня учитывать их существование (на которое мне на самом деле плевать, когда я так бешено несусь). Я вынуждена обгонять, обходить, тормозить, уворачиваться, и меня это бесит.
Я знаю, как начинаю раздражаться на каждое Сашино «Ма-а-ам…» Как стискиваю зубы, чтобы не срываться и продолжать быть «хорошей мамой». Как сверкают гневом мои глаза, когда я, выдохнув и сцепив зубы, поворачиваюсь к ребёнку, оторвавшему меня от написания текста или чего-то ещё супермегаважного. Как через стотридцатьпять раз я уже не могу удержать внутри это «Да сколько можно?! Саша, я же просила дать мне закончить работу!»
Я знаю, как кривится в гримасе моё лицо, когда муж подходит рассказать что-то будничное, обыденное, «неважное» или посоветоваться по какому-то «мелкому» поводу. В то время как я бегу-чтобы-успеть, он отвлекает меня от моей миссии догнать и перегнать (Что? Кого?), выдёргивает из колеса, в котором я – главная белка, заставляет увидеть что-то вне туннеля.
Я знаю, как по мере нарастания недовольства собой я всё меньше понимаю, где я и что со мной. Как теряю контакт с внутренним теплом, надеваю доспехи и закрываю своё сердце. От мужа, от детей, от себя. Я никого уже не способна любить, могу только делать дела. Делать дела. Делать дела.
Я знаю, что это путь в никуда. Что я никогда не добегу туда, куда несусь на всех парах. Точки не будет никогда. Потому что точка – это смерть. Приехали.
Я знаю, что остановиться страшно. Что остановиться означает услышать мир. Увидеть, как плохо ребёнку оттого, что я на неё рычу, как я отдалилась от мужа, как я отвернулась от себя, перестала себя учитывать.
Я знаю, что это больно и стыдно – чувствовать, что всё это я сделала сама. Что я ответственна за это.
Но если я хочу вернуться – к детям, к мужу, к себе, к жизни, – мне нужно остановиться. Перестать нестись. Перестать делать. Перестать спешить.
Вспомнить, что раздражение, злость, гнев означают, что я пробежала мимо дверки в тщетность[4]. Я не отплакала, не отгоревала. Не смирилась. Я пронеслась мимо и наворачиваю круги. Да, белка.
И мне нужно вернуться и найти эту дверь. И сесть перед ней на пол. Почувствовать своё бессилие, свою усталость и «чёрт, я больше так не могу». И плакать. И чувствовать.
Чувствовать, как прервала контакт с детьми. Как Саша не справляется с этим и стала много ныть, и истерить, и не слушаться. И понимать, что это я. Это из-за меня. И плакать об этом. И жалеть мою девочку. И гладить её по волосам, и вдыхать их запах, и гладить по спинке, и целовать.
И сочувствовать себе. В том, что устала. В том, что мне так непросто оставаться в контакте. Что выход из контакта – способ, впитанный с молоком матери, и много лет психотерапии не могут всё отменить насовсем. Что как бы я ни старалась, я иногда выпадаю. Иногда слышу в своей голове какой-то стартовый пистолет – и бегу. И не смотрю по сторонам. И не слышу. И начинаю воспринимать всех и всё как помехи, препятствия, «достали» и «сколько можно».
И не сразу замечаю, что снова участвую в этом забеге. В этой гонке без финишной ленточки, выйти из которой можно либо упав замертво, либо сдавшись. Смирившись. Прочувствовав тщетность. Тщетность успеть, добежать, выиграть гонку.
И всё, что я могу, – это сходить с дистанции, когда замечаю себя в списке участников. Зализывать свои раны, плакать и горевать. Анализировать, как я снова оказалась среди спринтеров-марафонцев (ага, бежать долго и быстро, при том что даже в профессиональном спорте так не бывает! Бывает либо марафон, либо спринт). Подмечать какие-то маркеры, которые в следующий раз, возможно, позволят мне быстрее осознать, что я бегу. Или – о, луч надежды! – позволят увидеть, что я собираюсь стартануть.
И да, такие маркеры есть у меня. Один из них – это фразы типа «Да оставьте вы меня в покое!» или «Хватит! Сколько можно?!» А как только я начинаю ощущать про Сашу, что её «слишком много» или что от меня слишком много хотят – это маркер того, что где-то я потеряла контакт с собой. Это не их стало много, это меня у меня стало мало!
Если это вовремя ловить, то с этим можно что-то делать. Например, возвращать себе себя, возобновлять заботу о себе. Ну и о детях, конечно. О тех, которых «слишком много».
Начиная с раннего детства меня учили преодолевать. Нежелание что-то делать. Отсутствие интереса к каким-то предметам. Усталость после многочасовой ходьбы. Невыспанность. Неприязнь к кому-то. Все эти вещи не должны были мешать мне оправдывать чужие ожидания. В которых не было места моим ограничениям, «капризам», «отговоркам». А были только «должна» и «надо».
Сейчас мне сорок четыре. И вот уже семнадцать лет я учусь НЕ преодолевать. Потому что помимо жизни-борьбы существует и другая жизнь. Просто раньше я не знала об этом. Я жила так, как живут мои родители, я унаследовала это, а дарёному коню в зубы не смотрят…
Но теперь, когда я знаю, что есть и другие пути, что совсем не обязательно идти по чужой дороге, – я выбираю другого коня и да, тщательно смотрю, что там у него с зубами. Я выбираю жить спокойней. Расслабленней. Жить проще. Плыть не против течения, и даже не по течению, а просто туда, куда мне нужно, куда хочется. Выбираю заботу о себе. Реализацию своих потребностей. Следование своим желаниям. А если что и преодолеваю – то препятствия, мешающие мне делать это.
И знаете, оказалось, что учиться не преодолевать ничуть не легче, чем учиться преодолевать. Потому что тараканы в голове давно свили уютное гнездо. А также обзавелись иммунитетом к всякого рода дихлофосам, спецмелкам, ловушкам и прочей борной кислоте.
Но… они не знали, с кем связались. Наученная в детстве преодолевать трудности, я не остановлюсь и перед этой.
Если полжизни мы провели в борьбе за выживание, в преодолении трудностей и в существовании на пределе, расслабиться трудно, даже когда представляется такая возможность. Если вдруг окажется, что не нужно ничего отвоёвывать, что вот оно (уважительные отношения, хорошая работа, признание коллег, тдтп) – лежит и ждёт, чтобы мы просто взяли и наслаждались, мы не сможем сделать это. Потому что не умеем, не привыкли вот так. Просто подойти и взять. Не отвоёвывая. Просто расслабиться и насладиться. Не заплатив за это потом и кровью. Просто позволить себе жить. А не выживать.
Наша психика раз за разом ставит нас в ситуации, где нужно бороться, доказывать наше право на (всё что угодно), защищаться, преодолевать. Просто потому, что это то, к чему мы привыкли. Это то, как мы живём. Это то, что подсознательно и является для нас нормой.
Устала бороться за выживание, всё время отвоёвывать своё? Хочешь просто быть счастливой, радоваться? Хочешь, но не можешь? Почему? Радоваться нельзя? Потом обязательно что-то случится? Плакать будешь обязательно? Привет маминым установкам…
Хочешь получать удовольствие от жизни, но не можешь? Но почему? Потому что просто так ничего не даётся, за всё надо платить? Спасибо, бабушка, научила… Научила всю жизнь платить, платить по максимуму, чтобы никто не назвал тунеядкой, чтобы не сочли, что не заслужила…
Достигаешь и достигаешь, а счастья как не было, так и нет? Стараешься всё больше, прыгаешь всё выше – и всё равно не дотягиваешь? Ругаешь себя, чувствуешь вину, что недостаточно хорошо делаешь, плохо прыгаешь, «плохо стараешься» и «можно лучше»? Папуля, видишь, мне уже столько лет, а живу твоим умом, храню верность твоим принципам.
Как тут расслабишься, если столько родственников живёт в твоей голове? Поучают, кроют виной, «мотивируют» и «стимулируют» (конечно, из самых лучших побуждений)? Да одна мысль о том, чтобы перестать прыгать выше, бежать быстрее, бить в цель сильнее – просто ужасает! Это что же – быть амёбой? Ничего не хотеть? Ни к чему не стремиться? Лежать и плевать в потолок?!
Нет-нет. Конечно, нет. Только вперёд. Только бежать. Только достигать. Только напрягаться. Только хардкор.
«Мы отчаянно нуждаемся в радости, но в то же время мы не можем вытерпеть уязвимость». (Брене Браун «Великие дерзания»)
Задумывались ли вы над тем, насколько уязвимо радоваться? Насколько непросто разрешить себе испытывать радость?
Я редко вспоминаю о том, что отношения с радостью как с эмоцией, как с чувством – одно из направлений, в котором я работала с психотерапевтом какое-то количество лет назад. Но да, это было.
«Смейся-смейся – потом плакать будешь», – помню откуда-то из детства. Не помню, кто говорил эту и подобные фразы, но помню вот это «стоп», которое я ощущала, начав смеяться, радоваться.
Иногда я позволяла себе нахохотаться как следует, готовая заплатить впоследствии нужную «цену» за свое безудержное веселье, готовая быть наказанной (мирозданием?) за слишком бесстрашное и свободное следование эмоциям. За игнорирование предупредительного знака «не влезай – убьёт». Потом, когда случалось что-то нерадостное, я, конечно же, считала это расплатой за тот пережитый полёт души. Поскольку в жизни случается всякое – и грустное, и обидное, и больное, то найти это нерадостное несложно. Найти и назначить карой небесной. Отработать простую и понятную схему «порадовался – заплатил за это».
Любые схемы, и эта в том числе, дают ощущение стабильности, предсказуемости мира. Сделал вот так – получил вот то. Всё имеет свою цену по прейскуранту. Цена примерно известна заранее. Моё дело – принять решение. Готова платить или нет. Ну что, покупаю?
И иллюзия контроля, куда же без неё. Типа я сама решаю, «брать» радость или нет. Сама решаю, наступят эти грустные события (= расплата) потом или нет.
Они, конечно, наступают сами по себе и независимо от нашего решения, но не то что поверить, а даже допустить мысль, что это происходит само собой и никак не связано с тем, как вчера мы радовались, – безумно страшно. Ведь получится, что от нас ничего не зависит. Боже, как жить-то с этим? Страшный сон.
Но чаще всего я останавливала себя. Не давала себе окунуться в веселье. Ведь проще не расслабляться. Тогда не будет последующих за расслаблением «сама виновата», «ну я же говорила» (чей же это голос?), «ну а ты как хотела?!».
Мне в детстве было очень сложно без ощущения контроля. Однако смириться с отсутствием радости было тоже сложно. Поэтому я (неосознанно, конечно) придумала вот такой подвыверт: в моменте я грустила, злилась, печалилась, обижалась, а потом, уже задним числом, радовалась тому хорошему, что было в то время. То есть, сначала я «отрабатывала» радость (сама себя наказывала, испытывая только лишь «отрицательные» эмоции), а потом уже радовалась с чистой совестью, не боясь наказания, так как уже отработала его. Это давало ощущение контроля над своей жизнью. Что я сама решаю, как и когда чувствовать, как и когда быть наказанной. Никто надо мной не властен. А вот я властна над всеми процессами.
Приведу пример. Пионерский летний лагерь. Очень здорово проводили время. Но я акцентировалась лишь на сложностях, лишениях, проблемах. В туалете воняет, вожатые слишком строгие, кровати скрипучие, на дискотеках быстрая и медленная музыка не в той пропорции, кормят не пойми чем, линейки по утрам надоели и вообще всё фу. Когда я возвращалась домой из лагеря, я внезапно начинала испытывать ностальгию по лагерю. Ведь там было так здорово! Я с такими девчонками познакомилась! А на дискотеках как клёво было! А в столовке что мы творили – обхохотаться! А как мы ходили мазать пастой пацанов, а вожатая нас подкараулила, но начальнику лагеря не сдала. А как мы шелковицу прямо с дерева ели! А как здорово было, когда я… В общем, получалось, что в лагере было очень круто, много радости и удовольствия. Но когда я находилась там, то не испытывала этого, а лишь была постоянно чем-то недовольна. А вот дома радоваться было уже безопасно. Задним числом.
Что же это за ситуация такая с радостью? Почему так сложно просто радоваться?
Радость делает нас уязвимыми. Мы открываем сердце эмоциям и чувствам. Испытываем их, проживаем. В данном случае – радуемся от всей души. И когда происходит что-то, на что мы реагируем грустью, болью – это тоже испытывается затем всей душой. Глубоко. Больно. Не все могут (и не все хотят) так глубоко проживать чувства.
Чтобы не грустить сильно, нужно закрыть на замочек своё сердце. Сделать его менее уязвимым. Поставить перед ним щит. Щит, через который не проникает и радость.
Что за щит такой? А это всё те же известные многим защиты. Их много разных, но у каждого из нас есть свой набор любимых, обычно используемых.
Защита, с которой я чаще всего сталкиваюсь в своей работе с клиентами – это обесценивание. «Не такое уж это и достижение, чтобы ему радоваться», «А чему тут радоваться-то?!», «Я, конечно, понимаю, что это здорово, я эти джинсы давно хотела, но никак не могла себе позволить, и вот наконец купила, но вон в Африке дети голодают и раздетые ходят, а я тут радоваться буду, что ещё одни джинсы купила?!», «Классно-то классно, но вон моя подруга книгу написала – вот это я понимаю. А я-то всего статью… Тоже мне радость» – знакомо? Если обесценить произошедшее, искусственно сделать его менее значительным, менее важным, менее весомым, то и радость будет поменьше, а то и вовсе не будет её. Тогда и «плакать» впоследствии не придётся. Некуда падать, если не взлетал.
Таким же образом обесценивается и «плохое». «Мне конечно грустно и хочется выть и рыдать в подушку, но вообще-то вон у соседки несчастье – вот это горе, я понимаю. А то, что у меня – так, фигня какая-то». И типа не так уж грустно стало. И, опять же, дети в Африке всё ещё голодают.
Ещё хорошее можно не обесценивать, а просто-напросто «не замечать». Пробегать мимо. Нестись по делам. Быстрее-скорее-а-то-не-успею. Чем быстрее бежишь по жизни, тем меньше замечаешь, что там проносится за окном. Оставляешь всё позади. Утром такой проснулся, выбежал – бац – уже вечером забежал обратно и лёг спать. Что там происходит в той жизни – непонятно. Есть только дела-дела-дела. Меня с моими эмоциями и чувствами просто нет. Нет для меня места. Всё отдано делам, которые «надо делать». Замечательный способ не радоваться.
А также замечательный способ не грустить. Как и в случае с обесцениванием (а также с любыми другими защитами), это работает в обе стороны. И на сильно не радоваться, и на сильно не огорчаться. Ну ведь и правда – некогда же!
А ещё «радоваться очень опасно – завидовать будут». И это тоже привет из детства. Из родительских установок.
Для меня человек находится на моей стороне, когда он бережен ко мне, к моим чувствам, к моим ценностям. Когда, даже будучи несогласным со мной, относится к моему видению уважительно.
Когда мне плохо, такой человек будет мне сочувствовать, а не критиковать. Когда у меня что-то не получилось, я о чём-то забыла, где-то накосячила, этот человек поддержит меня, а не начнет «воспитывать». Он знает, что я не специально. Он знает, что я не «ленивая», «прокрастинатор», «тряпка», «ну, не всем дано…». Человек-на-моей-стороне видит меня хорошей вне зависимости от моих достижений или их отсутствия, ошибок или их отсутствия, настроения, самочувствия, оправдывания или неоправдывания ожиданий.
Нет, это не про безусловное принятие. Вернее, оно тоже сюда подходит, но безусловно нас могли принимать только родители. Это их функция. И больше ничья. Так что если я говорю о своём супруге, о друзьях, о знакомых, о разных Других – то говорю не о том, что меня должны принимать безусловно. Это невозможно. Иногда эти Другие могут быть на моей стороне, иногда – нет.
Здорово, когда да. Когда в моей лодке со мной плывёт кто-то ещё. Грустно, когда нет. Когда я одна в море-океане. Особенно если грести устала, воды нет, еды нет, земли не видно.
Но подразумевается, что даже когда Другой не на моей стороне, я не одна. У меня есть я. Я, которая на своей стороне. Именно поэтому не так губительно для взрослого человека (для по-настоящему взрослого), если Другой не на его стороне.
А вот для ребёнка это просто ужасно. Если на стороне ребёнка никого нет, то это и правда НИКОГО. Потому что там, внутри у малыша, никто ещё не вырос… И тогда нет защиты, нет опоры, нет тыла, нет… Никого на его стороне нет.
Другое дело, когда речь идёт о взрослых. Даже самый любящий муж может в какие-то моменты не быть на стороне любимой жены. Например, тогда, когда устал, истощился. И просто не может. Или, например, когда принять мою сторону для него означает отказаться от своей. И тогда на его стороне никого не останется.
И тогда он за себя, не за меня.
А у меня есть я, и вместе мы справимся.
Надо сказать, что везёт мне в лотереях как утопленнику. То есть никак. Сейчас я сто лет как не играю, а когда-то – в моментальных лотереях – чаще всего проигрывала, иногда могла выиграть дополнительный билет (который, как водится, был проигрышным), а иногда – сумму, равную стоимости лотерейного билета, которую тут же спускала на ещё один билет (который, как водится, был проигрышным). А вот в «Спортлото» однажды в детстве выиграла семь рублей, на которые купила свой первый фотоаппарат «Смена символ» (7 рублей 20 копеек).
Собственно, этим мои отношения с лотереями исчерпываются. И в любых активностях, где нужно тащить спичку, бросать монетку, вытягивать бумажку (как в фильме «Гараж», например) – все проигрышные бумажки, обломанные спички, не та сторона монетки – всегда мои.
Даже если шансы 50 %, мои пятьдесят – те, что мимо выигрыша.
И вот в предновогоднюю неделю я случайно увидела в ленте Facebook пост про лотерею, где приз – прекрасная рукотворная кукла, одна из. Стоимость билета – двести рублей, всего тридцать два билета.
И так это попало в моё предновогоднее ожидание чуда, что я купила лотерейный билет.
Ходила улыбалась как дура (зачёркнуто). Потому что лотерей-ка – это про детство, про веру в чудо, даже вопреки знанию, что не моё это и никогда не было моим. «А вдруг!» – в предвкушении замирало что-то детское внутри. Нет, ну правда – а вдруг!
Розыгрыш должен был состояться в прямом эфире, когда выкупят все тридцать два билета.
Кто-то очень детский внутри меня переживал. Один билет – шансов так мало! Но а вдруг!
Мама, мне приснился такой страшный сон! Ужасный! Ты представляешь, мне приснилось, что я была в Мастерславле, но не на обычной мастерской, а на каком-то бесплатном занятии. И потом мы ходили смотрели там игрушки. И там продавалась куча филли. И я так хотела, чтобы мне купили маленькую филли-русалочку, А МНЕ НЕ КУПИЛИ!!! Я проснулась и не могу это забыть, и плакать хочется!
Да что вы знаете про ночные ужасы…
Тревога росла. Внутри зудело: ну когда уже, когда?
И я купила ещё билет. Ну потому что два билета из тридцати двух – шансы больше. Логика.
Оставалось ещё пять некупленных билетов, а Новый год всё приближался.
И моя тревога всё росла. Ну когда уже, когда? Ну А-А-А-А-А!
(Перед Новым годом я вообще ребёнок ребёнком, всё вот это про веру в чудо, волшебство, ожидание и предвкушение – активируется со страшной силой, помогая, между прочим, устраивать праздник себе, детям, семье.)
Закралась мысль – да чёрт, купить оставшиеся билеты и всё! Шансы выиграть будут ого-го!
«Ну ма-а-а-а-ама, ну купи!!! – выпрашивала маленькая Девочка внутри меня. – Ну пожа-а-алуйста! Ну я так хочу!!!»
«Ларочка, ты же знаешь, что это лотерея. Она так устроена: большинство в ней проигрывает. И ты же знаешь, что обычно проигрываешь…» – пыталась воззвать к моему разуму внутренняя взрослая Мама.
«Ну ма-а-а-ам… – пускала слезу Девочка. – Ну а вдруг! Ну мне так хочется праздника!»
«Но если ты проиграешь, ты очень расстроишься…»
Тут Девочке становилось страшно. Одно дело проиграть, когда на руках один билет. Там Маме было бы проще успокоить (зачеркнуто) заткнуть горевание фразой: «Ну а что ты хотела – один шанс всего был». Умные Девочки должны понимать. Один. Шанс. Бесперспективно. Ну попробовала. Ну проиграла. Сделай вывод – в следующий раз не покупай билет.
А когда билетов СЕМЬ. Семь из тридцати двух. Страшно представить масштаб горя от проигрыша. И дело не в деньгах (а это 7 * 200 = 1400 рублей, уже жалко, уже не двести рублей), а в количестве надежды, которая возрастает в геометрической прогрессии от количества купленных лотерейных билетов. Каждый лотерейный билет – это кусочек надежды на чудо.
Но в какой-то момент количество тревоги и сложности переносить неизвестность (Когда состоится лотерея? Выиграю или проиграю?) перевесило страх испытать разочарование и горе от проигрыша.
И я купила оставшиеся пять билетов.
И их у меня стало семь.
И конечно, я проиграла.
И мне было грустно. Я, увы, не смогла поплакать (а жаль) – выход слезам был заткнут рациональным «ну, это прям моя история же… не выигрывать в лотерею». Но всё же я грустила, хоть и без слёз.
А потом… Потом хозяйка кукол написала, что, если я хочу, то могу купить любую её куклу со скидкой, равной стоимости, вложенной в лотерейные билеты.
И я уже знала, какую куклу хочу. Я знала это ещё перед тем, как покупать первый лотерейный билет.
И у меня лежали деньги, подаренные родственниками на день рождения.
И я купила куклу. Себе. Себя. Свою маленькую Внутреннюю Девочку. Ту, которая про «Ну а вдруг!».
К ней я попросила шапочку от другой куклы и медвежонка от третьей.
И моя Девочка теперь со мной.
Марта (собака) моментально сошла с ума и пыталась (и продолжает пытаться) куклёныша съесть. Но я никому не дам съесть мою Девочку.
А потом я надела ей санта-колпачок, который предназначался Марте, но который та хочет только сожрать. А Девочке как раз впору, и она ему рада.
В общем, мой путь к чуду – создание его себе самой. Так же как несколько лет назад я, впервые во взрослом возрасте, написала письмо Деду Морозу и отправила его, по-честному, на почте. А потом пошла и сама купила себе ноутбук. Потому что был нужен и хотелось. Хотя ну никак не предполагалась такая покупка, даже когда писала письмо Деду.
Мой путь – быть Дедом Морозом. Прежде всего – для себя. Потому что внутри меня есть Девочка, которая верит в чудо. И которой я могу и хочу это чудо дать.
Я тот ребёнок с широко распахнутыми глазами, готовый приплясывать от нетерпения, потирать руки от предвкушения, хлопать в ладоши от восхищения, танцевать от радости, умиляться вязаным/ сшитым/смастерённым игрушкам (когда нравятся), получать подарки с благоговением и восторгом, перебирать свои сокровища, вспоминать, наслаждаться моментом.
И я та мама, которая готова создавать ребёнку вотэтовсё. Вот этот праздник жизни.
А также утешать, когда не выиграла в лотерею. Или когда другая тётя (или дядя) морщится, получив в подарок связанную мною игрушку/купленную от души вещь. Потому что – ну бывает, да, мы все разные, реагируем по-разному.
Ты можешь делать те подарки, которые хочешь, и тем людям, которым тебе приятно их делать. Нет никакой обязаловки с подарками. Всё это (в моей вселенной) делается исключительно по велению души. От души – душе. И да, можно не попасть. Мы же разные. Ну жаль, если не. Зато как кайфово, когда да!
Совсем другое дело, если хочешь подарить подарок именно полезный, нужный. Но прагматичность – это уже удел не Девочки, а Мамы. И совсем другая история. Которая включается у меня не в Новый год. А если включается в Новый год, то всё равно дополнением идёт «вязаная игрушка» (чашка, носки, гирлянда, что угодно другое, что выбрала моя душа). Потому что моя Девочка тоже хочет делать подарки.
Мне хочется показать тем, кто будет читать эту книгу, насколько непросто всё, что происходит с нами. Как происходившее с нами в детстве влияет на то, как мы растим детей. Как сложно бывает увидеть реальность и принять её такой, какая она есть. Как сложно что-то с этим делать, чтобы становиться живыми мамами.
Живыми – это тёплыми, не отмороженными, не отгороженными от наших детей, не дистанцированными, не… Живыми – это могущими переносить близость, контакт, привязанность, не убегая из них.
Живыми – это неидеальными. Не требующими от себя невозможного. Ошибающимися, сомневающимися, ищущими.
Живыми – это порой не справляющимися, но стремящимися всё же научиться по большей части справляться.
Живыми – это могущими заботиться о своих детях. Помогать им, сопровождать их взросление. Делающими это. Получающими удовольствие от контакта и близости, испытывающими радость, пусть даже параллельно с усталостью. Живыми – это в одной лодке со своими детьми.
Живыми – это могущими заботиться о себе. А если не умеющими – то стремящимися научиться. Сочувствующими себе. Учитывающими себя.
Живыми – это в контакте со своими чувствами. В контакте с собой. В контакте с детьми. В контакте с близкими и друзьями. Испытывающими эмоции, проживающими чувства. Живыми – это живущими жизнь. Это действительно ЖИВЫМИ.
Я хочу показать, что из любой задницы есть лесенка наверх, к солнцу. А если и нету, то её можно смастерить своими руками. А если и нет, то можно попросить о помощи.
Так или иначе, если хочется другой жизни, в этом направлении можно лежать, сидеть, стоять, идти, бежать… Можно делать действия. И да, это может быть долго и сложно, но результат стоит того.
И если у меня многое получилось и продолжает получаться – то получится и у вас.
Я хочу встать на сторону каждой мамы, которая будет читать эту книгу. Потому что знаю, что там, на стороне мамы, нередко никого нет.
А теперь «на пальцах». Как всё это прекрасное вышеописанное может выглядеть?
Мы живые, когда у нас есть и наша детская часть (внутренний ребёнок), и взрослая часть (внутренний взрослый, внутренняя мама).
Ваш внутренний ребёнок может быть любого возраста и любого пола. Моя внутренняя девочка, например, долгое время была то девочкой, то мальчиком, прямо вот мигал образ. Потом в какой-то момент мигать перестал. Но стал меняться возраст: то мне три, то пять-шесть, а то и десять. Сейчас этот возраст зависит от состояния, в которое попадает моя внутренняя девочка. Думаю, так и будет всегда.
Наша детская часть – это все наши эмоции и чувства. Это наша непосредственность, наше любопытство, наша живость и подвижность.
Искреннее удивление, громкие восторги, потирание рук в предвкушении и восхищённое «Вау!». Но также и слёзы, истерики, эмоциональные выплески и импульсивность, злость и топанье ногой, «А как же я?!» и конкуренция с нашими внешними детьми за ресурсы.
Мы живые, когда мы в контакте с этой частью. Не задавили её. Слышим. Видим. УЧИТЫВАЕМ.
Утешаем. Поддерживаем. Верим. Помогаем. Защищаем. Берём на ручки, когда ей это нужно.
Если нет того, кто это будет делать (внутреннего взрослого, внутренней мамы) – мы не живые, а напуганные, несправляющиеся, в аффекте, в ужасе от хаоса внутри и снаружи и многое-многое другое. Когда есть только внутренний ребёнок, от которого при этом во внешнем мире ожидается взрослое уравновешенное поведение, – и получается то, что получалось поначалу у меня в материнстве со старшим сыном.
А что же наша взрослая часть, наша внутренняя мама? В идеале она должна отрасти с течением жизни сама. Если нас растили так, как я описала выше (если наша настоящая мама относилась к нам так, как, по моему описанию, должен относиться теперь наш внутренний взрослый к нашему внутреннему ребёнку). Или не мама, а папа. Кто-то из значимых взрослых.
Но если вы читаете эту книгу, то, похоже, у вас, как и у меня, с этим не очень. Так уж случилось, так уж сложилось. (Да, у наших мам тоже порой не было тех-самых-мам.)
И тогда мы отращиваем эту мегаважную для нашего счастья и нашей истинной взрослости фигуру в психотерапии. При помощи психотерапевта. Именно психотерапевты, занимающиеся долгосрочной психотерапией, умеют делать это. Помогать взрослеть. Отращивать внутренние фигуры, так необходимые для.
И вот когда у нас внутри полный комплект – есть и детская, и взрослая части, мы становимся живыми мамами нашим реальным детям.
Стараетесь быть идеальной мамой? Всегда всё мочь, всегда со всем справляться, при этом улыбаясь и получая удовольствие буквально от всего, что делаете для детей?
Мамой, при взгляде на которую половина других (простых смертных) мам зеленеет от зависти, что у них не так, а другая половина сползает на пол под грузом вины, что они не такие?
Зачем вам это? Что вам это даёт?
От непереносимости каких чувств защищает? От чего спасает?
Что маскирует?
А чего вы хотите на самом деле?
Чего не разрешаете себе хотеть?
Что будет, если позволите себе не справляться всегда (или не всегда справляться)?
Что будет, если позволите себе быть простой неидеальной мамой?
А если ещё и не будете себя за это ругать? Что тогда?
Будет ли кто-то говорить вам «ай-ай-ай»? Или вы сами себе скажете это? Чьим голосом, кто стыдил вас в детстве за неидеальность?
Задавали ли вы себе эти (и другие) важные вопросы?
Отвечали ли или прятались, отмахивались, находили кучу дел, которые должны быть сделаны в погоне за титулом идеальной мамы?
Остановитесь. Идеальная мама – сферический конь в вакууме. Её никогда не было, нет и не будет. Так устроена жизнь.
Оглянитесь вокруг. Есть кое-что важнее, чем стремление быть идеальной. Есть ваши дети. Обычные простые дети. Дайте им возможность не гнаться за идеальностью – перестаньте делать это сами. Потому что мы, конечно, можем говорить разные правильные слова, но дети перенимают то, как мы относимся к себе и к миру, как и что мы делаем, а не что говорим. Так устроена жизнь.
И главный вопрос: какой же мамой быть, если не идеальной? Какой мамой быть так, чтобы внутри было тепло вам и снаружи было тепло вашим детям? Какой?