– Мама, мы вчера с Егором такое видели!!!
Я попросила Егора сходить с Сашей в «Детский мир» – выкупить заказанное ею «Лего», а потом прийти домой и побыть с ней, пока я езжу по своим делам. И вроде всё прошло гладко: когда я вернулась домой, меня ждала довольная Сашка, собравшая львиную долю набора и продолжающая заниматься этим. И ничего не предвещало вот этого «мы вчера такое видели!!!».
– Что ж вы видели?
– Мы, когда уже домой вернулись, стояли ждали лифт. И там был папа с маленьким мальчиком. С очень маленьким мальчиком. Они тоже ждали лифт. И мальчик совал свои пальцы во все щели лифта. Там, где двери открываются и закрываются, заезжают внутрь и разъезжаются.
– И что?
– И ему прищемило пальцы, когда лифт приехал и двери начали открываться!!!
– Ого…
– Да! И он так плакал, так плакал!
– Я представляю…
– Ему, наверное, было очень-очень больно!
– Думаю, да. Бедный малыш…
– Мама, они сели в маленький лифт, а мы с Егором остались ждать следующего. И мы продолжали слышать плач этого мальчика всю дорогу, пока он ехал в лифте. И это было невыносимо.
– Ты испугалась?
– Конечно! Мне было так плохо! Мы потом зашли в другой лифт, и я плакала, пока мы поднимались на наш этаж. Закрылась коробкой с «Лего» и плакала.
– Иди я пожалею тебя. – Обнимаю Сашу.
– Егор сказал, что вряд ли мальчик какой-то вред себе нанёс. Скорее, ему просто больно и страшно. А пальцы целы.
– Будем надеяться на это.
– Я, когда видела, что он пальцы суёт, уже очень боялась. Ведь нельзя совать пальцы в эти щели, вообще нельзя!
– А папа разрешал ему, да?
– Папа вообще в телефоне весь был. Не смотрел на ребёнка.
– О как… Жаль…
– Мама, разве так можно? Если ты с маленьким ребёнком, нужно же за ним смотреть!
– Да…
– Это получается, не ребёнок виноват, что ему пальцы прищемило, а папа?
– Ну я бы сказала, что это была папина ответственность – смотреть, что делает ребёнок. Видеть это, оценивать опасность/безопасность, реагировать как-то или выбирать не реагировать. Но, похоже, папа не принял решение разрешить совать пальцы, а просто не видел, что происходит.
– Да! Но он должен был смотреть!
Как мне объяснить дочке, что взрослые – тоже люди? Что они устают и отключаются? Или порой хотят убежать, дистанцироваться, побыть одни (= в телефоне)? Что иногда только так и выживают? И что да, понимание этого не освобождает от ответственности за «недосмотрел» или за неверно принятое решение…
– Я теперь думаю: может, мне не надо иметь детей? Ведь это так сложно – всё время за ними смотреть. Не отвлекаться вообще.
И как мне объяснить дочке, что да, сложно, порой – безумно сложно. И на самом деле просто невозможно вот это – не отвлекаться. И что можно стараться изо всех сил – и всё равно что-то недосмотреть, где-то не заметить, не увидеть, не просчитать последствий, не…
– Мама, а тебе сложно?
О боже… Ну как ей сказать? Как сказать, что да, мне очень сложно находиться постоянно «на связи», мониторить, быть готовой отреагировать, быть готовой «спасти»… Что я устаю, выдыхаюсь, заканчиваюсь не быстро, а очень быстро. Что всё это отнимает у меня весь мой ресурс и все запасы «на чёрный день» и «неприкосновенно». Что восстанавливаться тяжело и часто невозможно. Что моя жизнь иной раз похожа на «пода-а-айте бедному на пропитание», «месье, я не ел шесть дней» и «оставьте меня здесь, спасайтесь сами, мне уже ничего не поможет»…
Как можно такое говорить ребёнку? Как можно говорить такое высокочувствительному человеку? Как можно говорить такое Саше? Той, которая ловит на лету, считывает, сразу примеряет на себя? Которая, скорее всего, сделает вывод, что мне с ней невыносимо сложно и что всё из-за неё… Маме плохо из-за неё…
Я знаю ответ. Никак.
– Это иногда нелегко, дочь… Вообще следить за чем-то или за кем-то не отвлекаясь – это трудно. Сама посуди. Ты же когда делаешь что-то, где необходимо твоё внимание, нет-нет да и отвлечёшься. Так ведь?
– Да… Но ведь нельзя!
– Но мы же живые… Мы отвлекаемся, Саш. Мы люди.
– Что же делать?! Так же ребёнку может стать плохо! Вон мальчик прищемил палец, потому что папа отвлёкся.
– Мальчик прищемил палец потому, что совал руки туда, куда нельзя. А папа мог бы помешать этому, но отвлёкся и не видел происходящего. И мы не знаем, всегда ли папа в телефоне или это вот так случайно получилось в этот раз. Мы не знаем, если он в телефоне в этот раз – почему, что происходит: может, что-то случилось экстренное, и он разруливает. Мы не знаем, сколько ночей папа не спал или сколько дней подряд работал, соображает он сейчас или нет… Мы вообще ничего не знаем о том, почему так вышло. Но знаем, что то, что папа был в телефоне, привело к тому, что ребёнок пострадал. Всё же в таком возрасте за безопасность ребёнка отвечают взрослые.
– Да…
– И мы можем делать выводы. Для себя.
– Что нельзя отвлекаться от ребёнка, да, мама?
– Что важно как-то так простроить свою жизнь каждодневную, чтобы были силы. Чтобы не истощаться, не уставать так, что не соображаешь. Что важно обдумывать, в какие моменты и в каких местах отвлекаться менее опасно, а где нужно быть более осторожным и приглядывать за ребёнком. Важно думать обо всём и принимать взвешенные решения. Но если что-то всё же случается, несмотря на всё это, – важно проанализировать, сделать выводы и не зависать в ругании себя за произошедшее.
– Это трудно. Я так не умею.
– Ну… Да… Трудно. И ты будешь уметь. Ты уже сейчас многое понимаешь. И будешь понимать всё больше и больше.
– Я расту, да?
– Да. Растёшь и взрослеешь.
Как же иной раз трудно не брать на себя то, что находится вне зоны влияния! Над чем не властен. Что непосильно, нереально, не…
Но внутри звучит этот голос: «Не получается – значит плохо стараешься». Голос, не дающий принять своё невсемогущество и смириться с тем, что да, вот в этом повлиять я никак не могу. Вот это – вообще не моя ответственность, потому я ничего не могу изменить.
«Отмазки, – уверенно заявляет голос. – Перестать стараться – значит сдаться, – уверяет он. – Легко ничего не дается. Закуси удила и продолжай. Отступить каждый дурак может. А ты ж не дура?»
«Конечно, нет», – кивает моя детская часть и «берёт под козырёк».
«Конечно, да, – звучит другой, взрослый голос. – Дура, потому что так долго тебя слушаю. Иди в сад».
Детская часть в ужасе замирает. Вот сейчас что-то случится. Вот сейчас небо рухнет на землю, океаны выйдут из берегов, затопят Луну, все вулканы мира проснутся и Земля скроется под слоем огненной лавы. И всё потому, что такого неповиновения голос не стерпит.
Но ничего не происходит. В голове тишь и благодать. А надоедливый внутренний критик сажает в саду цветочки. Ровненько сажает, один к одному, с нужными промежутками между. Поливает. Удобряет. Делает всё правильно и как надо.
«Не дрейфь!» – подмигивает взрослый голос испуганному ребёнку.
«Но что теперь будет?» – ребёнок в ужасе.
«А ничего не будет, – пожимает плечами взрослый. – Чай пить пойдём».
«А что, так можно было?» – задается ребёнок немым вопросом.
И да, и нет. В детстве – нельзя было. Небезопасно. Можно было лишиться родительской любви, которая для ребёнка во всех смыслах ВСЁ. Сейчас, в сорок шесть паспортных лет – не только можно, но даже нужно. Просто таки необходимо.
Можно и нужно слышать голос внутреннего критика, отделяя его от своего взрослого голоса. Можно и нужно сказать: «Ага, слышу голос своей мамы. Но знаешь, мама, я сейчас взрослая тётя и давно сама решаю, что и как мне делать». Или: «О, папа, привет. Узнаю тебя. Там это… В общем, тебя ждут цветы в саду».
Можно и нужно взять своего внутреннего ребёнка, испуганного, а то и плачущего, на ручки, поцеловать в макушку, обнять нежно и успокоить. Сказать, что сейчас ему ничего не угрожает, потому что рядом с ним – вы, ваша взрослая часть. Взрослый защитит и в обиду не даст. А также сам решит все недетские дела. «А ты, дружочек, давай выпей со мной чаю и иди продолжай строить свой лего-замок, смотри, как здорово у тебя получается».
И в наступившей в голове тишине, и в наступившем в душе покое – вернуться к тому моменту, когда внутренний критик начал подавать свой голос.
Как тяжело разрешить себе остановиться, не пробивать головой стену. Прочувствовать, что тут и правда стена, настоящая. И что двери тут вообще-то и не должно было быть. А долбить головой стену – совершенно непродуктивно, неэффективно, глупо. А главное – бесполезно. Без толку. И тогда смириться с тем, что ничегошеньки тут нельзя больше поделать. Что могла – уже всё перепробовала. Всё, точка. Тщетность.
Как же это сложно, когда девятилетний ребёнок рыдает уже который раз за сегодня и так долго, говоря о том, что «ничего у меня не получится», «я никудышняя», «я ни на что не гожусь», «я никогда не смогу танцевать»… И я каждый раз принимаю это. Сижу, обнимаю, глажу по спинке, по рукам, по ногам. Даю много физического контакта. Говорю, как люблю её. И что вижу её боль и отчаяние. И верю в неё. И что она у меня совершенно замечательная и прекрасная. И что у неё всё получится. Что не получится сейчас – получится потом. Что я так рада, что она у меня есть. И много-много другого. Поддерживающего, любящего, принимающего.
А мысли носятся по кругу в попытках понять, что я делаю не так. Ведь ей всё так же плохо. И уже который раз за сегодня она плачет. Может, я должна понять, что пора искать ей другие танцы? Здесь, похоже, ей сложновато справляться. Три раза в неделю танцы. И периодами концерт за концертом. Я знаю, что для неё это много. Но она уже не в том возрасте, когда правильно просто сказать «выбери один концерт, на другие не пойдешь». Она любит танцевать, хочет танцевать. И смириться, что другие будут во всех (или в нескольких) концертах, а она – нет, она не сможет. Чем она «хуже»? Для неё это про хуже…
Лишить её любимого занятия, чтобы она так об него не фрустрировалась? Но это любимое занятие. Лишив его, я просто поменяю одну фрустрацию на другую.
Я не так как-то с ней сижу, пока она плачет? Не те слова говорю? Не так принимаю чувства? Не то, не так, не тогда, недостаточно?
Нет. Просто я не всё могу. Я могу оберегать, но уберечь от жизни – не могу. Я могу советовать что-то с учетом её особенностей (например, не браться за участие во всех концертах), но запретить участие в этом возрасте уже не считаю правильным. Я могу принимать все эти её чувства, но сделать так, чтобы она уже смирилась и перестала так переживать – нет, не могу. Это её процессы. Я могу только быть рядом. И раз за разом принимать, обнимать, шептать, говорить важные слова. Быть с ней. Это всё, что я могу.
Бессилие. И постоянные старания не вылететь в злость на ребёнка за то, что он так много сталкивает меня с труднопереносимыми чувствами. С собственным невсемогуществом. С тщетностью сделать её переживания легче, а жизнь – радостней.
Где брать на это силы? Не знаю.
Вернее, знаю. Самой больше плакать и горевать. Меньше отмораживаться. Больше быть с ребёнком в контакте. Меньше работать. Больше отдыхать.
Пойду грустить про «меньше работать». Мне, знаете ли, нравится моя работа. Мне хочется её работать. Но ресурса она ест много, это да.
Пойду поплачу о своем невсемогуществе. О том, что приходится иногда отменять желаемые учёбы, не брать всех желающих клиентов, не мочь помочь ребёнку или себе…
Позавчера я орала на Сашу. Не повысила голос, не прикрикнула, а полноценно орала в аффекте не своим голосом.
Ну вот реально – голос был не мой, совершенно. Во-первых, мой личный голос ниже. Во-вторых, он звонче, ярче и сильнее. И если я ору своим настоящим голосом, то ору очень громко. А тут… Меня вынесло, я была не в себе и орала голосом не своим, а каким-то тусклым и приглушённым, но на пределе возможностей, сильнее не могла.
Саша последнее время из рук вон плохо справляется с самоконтролем. Похоже, уже немножко движется (ме-е-едленно, и идти до-о-олго) в сторону подростковости, именно организм меняется, растёт, по чуть-чуть перестраивается, и все силы, весь ресурс идёт на эту перестройку. На самоконтроль не остаётся почти ничего, и это прямо вот заметно. И нам с мужем ох как непросто сейчас взаимодействовать с ней.
На днях как раз был об этом разговор.
– Саш, ты чего тут затаилась и лежишь?
– Просто… Думаю о своём поведении.
– Э-э? Это тебе папа так сказал – думать о своём поведении? – Странно… Мы так не говорим обычно.
– Нет… Это я просто лежу и думаю, как себя последнее время веду…
– И что же ты думаешь о своём поведении?
– Что, наверное, я стала очень избалованная…
– Это ты почему так решила?
– Ну потому что я теперь часто так говорю или кричу, что как будто вы должны сделать так, как я хочу.
– Это да… Последнее время тебе явно сложновато справляться с эмоциями.
– Почему так? Я не понимаю…
– Ты растёшь. Организм отдаёт все силы на процесс роста. Похоже, мало что остается на самоконтроль.
– Но почему?
– Ну, видимо, рост, развитие, важнее для жизни, чем контролирование своего поведения.
– А-а-а… Но мне так не нравится!
– Ох, и нам с папой, прямо скажем, не нравится, когда ты вот так себя ведёшь. Но мы понимаем, что тебе самой в эти моменты нелегко. Стараемся справляться со своей злостью на такое поведение. Напоминаем себе, что всё пройдёт, что это такой период.
– А точно пройдёт?
– Думаю, да. Уверена.
– Скорее бы.
– Да, я вижу, что тебе тоже от этого плохо…
В общем, я держусь изо всех сил, разруливаю истерику за истерикой, стараюсь понимать, принимать и вообще быть устойчивой во всём этом, но вот позавчера не справилась. Со своим самоконтролем не справилась. Ну я же просто #живаямама. Не идеальная. Обычная.
Злость – это когда тебя, например, кто-то обидел, и ты можешь просто разозлиться!
Я сержусь и… хочется всё сломать! И хочется всех побить!
Иногда, конечно, бывает, что я папу немножко поколочу… Чтоб он понял то, что мне обидно. Потому что словами я в это время высказаться не могу.
С одной стороны, ведь у меня внутренний голос есть, у каждого. Он меня уговаривает: не надо, не надо ничего такого делать.
Но при этом мне что-то другое говорит (похоже, обида)… Говорит, что разнеси всё, разнеси этого человека на части!
Но бывает то, что и взрослые злятся, не могут удержаться. Но, конечно, взрослые сдержанней детей.
Я орала что-то типа «Саша, хватит, сколько можно?! Меня столько нет! Я просто человек! Я столько не могу!!!»
И, кажется, ещё что-то типа «Заткнись и слушай». Или нет. Толком не помню, потому что это и правда был аффект. А в аффекте нас несёт, мы сами не свои, и происходящее вообще не подконтрольно, и не всё потом помнится порой.
Я будто со стороны наблюдала за тем, как ору. Слышала этот свой чужой голос. Не мой. Удивлялась, откуда он у меня. И куда делся мой, громкий и звонкий.
И мне совсем не нравилось всё это. Ни в процессе, ни после.
А потом я плакала. Но недолго. Потому что через несколько минут был скайп с клиентом, и мне нужно было как-то заземлиться, уравновеситься и восстановиться на этот предстоящий час работы не обо мне и не о Саше.
И всё получилось.
А потом я грустила. Очень.
Взрослые могут кричать на детей потому, что они не выспались, потому что они на них рассержены или потому что они уставшие. С работы пришли и уставшие.
Просто… Просто они… Могут просто не выдержать… Ребёнок что-то делает – конечно, не специально, а случайно, к примеру чашку разбил. И они могут на него закричать. Потому что у них сил нет. У них нервы лопнули, а зачем – я не знаю… У них это само получается.
Когда взрослые кричат, ребёнку иногда стыдно, а иногда бывает даже грустно. А иногда – и тяжело. Ему не по себе, когда родители кричат.
Пришедшая с прогулки Саша бросилась обниматься и извиняться. Я тоже обнималась и сожалела о случившемся. Вслух. Потому что не сдержалась, не справилась.
Но чувства вины не было. Было сожаление, что наорала. Сочувствие, что дочке сложно сейчас. И удивление, что этот мой голос был совсем не мой.
А потом, лёжа в постели вечером, я подумала, что, наверное, вот так и звучит голос Бессилия. Когда кричишь не потому, что злишься, а потому что руки опускаются, не можешь справиться. Когда понимаешь, что ребёнку сейчас плохо, но и мне сейчас так ужасно, что больше не могу справляться. И ору.
И да, у меня нет ответа, что нужно было сделать вместо ора и как. Потому что если бы не клиент через несколько минут, я делала бы то, что делаю сейчас постоянно – обнимала, принимала, сочувствовала, гладила по голове. А потом разговаривала бы разговоры о том, что с ней происходит.
А когда понимаешь, что через пять минут работа, а тут – вот такое и только по нарастающей идёт, у меня нет ответа, как быть.
Похоже, это просто жизнь…
«Мне норм».
Так частенько говорит Егор. Например, когда отвечает на моё «Ой, ну и холодина у тебя в комнате!» Или на «Сынуль, ты перчатки-то возьми, холодно сегодня на улице». Или на моё брошенное в безресурсье и неподконтрольности, впитанное в детстве «А ничего, что папа придёт с работы уставший и ему придётся мыть всё это после твоих экспериментов на кухне?!» – «Мне норм», – отвечает Егор. И мне хочется прибить его порой, но его «Мне норм» в том числе отрезвляет меня. Потому что, когда я в адеквате, я просто зову его и прошу убрать то, что он наворотил. Ну потому что кто участвовал в наведении бардака – тому и разгребать. Даже если ему так норм, мне-то – нет. Когда я в ресурсе, то озвучиваю прямые просьбы, а вот когда нет – вылетает вот это самое «А ничего что…» или «А тебя никак не беспокоит что…»? И тогда ответным «Мне норм» Егор выливает на меня ушат холодной воды. Типа что спросила, на то и ответил. Типа нечего меня тут стыдить и в вину вгонять. Такое здоровое «Стоп, со мной так не надо. Меня можно просто попросить».
Я тоже могу сказать условное «мне норм» на попытки мужа позаботиться обо мне там, где я не прошу и тем более – где открыто возражаю против такой заботы. Но вот в других случаях…
Например. Раньше, если меня начинали стыдить, – тут никакое спокойное «мне норм» не работало. Если меня пытались пристыживать, я, образно говоря, увеличивалась в размерах. Мой гнев помогал мне стать больше, сильнее, страшнее. «Пасть порву, моргалы выколю» (с) – это было про меня. Готова была снести всех нафиг. Потому что больное. Потому что нечего со мной вот так. Я вам не ребёнок, который сожмётся от стыда, будет глотать слёзы и просить прощения. Этого я нахлебалась в детстве, сейчас – фиг вам.
В более удачном случае (когда я в ресурсе) я не выглядела большой-и-страшной. Я становилась холодной и жёсткой, глаза, как щёлочки, язвительные реплики в ответ. Со мной так нельзя. Точка. Ну-ка быстренько собрали все свои стыдилки, сложили по своим карманам и пошли вон отсюда.
Но недавно случился инцидент, который показал мне, насколько я изменилась. Теперь, оказывается, я могу реагировать иначе. Я, может, и не могу пока сказать «Мне норм», но то, что я говорю, – оно примерно об этом. Например, я могу сказать «Вы могли бы просто попросить – и я бы уступила вам место». А на ответное «Я не обязана просить, вы здесь вообще не должны сидеть!» могу сказать, что орать на меня не надо, со мной так разговаривать нельзя. На продолжение спектакля могу ещё раз, уже тверже и холоднее, сказать, что «Со мной так разговаривать нельзя. Стоп. Здесь моя граница».
И да, с людьми, которые границ не видят и которые орут из аффекта, «стопы» не работают. Но это не обо мне. Это уже о них. Я себя защитила. Всё, что происходит дальше, – это о том, другом человеке. О том, что там у него с накопленной фрустрацией, с доступом к грусти, с контактом с гневом и со способностью испытывать смешанные чувства. Мне жаль, что у человека что-то сломалось и не работает. Что ему тяжело справляться настолько, что его выносит в такие вот проявления. Мне обидно, что под руку подвернулась именно я. Нет ничего приятного в том, чтобы быть участником такого инцидента. Но жизнь есть жизнь, в ней бывает всякое.
В инциденте я чувствовала кучу всего. Удивление, или может даже изумление, что человек может вот так вести себя с незнакомыми людьми, раздражение (я такой спектакль не заказывала), ответную злость, возмущение (нифига ж себе! кто ей сказал, что со мной так можно?!), сочувствие (вот же ж человека колбасит, а… тяжело ей…), печаль (настроение испорчено, неприятно очень), досаду (ну вот что такое… а ведь был такой хороший день) и всякое другое малоуловимое. В процессе спектакля, когда человек и не собирался останавливаться, мне приходилось уравновешивать свой ответный гнев, напоминая себе, что #яжпсихолог: предполагается, что я умею как-то иначе справляться с чужой агрессией, не переходя в ответное нападение. Не вести себя так, как вот эта орущая, стыдящая, обвиняющая меня женщина. И да, помогло, я не орала в ответ. Но потом я очень много думала обо всём случившемся. О том, где грань между яжпсихолог-должна-уметь и белым пальто, в котором «я выше, чем те, кто устраивает все эти разборки». Где она? Как её видеть и не идти туда, где уже в пальто?
Хочу защищать себя цивилизованно, что ли. Но не хочу делать это с посылом «Ну? И что ты тут раскричалась? Ну посмотри на себя. Орёшь и орёшь. Не можешь спокойно разговаривать. Ну смех и грех». Не хочу быть высокомерной.
В инциденте – и не была. Но потом, задним числом обдумывая случившееся, переваривая, осмысляя, пыталась увидеть грань и думать о том, как не делать туда заступ. Потому что, когда гнев довольно силён, сложно уравновешивать его другими чувствами, сложно не уходить в ответную агрессию. И тогда, если не удастся уравновесить, что лучше? Заорать в ответ, «опустившись до уровня нападающего» (и вот тебе белое пальто, правда же? В этом самом выражении и восприятии себя как «опустившейся до уровня». Типа так-то я НАД ней, я выше, я «чище», пальто моё белее), или же с высокомерным видом продолжать разговаривать без крика (с этим вот «Что, совсем никак не получается не орать, да? Ну что ж вы, ай-ай-ай»)? Потому что когда эмоция очень сильна и уравновесить не получается, то контроль не работает. Работает ответное «приложить врага», «уничтожить», «растоптать». В том числе – надев пальтишко.
И да, я себе в этом образе не понравлюсь. Совсем. Но, похоже, выбора особо не будет. Потому что в этот раз я смогла уравновесить эмоцию, а в следующий – могу не смочь. И меня может унести в аффект.
Значит, мне важно разрешать себе (изредка) примерять белое пальто. И напоминать себе, что каждый из нас время от времени носит его. Смириться с этим как с неизбежным. С тем, что не получится всегда быть идеальной. И даже достаточно хорошей тоже не всегда будет получаться быть. И вспоминать, что «хорошие девочки попадут в рай, а плохие – куда захотят» (с).
И наращивать свои эмоциональные контейнеры. Чтобы больше мочь контейнировать. Чтобы лучше мочь уравновешивать. Чтобы не вылетать в аффект. Терапия мне в помощь.
Этой зимой приключилась не очень приятная история, виновником которой стал мой пятнадцатилетний сын. Вкратце: пока мы с дочкой были на её занятиях, сын должен был сходить на почту отправить бандероли. И он взял с собой папин планшет. Без спроса. Более того – знал, что если бы спросил – мы не разрешили бы.
И вот сижу я с дочкой после занятия в столовой, дочь доедает пирожок и предвкушает, как мы сейчас поедем в «Детский мир» и она сможет выбрать игрушки в обмен на подарочные карточки, полученные от друзей в день её рождения. И тут раздаётся звонок…
Сын сообщает, что он в полиции. Что он взял с собой на почту планшет («Да, я знал, что нельзя, но взял, извини»), и там его украли. Что он вызвал туда полицию, и полицейские повезли его в отделение писать заявление. И что теперь я должна туда приехать, потому что без меня его не имеют право допрашивать, так как он несовершеннолетний.
Пока я кладу трубку и пытаюсь сообразить, как мне разрулить ситуацию с покупкой игрушек, дочь начинает сильно плакать. Я думала, что из-за облома с «Детским миром», но она была просто очень напугана. Она услышала слово «украли» и испугалась (это я узнала уже дома, когда мы проговаривали всё случившееся). Для неё то, что украли вещь, означает, что могут украсть и ребёнка, а значит – и её. Пришлось потратить некоторое время, чтобы успокоить Сашу, потому что в минус пятнадцать слёзы на улице превращаются в сосульки.
В полиции мы обнаружили поникшего и виноватого Егора. Он пытался извиняться, но я сказала, что все разговоры потом, сейчас нужно сделать дело и пойти домой.
Тут выяснилось, что «нашему» полицейскому нужно срочно ехать на вызов, и нам надо ждать, пока он оттуда вернется. Я представила себе веселье ждать с Сашкой неизвестное количество времени, да ещё и вечером, когда она уставшая и без обещанного «Детского мира». Спросила, есть ли смысл всё это затевать: какова вероятность найти вора? Можно будет посмотреть записи с видеорегистратора почтового отделения? И тут оказалось, что никаких камер на почте нет.
На этом наше расследование закончилось, потому что нет смысла затевать дело, когда нет никаких улик вообще. Это «висяк», по которому меня и сына затаскают на допросы (так положено) и будут долго ещё тревожить звонками, визитами и вызовами в отделение полиции. Мы спросили разрешения ничего уже не писать, и были отпущены домой.
Поскольку всё закончилось быстро, я решила-таки зайти в «Детский мир» и завершить дочкин день на приятной ноте. Попытки сына поговорить я пресекала: мне нужно было время успокоиться и не наломать дров в наших с ним отношениях. А ещё я видела испуг дочки, и мне важно было вести себя по-взрослому, устойчиво и спокойно, по-деловому.
Я решила идти домой пешком (это минут тридцать нашим уставшим шагом), чтобы нам всем троим физически ногами отработать стресс. Шёл снег, мы устали, месили ногами это всё и шли.
Стоило нам зайти в квартиру, как позвонил «наш» полицейский и сказал, что раз сын вызывал полицию через 112, теперь вызов нужно «закрыть» бумагами. То есть вне зависимости от того, возбуждается дело или нет, какие-то бумаги нужно оформить. И что сделать это нужно сегодня. Я отказалась тащиться с дочкой и сыном в отделение снова, полицейский сказал, что приедет сам. Через полтора часа, замёрзший и заснеженный, он добрался до нас.
Здесь будет небольшое лирическое отступление. На самом деле, «наш» полицейский – очень приятный молодой человек, греющий руками уши (шапка «по форме» уши не прикрывает). Напоила его чаем (хоть он и отказывался), написали бумаги о том, что никаких действий по нашему вызову предпринимать не нужно, претензий у нас нет и просьба нас больше не беспокоить. В конце визита полицейский сказал: «Извините за беспокойство», на что мой сын сказал: «Ну что вы, это вы меня извините, что работу вам создаю». А молодой парень ответил: «Нет, вы нас извините, что мы не можем сделать так, чтобы этого всего не было. Чтобы было безопасно».
Как в кино… Такой вот неиспорченный пока что молодой человек, с идеалами, порядочный. Спасибо миру за такой подарок, иногда важно видеть, что есть такие люди. Сын остался под впечатлением.
Когда полицейский ушел, мы с детьми пили чай и разговаривали. Я пыталась не перегнуть палку, но при этом чётко донести невозможность некоторых действий сына впредь. Высказать своё отношение к ним, но не стыдить.
Ещё мне важно было отметить, что я рада, что он попытался как-то исправить ситуацию (вызвал полицию), а не молча пошёл домой. Несколько лет назад (когда Егору было лет десять-одиннадцать) у него украли скейтборд: мальчики попросили прокатиться с горки, прокатились и унесли. Тогда я не смогла реагировать спокойно. Я психовала, меня трясло. Но пусть я вела себя неидеально, зато дала делу ход, сама выловила одного из мальчиков, сфотографировала на телефон, и мы с сыном отнесли фото в милицию и написали заявление. В итоге мальчика нашли по окрестным школам, и его сообщника тоже.
Скейтборд они, правда, продали сразу после кражи, но милиция нам его вернула. Мы с сыном ездили на допросы, на опознания мальчиков. Сын видел, как это происходит, и я всячески доносила до него необходимость бороться за себя, не опускать руки. Даже если бы никого тогда не нашли – нужно было попытаться. И я была очень рада, что ему и в голову не пришло не делать ничего, когда украли планшет.
Ещё я проговорила свое недовольство тем, что он позвонил сначала в полицию, а потом уже мне, и то уже из отделения. И не позвонил бы вообще, не потребуйся моё присутствие при разговоре со следователем. Объяснила сыну, что позвони он мне первой, я бы спросила, есть ли на почте камеры. И, услышав ответ «нет», сказала бы не вызывать полицию, ведь нет никакого смысла: нет улик. Понятно, что он хотел сам решить всё, но в таких ситуациях перво-наперво нужно звонить родителям. В таком возрасте – ещё нужно.
Всё время (и в полиции, и дома) сын держался спокойно, но потом обмолвился, что не ожидал, что так отреагирует на происходящее. Для меня эта фраза была звоночком, что как-то ему всё же нехорошо внутри, нужно проговорить. Оказалось, что он не ожидал, что в первый момент впадет в панику («не знаю, что делать»). Правда, буквально через несколько минут он уже звонил в полицию. То есть паника была краткой.
Дочка присутствовала при всех этих разговорах. Я хотела, чтобы она послушала разбор полетов, раз уж мне удаётся делать это спокойно. С ней тоже проговорили её испуг про «украли». Про то, что любой такой акт – кража, воровство, что угодно ещё – это удар по безопасности. Что перешли наши границы, и это всегда страшно. Что как бы могут тебя обидеть, и ничего с этим не сделать в моменте. К тебе вломились, границы порушили. Неприятно, некомфортно, страшно. Но что с ней рядом есть мама и папа. Как минимум кто-то один из нас всегда с ней и всегда защитит её. В этом месте Егор сказал Саше: «И я. У тебя есть я».
Потом я снова вспомнила о том, что стресс должен быть отработан физически, иначе он оседает в теле разными блоками и болезнями. Предложила Егору сделать двадцать приседаний, а Саше – вытанцевать то, что произошло. Что значит «вытанцевать», мне так и не удалось ей объяснить, так что вместо танца мы смотрели пантомиму с наматыванием кругов по кухне. Но зато она по собственной воле тоже сделала двадцать приседаний.
В общем, что я хочу сказать…
Даже если вы истерите в каких-то ситуациях и всячески паникуете – всё можно изменить работой с собой (у меня было несколько столкновений с воровством, и моя реакция всегда была очень бурной, просто ужасной, разрушающей меня изнутри, а теперь вот другая).
Пытаться вернуть украденную вещь ничуть не важнее, чем сохранить отношения с накосячившим ребёнком.
Если вам удастся повести себя спокойно и уверенно и не слить свою фрустрацию по поводу происходящего на виновника ситуации – можно извлечь из случившегося пользу для роста (своего и детского), а также передать детям модель поведения, за которую им потом не стыдно будет перед своими детьми.
Я старалась писать этот текст рассудительно и без лишних «А-АА-А-А!!!». Но из-за отсутствия этих самых «А-А-А-А-А» история получилась какая-то неживая, будто действовал робот или как минимум человек, натренировавший навык. А это совсем не так. Поэтому я решила добавить про эмоции.
Обычно меня бесит, когда что-то или кто-то вмешивается в мои планы. А я очень люблю планы, потому что я тревожная. А контроль над жизнью (в том числе при помощи планов, ритуалов и прочего заранее известного и продуманного) – самое действенное для уменьшения тревожности. Когда я знаю, что после занятия мы с дочкой едем в «Детский мир», потом ровно к ужину успеваем на трамвайчике домой, дочка ест, чистит зубы, надевает пижаму – и в 19:30 мы с ней читаем, поём песню, и она засыпает – у меня всё под контролем. Я спокойна, я не тревожусь, я справляюсь с жизнью и в частности – с ролью уравновешенной мамы.
И когда звонит сын и сообщает, что вместо «Детского мира» я с дочкой должна сейчас оказаться в полиции – это первое, что бьёт по мне. Ещё первее, чем то, что я осталась без планшета на учебной лекции в ближайшее воскресенье. Первее, чем мысль, что сын своевольно взял папину вещь на почту.
В этом месте (вышеописанное вмешательство в мои планы) я раньше начинала гневаться, ругаться, иногда – плакать (если в безресурсье). И застревала в этом состоянии надолго. Мне казалось очень несправедливым, что жизнь вот так вмешивается и путает мои карты. И то, что в этот раз такого не произошло, меня удивило и очень-очень порадовало. И дало мне ресурс действовать спокойно дальше. То, что во мне произошли внутренние изменения и есть теперь внутри какой-то стержень, дающий мне возможность не зависеть так сильно от планирования – вот это понимание оказалось само по себе ресурсом пережить ситуацию «по-взрослому».
Так что мысль у меня в тот момент была одна: как бы избежать сейчас скандала с младшей по поводу отмены поездки в «Детский мир». Потому что Сашка тоже не любит, когда рушатся планы, особенно такие приятные, как покупка вожделенных игрушек. По факту же оказалось, что она так испугалась того, что у нас что-то украли, что ей вообще было не до «Детского мира». Она долго и горько плакала. И если переставала, то снова начинала потом – в столовой, в туалете, в раздевалке… Но мне хватило ресурса не злиться, а обнимать, проговаривать, что всё под контролем и ничего страшного не произошло и что мы просто съездим заберём Егора домой. Здесь бы, возможно, помогло перевести все в игровую плоскость, например с воодушевлением рассказать, что сейчас она увидит настоящих полицейских на расстоянии вытянутой руки, и они даже будут с оружием (с настоящими автоматами!). На тот момент мне вообще не пришло это в голову, было совсем не до игр. Но когда я наконец смогла нормально думать, то сделала «работу над ошибками», и надеюсь, что когда-нибудь у меня в голове будут возникать умные мысли в процессе разных ситуаций, а не после них.
Пока мы ехали в полицию, я злилась из-за планшета. Что сын взял без спроса. Что, более того, знал, что мы бы не разрешили – и всё равно взял. Что внутри семьи не видит границ «моё – не моё». Что любые мои предостережения по поводу «всякое может случиться» считает блажью и не верит, что такое может происходить. Вернее, где-то может, вот только не с ним. Но моя злость не была сильной. Просто я уже не чувствую себя такой беспомощной, маленькой и «о-боже-что-же-делать-мы-все-умрём», какой была раньше, во все предыдущие моменты форс-мажоров. Видимо, вот этот взрослый стерженёк, появившийся внутри, даёт такой эффект, позволяет быть взрослой в нужном моменте, отложив на потом эмоциональное проживание.
Пока шли от полиции к дому, было тяжело. Физически. Мёл снег, я уже была уставшая. Понимала, что дома нужно будет очень быстро и практически хладнокровно всё проговорить, покормить младшую и сразу укладывать спать. А сил уже особо не было. Не из-за ситуации, а просто вечер, позади был целый день принятия мелких решений, каких-то дел, поездка на кружок… К вечеру я всегда очень устаю. И в дороге меня начало потряхивать, видимо от злости на сына, но я не хотела уходить в эмоции, я очень старалась донести до дома и не расплескать. Это как раз тот момент, когда всё стало происходить не само собой, а я старалась именно осознанно делать правильно.
Мы могли доехать на трамвае пару остановок, но я знаю о стрессовых механизмах, о том, какие действия разряжают стрессовое напряжение (убегать или драться, а в цивилизованном мире – физнагрузка) и что происходит, если напряжение не было разряжено и осталось в теле (блоки, застои, болезни). Я никогда раньше не разряжала стресс целенаправленно. И я решила хотя бы получасовой ходьбой помочь себе и детям отработать стресс физически. Это был продуманный шаг, но совершённый впервые. Не знаю, насколько это помогло или нет, как и последующие двадцать приседаний детей. Но в дороге мы немножко разговаривали (не о ситуации), и это не были вымученные разговоры, а просто разговоры мамы с детьми. И мы держались за руки, даже с пятнадцатилетним старшим. И это было хорошо, даже если вдруг с точки зрения отработки стресса мои действия были не супердейственными.
Когда к нам домой пришёл полицейский, он был такой замёрзший и такой молоденький, и постоянно звонил по телефону своей начальнице, советовался по поводу каждой формулировки в бумажках, а я так вжилась в роль заботливой взрослой мамы, что и по отношению к нему так себя чувствовала. Я предложила чаю, он сказал: «Ну что вы, не надо», а я налила и сказала, что я не спрашиваю, хочет ли он чаю, а вижу, что чай ему нужен и поэтому вот, пейте, пожалуйста. И он пил, и я точно знала, что это то, что ему сейчас нужно – горячий чай, согреться и чья-то забота. И он сказал, что чай у меня очень вкусный. Здесь я о том, что вот этот включившийся у меня альфа-инстинкт – он, видимо, распространился на всё живое вокруг. Я никогда так себя не чувствовала, и всегда удивлялась, что есть такие женщины, которые ухаживают за всеми (за гостями, за всеми находящимися в поле зрения детьми, а не только за своими). Они как мамы-для-всех. А тут я сама себя так почувствовала. Я не искала объектов, за кем поухаживать, но в мой дом попал человек, которому, на мой взгляд, нужна была забота – и я была заботливой альфой. И своим детям, и ему.
После ухода полицейского, во время проговаривания случившегося с детьми, я злилась на сына. Но эта злость была умеренная, контролируемая, а не такая, как у меня бывало раньше. Я человек темпераментный, холерик. Обычно меня если несло, то несло далеко и быстро. А тут как-то всё было пристойно, что ли…
Ситуация не повлияла на наши с сыном отношения – это самое важное. И очень надеюсь, что моё в ней поведение что-то ему дало. Добавило жизненной мудрости, что ли. Но главное – уверенности во мне как в устойчивой маме. Потому что лично мне эта ситуация многое дала. Я узнала о себе новое, приятное. Бесценное.
Есть мамы, которые далеки от образа альфа-мамы, но очень хотят. И вместо того чтобы поддерживать себя на этом нелёгком пути (лишь часть которого я описала выше), сочувствовать себе, когда, несмотря на прилагаемые усилия, всё ещё не получается «сработать как надо», – вместо этого мамы гнобят себя и хоронят путь, предлагаемый теорией привязанности, и себя вместе с ним, под бетонной плитой своего чувства вины.
В чём эта вина? В том, что вы не можете вынуть из пустого кармана вкусную красивую печеньку? Но вам её туда никто не положил! Вам предстоит для начала определиться, какое именно печенье вам по вкусу. Затем – найти рецепт такого печенья, узнать, какие ингредиенты нужны, чтобы его испечь. Найти, где купить составляющие, закупиться всем необходимым. Научиться (путём многочисленных проб и ошибок) печь так, чтобы печенька была красивой и вкусной. И первое долгое время печенька может получаться не очень. Как и любое новое дело, этот процесс требует вложений – и сил, и времени. А также – веры в себя и сильной мотивации. Осознавания, ради чего вы через всё это проходите, понимания, что оно того стоит.
Небыстро и нелегко. И точно не как по волшебству.
Вы раньше орали на ребёнка постоянно и за любые непослушания, а сейчас орёте через раз? О-о-о, супер! И да, есть куда стремиться дальше, но это вообще никак не отменяет положительную динамику, те результаты, которые уже есть, по сравнению с тем, как оно было раньше.
Вам удаётся иногда вспоминать, что ребёнок ещё маленький и просто не может удержаться и не ударить брата, когда зол? И вы, вспомнив это, не наказываете его? Класс!
Вы перестали применять тайм-ауты, а отказ убрать игрушки перестали воспринимать как покушение на вашу родительскую власть? Охренеть как круто!
Я не шучу. Любое, даже маленькое изменение в лучшую сторону требует огромных усилий, серьёзной внутренней работы. Знаю это и изнутри процесса (как клиент психотерапевта), и как сопровождающий эти процессы у своих клиентов терапевт.
Любые результаты ваших усилий по улучшению отношений с ребёнком и/или с собой, по выстраиванию привязанности нуждаются в том, чтобы быть замеченными и сложенными в шкатулку, потому что это Сокровища! И добыли их ВЫ!
Не нужно быть идеальной мамой. Нужно делать то, что можете. Нужно идти этот путь, всю жизнь. Вы пройдёте сколько сможете – и вашим детям уже легче будет идти свой путь с их детьми. А их детям – ещё легче.
Перейти от насилия к выстраиванию отношений привязанности – задача не для одного поколения. Делайте как можете хорошо, но не требуйте от себя невозможного.
Да, вы ответственны за то, как растите своих детей. Но то, что у вас не получается, как хочется, – не ваша вина, а ваша беда. А в беде важно сочувствовать, а не топтать ногами, правда же?
И ещё раз повторю главную мысль: стараемся, делаем что можем, а что не получается – об этом сожалеем, сочувствуем себе, что пока вот так, пока не выходит, как хочется. Вместо того чтобы пинать себя ногами за это.
И ППД (Просто Продолжай Делать).
ЧТОБЫ ЧТО?
Когда на сессиях клиенты спрашивают, как поступить в той или иной сложной для них детско-родительской ситуации, я спрашиваю: «Чтобы что?» Потому что именно от этого всё и зависит.
Что хотите получить на выходе, в долгосрочной перспективе? Послушного, удобного социуму ребёнка? Тогда это одна линия поведения. «Свободного» ребёнка, которому всё можно? Тогда ваша реакция должна быть совсем иной. Ребёнка, который не будет вас расстраивать или злить? Ребёнка, достижениями которого вы будете гордиться? Ребёнка, который сам будет гордиться своими достижениями? Ребёнка, который плачет, злится, обижается? Или, наоборот, не делает этого? Или делает, но только когда вы разрешаете? Ребёнка, который сможет…? Ребёнка, который не будет…? Ребёнка, который ЧТО?
«Я не знаю… Я об этом не думала», – очень частый ответ.
А ведь знать это, понимать, куда движется воспитание в вашей конкретной семье, ради чего вы всё вот это стараетесь – без этого не может быть осознанной родительской позиции.
Разобраться в этом часто можно и без помощи специалистов, но если не получается или если просто хочется делать это вместе – с этим даже в психотерапию не нужно, достаточно серии консультаций.
Однако при попытке разобраться в целях и средствах воспитания, определить инструменты, которыми можно пользоваться, нередко выясняется, что то, что сознательно видится человеком как правильное («вот так надо», «я хотела бы вот так делать») противоречит тому, чего хочет какая-то другая его часть – травмированная, желающая хотя бы сейчас ни обо что не раниться, не попадать в неприятные ситуации, не разруливать сложные моменты, не сталкиваться со всеми теми сложнопереносимыми чувствами, которые знакомы с детства.
И тогда, чтобы это не чувствовать, человек (чаще всего – не специально, неосознанно, но бывает – и осознавая) использует разные инструменты, действенные в моменте, но очень вредные в долгосрочной перспективе. Работающие не на достижение желаемой цели, а на срочное решение ситуации прямо сейчас, на срочное не-чувствование вины, стыда, злости, печали и прочего.
Эти инструменты – манипулирование, стыжение, запугивание, обвинения, обесценивание, ирония и сарказм, игнорирование, авторитарность, лишение контакта и близости, психологическое и/ или физическое насилие.
И если у вас это вот так (считаю верным одно, а действую по-другому и ничего поделать с этим не могу), то с этим уже в психотерапию, здесь консультациями не обойтись, это другой вид работы с психологом.
Одна из задач психотерапии – примирить между собой эти две части, хотящие разного. Помочь подлечить раненую так, чтобы человек мог выносить разные непростые эмоции. Помочь снизить перфекционизм «правильной» части – той, что ставит цели и спрашивает с вас за ошибки, чтобы она не блокировала движение вперёд из-за страха ошибиться (а значит – следом почувствовать тонну вины/стыда, а затем вылететь в самобичевание или злость на теорию, на которую вы опирались в своём движении к цели).
Но вернемся к вопросу «чтобы что?». Натренировать навык задавать себе этот вопрос стратегически важно. Понимание курса даёт устойчивость, дает ПОЗИЦИЮ, на которую можно опираться, чтобы идти непростой родительский путь.
Какую школу мне выбрать для ребёнка? – А чтобы что?
Не могу понять, лучше отправить ребёнка в школу или на семейное оформить? – Чтобы что? Каковы ваши цели?
Не знаю, стоит ли сейчас отдавать ребёнка в сад… – А чтобы что? Что вы хотите получить?
Ребёнок ударил девочку в саду. Как мне правильно поступить, что сказать, что сделать? – Чтобы что?
Я не знаю, подходит ли мне теория привязанности, стоит ли выбрать её и следовать ей? – Чтобы что? Вы чего хотите достичь?
Как мне быть, если ребёнок врёт, и не первый раз? – Как быть, чтобы что?
И тдтп.
Один из вопросов, на который отвечает ньюфелдовский подход, – что именно важно в долгосрочной перспективе. Какие условия нужно создать, чтобы у ребёнка была возможность развить заложенный природой потенциал, и что для этого нужно делать родителям.
Пока я не нашла для себя эту опору, не сформировала свою родительскую позицию, опирающуюся на теорию привязанности, меня штормило. Я хваталась за разные проплывавшие мимо соломинки, но это были лишь соломинки. Они могли поддержать меня на воде пять минут, но спасти, дать выплыть на твёрдую землю – не могли.
На тот момент мне не хватало очень многого. Не хватало понимания нормы и не нормы (когда растёшь в не-норме, начинаешь многое считать нормой… Потом жизнь кое-что высвечивает и поправляет, но далеко не всё может высветиться и поправиться само, без прикладываемых усилий). Не хватало стройной концепции, которая легла бы на душу и одновременно оказалась бы для меня логичной, разумной, без перекосов в какую-либо сторону, была бы тёплой и заботливой по отношению к ребёнку, но в то же время не ставила бы ребёнка на одну ступеньку с родителями, показывала бы необходимость ставить границы, руководить, указывать.
Казалось бы, разве не все гуманистические направления говорят об этом? Но мне было важно, чтобы во главе угла не стояла привязка к определённому паспортному возрасту ребёнка. Не «в этом возрасте пора…», «во столько-то лет ещё рано…», а «дозрел ли ребёнок, чтобы». Именно этот конкретный ребёнок. Потому что не в возрасте дело.
Как маме двоих ВЧ детей, очень тревожных к тому же, мне этот последний пункт был мегаважен. Я устала от ярлыков, назначающих моих детей какими-то не такими, как положено, а меня – матерью, которая плохо воспитала. Я много раз слышала «педагогическая запущенность» там, где речь шла о парализующем ужасе перед медицинскими манипуляциями. «Невоспитанность» там, где ребёнок просто ещё не дозрел.
Я видела, что мой ребёнок ещё не готов к чему-то, но общество предписывало ему мочь с этим справляться просто потому, что «уже пора». Более того – в своём детстве я сама была вот таким ребёнком. И чувствовала себя какой-то не такой, как надо.
Мне нужна была теория, объясняющая всё происходящее. И то, почему оно так по-разному у разных детей.
И мне нужны были ответы: что я могу со всем этим делать и как?
И мне нужны были единомышленники. Потому что идти этот путь совсем одной очень сложно.
Когда я набрела на «Заботливую альфу» (тогда она была только в ЖЖ), мне стало понятно, куда я хочу идти, какой мамой хочу быть, как хочу растить ребёнка. Но у меня не получалось, несмотря на огромное желание и на полученные во время учебы в Институте Ньюфелда знания «как правильно».
И именно психотерапия, в дополнение к найденной опоре, родительской позиции, сделала своё дело.
Не опускайте руки. Мы можем стать теми родителями, которыми хотим быть! Просто иногда нам для этого требуется помощь.