Даю инструкции своей маме (Сашиной бабушке), которая недавно несколько дней гостила у нас. Бабушке предстояло забрать Сашу из лагеря и покормить в «Теремке», прежде чем они поедут домой.
– Купишь Саше один блин, с любой выбранной ею начинкой. А вода у неё с собой.
Звонок по телефону:
– Мам, а можно я всё же два блина куплю? Бабушка говорит: «Про второй блин мама ничего не говорила». Но можно я два куплю, а? Я очень голодная.
– Можно. Но, пожалуйста, когда наешься, не доедай через не хочу, оставь. Договорились?
– Да!
После отъезда бабушки:
– Мам, ты знаешь, мне было так сложно сказать бабушке, что я больше не хочу доедать второй блин…
– Сложно? Почему, Саш?
– Ну я понимала, что ей это не понравится. Я боялась, что она мне скажет, что зря купила лишний блин, а теперь вот не могу его доесть.
– Может, и сказала бы. Тебе от этого плохо?
– Да. Это стыдно… что я купила, а доесть не могу.
– Да, тяжело тебе, похоже. Стыд вообще очень трудное чувство. Для всех трудное, а уж для такой маленькой девочки как ты – так вообще.
– Ну не такая уж я и маленькая. Мне уже восемь лет!
– Я знаю, зайчонок. Но для сильных чувств ты ещё не такая большая.
– Это да…
– Бабушка стыдила тебя, когда ты сказала, что не хочешь больше доедать?
– Не то чтобы стыдила… Она сказала: «Зачем тогда надо было второй покупать, раз ты его не хочешь есть?» – И стало стыдно.
– Да…
– Так стыдно, что ты попыталась впихнуть в себя то, что уже не хочется есть.
– Да…
– Жаль, что меня с тобой не было.
– Ты бы доела за меня?
– Только если бы хотела блин. Если бы не хотела – просто оставила бы. И сказала бы бабушке, что так мы и учимся понимать свой организм. Понимать свои желания. Обращаться с ними. Пробуя. Ошибаясь. Снова пробуя. Тестируя количество. Проверяя себя многократно: нужно ли мне столько. Доверяя себе всегда, останавливаясь, когда наелась. Здоровье ведь дороже, чем заплаченные за лишний блин деньги, правда?
– Правда! Но деньги же тоже жалко.
– Ну… да, можно было потратить их иначе, конечно. Но я тут считаю, что мы покупаем за них не лишний блин, а опыт. Опыт – он же в жизни очень важен. Как считаешь?
– Наверное…
На самом деле за опыт можно было и не платить. Никто не мешал купить сначала один блин, а затем, если не наелась, купить второй. Да, Саша и после съедания первого блина могла счесть, что вполне осилит второй. Но всё же вероятность того, что, прислушавшись к себе, она обнаружит, что второй блин уже не хочет, – достаточно велика.
А ещё второй блин можно было взять с собой домой. Угостить им кого-то из домочадцев или же отложить до следующего приёма пищи.
Но если бабушке не пришло в голову предложить Саше эти варианты, то говорить о них сейчас, когда дочь вспомнила, как ей было в тот момент стыдно, я не буду. Высокочувствительный ребёнок (да и взрослый), увидев, что можно было и вот так поступить, и вот эдак, может ещё больше погрузиться в стыд или в вину. Мол, потратила деньги на блин и не съела. А ведь можно было, оказывается, сначала купить один и лишь потом покупать второй, если не наелась! Вот что значит не подумать! Вот и результат – деньги потрачены вникуда.
Но когда мы в следующий раз пойдём есть блины (или что-то другое), вот там, на месте, я и подброшу Саше вариант заказать сначала одно блюдо, а если не наестся – то что-то ещё. И, возможно, в другой раз она и сама сообразит сделать так.
Для высокочувствительных людей стыд – страшное чувство. И нормотипичными-то людьми стыд переживается непросто, а уж высокочувствительных он просто блокирует. Заставляет съёживаться, скукоживаться, прятать голову в песок, лишь бы не видеть стыдящие взгляды и не слышать стыдящие слова. И даже не столько не слышать слова, сколько тон, которым они обычно произносятся. Иногда достаточно сказанного определённым тоном «эх…» – и становится невыносимо стыдно.
И даже если вы не стыдите ребёнка ни взглядом, ни словом, в его жизни наверняка уже бывали моменты, когда другие взрослые делали это (бабушки-дедушки, тёти-дяди, воспитатели и учителя, соседи, чьи-то мамы на детской площадке). Поэтому давайте не будем подбавлять ещё и от себя. Стыд – прекрасный воспитательный «кнут». Действующий. Работающий. Ребёнок порой сделает что угодно, лишь бы не сталкиваться со стыдом лишний раз. Взрослый, кстати, тоже. Но как же стыд тормозит развитие! Стыдя ребёнка, мы учим его стыдиться себя такого, какой он есть.
В терапию нередко приходят взрослые с ощущением «со мной что-то не так», «все нормальные, а я – нет». И слава богу, что приходят! Ведь если не разобраться со своими отношениями со стыдом, мы передадим их по наследству и своим детям.
Не доедать, когда наелся – не стыдно. Скорее, это умно. Забота о себе. О своём здоровье.
Не подумать заранее, что можно купить второй блин, съев первый, – не стыдно. Это даже ошибкой назвать сложно. Просто не пришло человеку в голову, что можно вот так.
Не доесть, когда уверял, что голод так силён, что съем всё это, – не стыдно. Голод и правда был сильный. Отвлечься от него настолько, чтобы правильно оценить ситуацию, ребёнку не под силу. Слова взрослых о том, что «одного блина достаточно», редко прокатывают. Хотя бы потому, что все люди разные. Кому-то и впрямь достаточно будет, а кому-то – нет. И все ситуации разные. В одной и правда достаточно будет, в другой – нет. Поэтому наработка ребёнком своего собственного опыта имеет большую ценность. Восемь лет вполне себе возраст, чтобы тестировать, как оно бывает. Где мама права, а где, может, – и нет. А иначе удивляемся потом: где наша опора на себя?
А нам давали её строить, эту опору? Что-то нам разрешалось поперёк родительского мнения? Нам позволяли пробовать, ошибаться, находить истину собственноручно, наступая на свои собственные грабли? Нет? Ну а какая тогда опора на себя? Нету? Тогда самое время начинать её выстраивать, отращивать. В любом возрасте. И в пятьдесят не поздно.
В общем, кому разбираться со стыдом (а также другими сложно переносимыми чувствами) или учиться опираться на себя – добро пожаловать в терапию. Кто был или сейчас находится в терапии с этой темой, не дадут соврать – долго и больно. Но жить становится интересней. Хотя бы потому, что у себя появляетесь ВЫ.
Так уж вышло, что из родительской семьи я вынесла в том числе странные установки, касающиеся гендерных ролевых моделей. Вернее, установки касались исключительно женского пола. Мальчики были как раз никому ничего не должны. Вот же повезло!
Поскольку я круто «попала», родившись девочкой, я не должна была:
• быть шумной и активной (видимо, такая роскошь, как позволение быть кому-то неудобными, предназначалась исключительно мальчикам);
• защищать себя (наверное, я должна была, сглатывая слёзы, ждать проходящего мимо мальчика в надежде, что ему непременно захочется меня спасти);
• отстаивать свои права («вести себя как скандалистка»).
Зато я должна была:
• быть тихой и незаметной (как положено настоящей девочке);
• скромно умалчивать о своих успехах и достижениях (ой, ну что вы, что вы, в этом ничего такого нет, оно само вышло, я вообще ни при чём, да и каждый дурак так может, и вообще мне от природы просто дано, а потому я тут ничего такого и не сделала);
• вежливой (опять-таки, почему-то удел девочек);
• ничем не выделяться (ну разве что скромностью своей или там вежливостью, одним словом – добродетелью);
• подметать и пылесосить (и, конечно же, мне это должно было нравиться);
• убирать за собой и за всеми в доме (и тоже с радостью). А уж фраза «Почему опять я? Почему Сашу (брата) не заставляете?» не должна была не только осквернять мои уста, а и в голову не должна была приходить. Потому что «Так ты же девочка!»
Затрудняюсь сказать, сколько времени мне понадобилось для возвращения себе себя. А свою силу я всё ещё продолжаю себе присваивать, постоянно и постепенно.
«Мне бы твои проблемы», – слышала я от родителей, когда была маленькая. Рассказывала ли я о том, что Люда обещала строить шалаш со мной, а сама пошла копать яму с Наташкой, делилась ли, что птенца, которому мы устроили гнездо под кустом, почему-то там уже нет, жаловалась ли на то, что мне не с кем погулять во дворе или сетовала на букву, которая никак не желает получаться красиво – ничего, кроме «Мне бы твои проблемы», в ответ я не припоминаю. Это не значит, что в детстве мне не сочувствовали, не любили, не утешали. Но в моей памяти осталось именно это: «Мне бы твои проблемы».
Что может подразумевать родитель, говоря ребёнку такую фразу?
«Если бы ты только знала, как нелегко быть взрослым! С какими сложными проблемами приходится сталкиваться. Я завидую твоей возможности быть беззаботным ребёнком, когда не нужно принимать решения, не нужно нести ответственность за последствия!»
«Ох, как же я устала от груза ответственности. Радуйся, что у тебя сейчас есть возможность думать о том, куда делся птенец из гнезда, или сидеть спокойно выводить буквы, а не носиться в поисках подходящих сапог для ребёнка или пытаться решить вопрос, где взять на них деньги».
«Твои горести не смертельны. Ты переживёшь это».
«Не лезь ко мне со своими глупостями. Твои проблемы яйца выеденного не стоят. Не грузи меня, у меня своих проблем полно, и решать их за меня некому».
Как может воспринимать эту фразу ребёнок?
«Не становись взрослым – на этом заканчивается радость, лёгкость, игра».
«Быть взрослым – непосильный труд. Он заменяет собой всё то интересное, что было в детстве».
«Неужели ты не можешь справиться с такими пустяковыми проблемами сам? Обязательно грузить нас, и без того занятых, причём гораздо более серьёзными вещами?»
А ещё:
Мне бы твои проблемы = то, о чём ты говоришь, не имеет значения.
Мне бы твои проблемы = то, что ты делаешь, не имеет значения.
Мне бы твои проблемы = то, что ты чувствуешь, не имеет значения.
Фраза «Мне бы твои проблемы» обесценивает наше существование. Обесточивает нашу жизнь.
Когда это говорят самые дорогие, самые любимые, самые важные для нас люди – это влияет на нас. Делает нашу жизнь не ценной, не важной. И потом всю жизнь мы пытаемся придать себе утерянную ценность. Встать на ноги. Идти, не шатаясь. Или хотя бы как-то идти. Жить.
Как может ребёнок справляться с таким убойным эффектом?
Не желая мириться с тем, что он не ценен, ребёнок может проявлять себя очень громко (чтобы все меня слышали), очень видимо (устилая всю квартиру слоем игрушек и отказываясь убирать, раскидывая одежду везде, где можно и нельзя, помечая таким образом территорию), стремиться стать самым сильным/ловким/быстрым/ умным/тдтп (чтобы заметили достижения, перестали считать мелким и неважным его существование). Ребёнок может вести себя так плохо, как только можно (чтобы нельзя было не заметить, чтобы о нём говорили много и часто, ведь отрицательное внимание – тоже вполне себе внимание).
А может и смириться с тем, что его жизнь – ерунда и сам он, со своими делами и мечтами, мыслями и чувствами, никому не интересен.
Хорошо, что у нас есть выбор и мы можем быть для своих детей принимающими, утешающими, поддерживающими родителями. Подтверждающими их ценность для нас. Ценность их жизни для них.
Мы можем пригласить ребёнка в нашу жизнь, внимательно выслушивая его проблемы, с эмпатией принимая его чувства, с восторгом разделяя с ним его мечты, со всей серьёзностью воспринимая его мысли. Показывая тем самым его ценность для нас. Радуясь, что он есть.
«Ты расстроен, что птенец пропал. Тебе обидно: ведь ты так старался, чтобы сделать ему уютное гнёздышко. Ты переживаешь, не случилось ли с ним что-нибудь. Как ты думаешь, что могло произойти? Можно попробовать поискать птенца, вдруг он где-то недалеко. Хочешь, сделаем это вместе?» = Я вижу тебя, я понимаю тебя, я сопереживаю тебе, я готова тебе помочь. Потому что ты для меня ценен и важен. Потому что я люблю тебя.
Ребёнок – это заготовка человека.
Прислушайтесь к себе, когда читаете эту фразу. Что с вашим телом? Как оно реагирует? Что с вами происходит? Какие эмоции чувствуете (и чувствуете ли)? А мысли о чём?
Ребёнок – это заготовка человека.
Такое послание получала моя клиентка всё своё детство. Оно транслировалось и косвенно, и напрямую – словами, в этой самой формулировке. Папа именно так и говорил своим дочкам, когда они росли.
(Я получила разрешение клиентки поделиться этой фразой. Далее я буду делиться уже своим личным.) Когда я слышу эту фразу – я как будто перестаю жить. Дыхание становится поверхностным, как будто страшно дышать глубоко. Дышать глубоко – это разрешать себе быть, жить. А мне будто только что сказали, что я пока что и не человек вовсе. А человеком стану, когда из меня его сделают, слепят, «вырастят». Потому что я – лишь заготовка.
Мой внутренний ребёнок реагирует на эту фразу замиранием в растерянности и страхе. Я не понимаю, куда мне и зачем. Эта фраза выбивает меня из жизни.
В моей семье так не говорили. Однако папа транслировал мне тот же смысл. Транслировал своими действиями, своим отношением ко мне, к моим хочу и не хочу, могу и не могу.
А когда уже во взрослом возрасте я попыталась поговорить с ним об этом, папа сказал, что тогда считалось, что до пятнадцати лет ребёнка вообще не нужно учитывать. Мысли, желания, эмоции ребёнка просто не имеют значения. Сплошные капризные капризы, не имеющие под собой рациональной почвы.
Получалось, что задача родителей – сделать из заготовки человека. А то и Человека. С большой буквы.
Облажаться моим родителям было нельзя, ведь они учителя. Или, возможно, даже Учителя (тоже с большой буквы). «Что мы можем требовать от своих учеников, если наша собственная дочь… (далее подставить нужное: получает тройки, не выучила, плохо себя ведёт, не слушается, завалит контрольную/экзамен, не поступит с первого раза в вуз и т. д.)». Не единожды слышала эту фразу от мамы.
Представляете, какая ответственность для ребёнка? Отвечать не только за свою учёбу, свое будущее, но и за работу родителей, за их моральное право заниматься выбранной профессией!
Неподъёмно. Давит бетонной плитой. Раздавливает. В лепёшку.
Хочется перестать двигаться. Потому что двигаться с такой плитой на плечах – нереально. Всё равно не сможешь. Легче не двигаться совсем.
С восьмого класса я перестала учиться. Я не делала домашку, не учила заданное, прогуливала школу (много, часто). И не понимала, почему так происходит.
Я просто не могла. Больше не могла усадить себя делать то, что задали. Или готовиться к экзамену. Я читала абзацы текста – одни и те же, круг за кругом – и не понимала, о чём написано. Ничего не удерживалось в голове. Внутреннее непонятное мне сопротивление садиться делать даже то, что знаю и умею. И уж тем более – что-то новое изучать.
Из меня так долго что-то лепили, так долго делали из заготовки человека, что к пятнадцати годам (когда, по словам папы, меня уже можно было учитывать, я хоть что-то из себя начинала представлять) я просто сломалась. Я больше не могла стараться быть тем человеком, которого из меня пытались вылепить.
Я очень устала пытаться соответствовать требованиям. Требованиям, в которых не было меня, а была какая-то несуществующая Лариса, обеспечивающая своим родителям психологическую устойчивость и профессиональную пригодность, а также одобрение со стороны социума.
В те годы я вообще не понимала, что происходит. Я лишь чувствовала, что больше не могу, видела, что мои родители недовольны (папа перестал меня замечать: такой, какая есть, а не какой он хотел, чтобы я была, – я не годилась), мама переживала, что у неё такая дочь («ой, Ларочка…» и тяжкий вздох), я слышала о себе лишь нелестные высказывания от школьных учителей (девочка-отличница «сломалась» – двойки, тройки, прогулы, ещё и отношения с мальчиками).
А сейчас вот понимаю.
Ведь хороший ли ты родитель в те времена измерялось именно этим: сумел ли ты выточить из заготовки что-то путное. Что-то полезное и правильное. Соответствующее ТЗ (техзаданию).
И если твой ребёнок «сломался» (или если вообще никогда не соответствовал), то ты не справился как родитель. Облажался.
А если родители довольно нарциссичны (как мой папа) или подвержены невыносимо огромному чувству вины (как моя мама), то всё усугубляется многократно. Там ребёнку и справиться труднее, и разочарование родительское сильнее.
Подвести своих родителей так сильно, чтобы они в тебе разочаровались, – это очень страшно. Я знаю, я в этом жила.
И, увы, я всё ещё порой в этом живу. Мой внутренний критик редко орёт на меня. Но часто разочарованно отворачивается. Что с такой, как я, взять. Не справилась. Подвела.
Не знаю, сколько ещё лет психотерапии мне понадобится, чтобы внутренняя реакция на свои «не получилось как хотела/как надо» была иной. Ведь мама и папа прочно заняли место в моём внутреннем мире.
Работаю над этим. Становится лучше. Верю, что будет ещё лучше. Но, боже мой, как всё это долго и тяжело даётся.
А ещё верю, что даже в те времена так было не у всех. Что было и иначе. Просто у меня – вот так.
И у многих моих клиентов. И у некоторых друзей. И…
И, возможно, я сейчас перегибаю палку с учитыванием своих детей. Возможно, фокусируюсь на этом сильнее, чем нужно. Возможно, я могла бы расслабиться и чуть проще жить, чуть меньше учитывая индивидуальные особенности Саши и Егора. Но я очень вкладываюсь в это. В том числе потому, что есть свой противоположный опыт. Опыт заготовки человека.
Мне кажется, что основная аксиома родительства должна звучать так: «Ребёнок – это человек, просто маленький».
«Ребёнок – это человек» = ребёнок обладает правами человека. Наделяется этими правами просто так, ни за что. Просто по факту своего рождения.
«Просто маленький» = он далеко не всё ещё может, спрашивать с ребёнка, как с взрослого, нельзя и бесполезно.
Как же всё-таки важно нам, родителям, не скупиться на обратную связь! Не ждать, пока мир расскажет нашим детям, какие они (дети) есть. Рассказывать самим. Говорить то хорошее, что подмечаем про ребёнка. Видеть это самим и помогать видеть детям.
Грустно, когда не используется эта прекрасная возможность узнавать ребёнка и помогать ему узнавать себя! Ведь именно то, что ребёнок услышит о себе от нас (и увидит на нашем лице) – с этим знанием о себе он и пойдет строить свою жизнь.
А потом приходит человек в терапию: помогите повысить самооценку, что-то она у меня низкая очень. Или без такого конкретного запроса приходит, пиная себя за все свои несовершенства и косяки (а на самом деле – прекрасный человек, интересный, часто очень ответственный и ещё много-много замечательных эпитетов).
А откуда взяться нормальной самооценке, если родители не делали эту важную работу – не показывали ребёнку, какой он прекрасный.
Часто наоборот – считали своим долгом подметить и озвучить ребёнку всё то нехорошее и «недостаточное», что видели. Прямо вот каждую мелочь. А то не дай бог вырастет непойми кем. Ведь если не высвечивать недостатки и недоработки, не винить и не стыдить за них, то как ребёнок поймет, что так ни в коем случае нельзя и надо становиться лучше?
Здесь не о том, что родителям нашим ай-яй-яй за это. Они, в общем-то, делали то, что в те времена считалось правильным. Вся страна (извините за обобщение, исключения, конечно, были, но большинство всё же было «на одной волне») воспитывала детей в страхе сказать им хорошее (разбаловать) и в ответственности за то, чтобы ни в коем случае не «упустить» (а потому важно было «воспитывать», указывать на все недочёты и недостатки).
И вот вырастает такой ребёнок. И не имеет никакого понятия о себе в мире. Вернее, какое-то понятие имеет, но с реальностью оно никак не бьётся. Ну никак.
Мир оценивается с позиции, как должно быть и как не должно. Сам человек – с позиции, как правильно и как неправильно поступать. Никаких полутонов. Всё чёрно-белое. А про чувства и эмоции речь вообще не идёт (что это за зверь?).
С чем я сталкиваюсь в работе с клиентами:
1. Человек может видеть в себе только плохое (то, что вынес о себе из детства). Все вокруг хорошие, но не он.
2. Человек видит всех вокруг плохими, да и себя не лучше.
3. Человек, зная о себе только плохое, тем не менее иногда нет-нет да и видит что-то хорошее, но пугается и не разрешает себе принять это за чистую монету. Считает, что ему кажется или что это хорошее очень мало, несущественно.
4. Человек видит своё хорошее, но фокусируется на своём плохом из убеждения в том, что так правильно. Если фокусироваться на хорошем – перестанешь самосовершенствоваться. Отсюда обесценивает своё хорошее, оно «недостаточное».
5. Человек утрирует своё плохое, бравирует им (ну да, я такой, и что?!). И под этим много уязвимого, много детской боли.
И всё то же самое человек может видеть и про своих детей.
Может просто не видеть хорошего в ребёнке.
Может видеть иногда, но не считать это хорошее существенным.
Может не фокусироваться на хорошем. Может бояться, что расслабится и будет хвалить ребёнка, а общество потом ему предъявит за недоработки, за недостаточно воспитанного ребёнка, «не туда» вырощенного. И тдтп.
Что с этим делать? Менять оптику. Линзы, через которые мы смотрим на мир, на себя, на детей. Кому-то достаточно их протереть, а другому нужны новые стёкла.
Для этого существует психотерапия.
И что на выходе? Возможность видеть ребёнка не монстром. Видеть ребёнка не объектом, не материалом для лепки. Видеть ребёнка нуждающимся в помощи, а не в переделывании. Видеть ребёнка ХОРОШИМ.
И всё то же самое про себя.
Почему родители делали в нашем детстве то, что делали:
1. Они старались как могли, делая то, что в те времена считалось правильным, не задумываясь над тем, а как это на самом деле, не проверяя разумность и жизненность установок предыдущего поколения.
2. Они считали, что именно это для нас хорошо, именно это позволит нам затем жить ту жизнь, которая происходила вокруг.
3. Им было не до нематериальных вещей, не до психологических возвышенностей, не до эмоций и чувств. У многих на кону стояло физическое выживание.
4. Те, у кого выживание не стояло во главе угла, делали то же, что делали до этого их родители: скрывали или подавляли свои чувства/эмоции, не обращали внимания на телесные симптомы – и учили своим примером своих детей.
5. Некоторые (многие?) подсознательно использовали детей для слива своей накопленной фрустрации, злости и прочих эмоций, так как это был наиболее безопасный канал их вывода наружу.
6. Они не могли справиться даже с собой, не то что с нами (алкогольные семьи, асоциальные, суицидальные, родители бросившие детей). Они не хотели нам зла: им вообще было не до нас.
7. Они не могли учитывать нас, так как не умели даже себя учитывать.
А когда уже поздно что-то менять в отношениях с детьми? Или пока все живы – никогда не поздно?
1. Отношения = жизнь. Они лайфлонг. Поэтому мы всю жизнь что-то делаем с этим. Как-то относимся. Как-то общаемся. Как-то отношения выстраиваем. В любом случае делаем это, какими бы они ни были. Отношения – процесс, а не результат.
2. Поздно – для чего? Чтобы что? Мы всегда есть и будем родителями наших детей. Будто тут подразумевается, что есть что-то, достигнув чего мы – что? Начнём, наконец, жить как-то по-особенному? Станем какими-то эдакими родителями? Вырастим какого-то правильного ребёнка?
3. Чем раньше мы начинаем работать над отношениями, выстраивать привязанность, тем больше у ребёнка возможностей для беспрепятственного протекания процессов созревания: адаптации, становления, интеграции. Но даже в этом случае (если мы всё делаем условно правильно с самого рождения ребёнка) не всё зависит от нас. Мы, конечно, влияем, но – ограниченно. Есть ещё и то, с чем ребёнок родился, какая-то заданность. И она тоже имеет значение.
Я не могу изменить то, каким родился мой ребёнок. Могу лишь создавать условия, в которых он будет любим, принят со всеми своими особенностями. Могу предлагать зависеть от меня столько, сколько ему нужно (и здесь как раз чем больше у ребёнка таких особенностей, тем дольше, скорее всего, ему нужна будет эта возможность зависеть, не быть выталкиваемым в самостоятельность).
И, по-видимому, чем позже я начинаю работать над отношениями, тем на меньшее могу повлиять.
Иногда какие-то вещи (именно как результат того, как мы ребёнка растили) ребёнок сможет изменить уже только в процессе психотерапии, когда станет взрослым и когда у него появится запрос что-то менять. ЕСЛИ появится запрос. Возможно, ему не будет мешать жить то, что мы считаем неудачным результатом нашего влияния, воспитания.
1. Какое послание о себе – прямое или косвенное – чаще всего звучало для вас в детстве? «Ты хорошая», «Старайся сильнее», «Ты должна быть удобной/послушной», «Ты объект для переделки»? Что вы до сих пор чувствуете (или делаете), столкнувшись с ошибкой, неудачей, своим несовершенством или «неправильностью»? Признаёте ли вы своё право на ошибку, даёте ли такое право своим детям?
2. В каких словах, взглядах, привычках вы невольно транслируете своим детям старую семейную установку? «Делай как говорят», «Твои проблемы – ерунда», тдтп? Когда ваш ребёнок испытывает стыд или вину – как вы реагируете? Можете ли вы быть рядом, поддержать, дать опору его переживаниям, а не тонуть вместе с ним в своей тревоге или осуждении?
3. В чём вы как родитель уже преодолели сценарии прошлого? В чём вы научились поддерживать себя и детей иначе, чем поступали с вами?
4. Есть ли в вашей жизни (и жизни вашего ребёнка) пространство для ошибаться, пробовать, менять решения, останавливаться («наелся») и разрешать быть несовершенным? Как вы сами относитесь к чужому несовершенству?
5. Знает ли ваш ребёнок напрямую от вас, что он ценен – просто потому, что он есть, а не только за «достижения», «послушание», «старания»? Как вы это доносите?
6. Когда вам бывает трудно справиться с унаследованными чувствами вины, стыда, «я не такая», что вам помогает? Кто или что поддерживает вас на этом пути изменений?
7. Если бы сейчас, с этим опытом, вы могли поговорить со своим детским «я» – что бы вы ему сказали? А что хотели бы услышать?