26 января.
– Та-а-ак, Покровская, девочка…
– Она Саша.
– Хорошо. Саша Покровская. С ней всё хорошо, мамочка. Здоровенькая. Вес, рост, рефлексы – всё в норме.
– Это хорошо, спасибо.
– Да. Так что я её выписываю.
– Э-э-э… Выписываете куда?
– Домой выписываю. Она может ехать домой.
– Без меня?!
– Почему без вас?
– Потому что меня врач пока не выписывает.
– А, да? Хм… Пятые сутки пошли… Что ж, тогда не выписываю.
– Спасибо.
27 января.
– Та-а-ак, Покровская… Всё в норме. Выписываю Сашу.
– Её нельзя выписывать.
– Почему? Можно! У неё все хорошо, можно ехать домой. Противопоказаний нет.
– Но меня ещё не выписывают.
– Да-а-а? Хм… Шестые сутки… Что ж, тогда не выписываю.
28 января.
– Покровская Саша. Проблем нет, всё в порядке.
– Отлично, спасибо! Выписываете?
– Нет-нет.
– Почему? Меня выписывают.
– А, да? Тогда, конечно, выписываю!
Шесть дней Саше пришлось жить «на два дома»: ночевать в детском отделении роддома, а дни проводить на моих руках.
Я помню, как закрыла внутри все непереносимые чувства от того, что на ночь ребёнка отбирают, потому что «так положено». Как жила эти шесть дней роддомную зомби-жизнь, делая всё, что надо, и чувствуя счастье уже просто оттого, что Сашка здорова, и я вроде бы тоже не развалилась на куски. А запертые до поры до времени сложно переносимые чувства я потом «отнесла» психотерапевту. Я уже знала, что разобраться с этим важно – и для меня, и для дочери.
Разница в самоощущении – колоссальная! В этот раз я чувствовала себя справляющейся. Достаточно взрослой, чтобы быть мамой. Небо и земля. Что ж, похоже, у моих детей были две разные мамы: я – двадцативосьмилетняя мама Егора и я – тридцатисемилетняя мама Саши. К счастью для Саши и к сожалению для Егора.
Да, непросто было и в этот раз. Но психологически мне было намного легче, чем после первых родов. Тогда я впала в жуткую депрессию, которая длилась годами. Началось всё из-за не полностью подействовавшего на операции наркоза, продолжилось сложным для меня материнством – выбраться из этой ямы я уже не смогла. А «трудный ребёнок» лишь подбавлял ощущения беспомощности и безысходности.
В этот же раз, невзирая на «что-то пошло не так на операции» и на последствия этого, да и вообще на всё, что и как было в эти дни, у меня не было внутри ощущения ужаса. Всё забылось, потому что «у меня появилась такая девочка»! С первым ребёнком я такого не чувствовала, не могла себе представить, что то, что пишут другие (боль забылась и они счастливы), – всё это может быть правдой. А теперь я и сама чувствовала это. Чувствовала, что я «как все нормальные мамы».
Началась совсем другая история материнства.
Иногда мне кажется, что я очень маленькая. Такая маленькая, что даже моя шестилетняя дочка больше меня. Потому что ей, если что, есть к кому прийти и спросить. Например, можно ли ей мороженого. Или что такое кресераврора. Или научу ли я её застегивать на ощупь бюстгальтер, когда у неё грудь начнет расти, и в каком возрасте это будет. И оттого, что у неё есть я, к которой можно с вопросами, и слезами, и счастьем от самостоятельно нарисованной закорючки, она чувствует себя спокойной. И такой… шестилетней. Она так и говорит: «Я – Саша, шестилетняя девочка, почти принцесса». И я понимаю, что жизнь у неё удалась. И радуюсь.
А мне с вопросами не к кому. Разве что к Гуглу, но в него не уткнёшься, если ответ не порадует. Думаю, моя мама сильно удивится, если я позвоню ей и спрошу, почему так сложно решиться покраситься в синий цвет. Или как быть, если и спать хочется, и личное время возможно, только когда дети улягутся. Или если поделюсь с ней радостью о том, что мне наконец удалась малая форма. Мне, которая пишет длиннющие тексты и не даёт редактору их резать! Ну просто я даже не помню, когда в последний раз задавала маме вопросы. Или – задавала ли я их вообще. Потому что когда мне было шесть лет, как сейчас Сашке, я была «Тебе уже шесть лет! Уступи братику. Ты старше, ты должна быть умнее». А тем, кто «УЖЕ шесть лет», как-то не пристало задавать вопросы. Подразумевается, что они уже знают все ответы. А что не знают – выучат в школе, так что…
А иногда мне кажется, что я очень большая. Такая большая, взрослая и даже старая, что даже моя шестидесятисемилетняя мама меньше меня. Потому что я чувствую, какой путь прошла в этой жизни, прямо начиная с какого-то смешного возраста, в котором чужие шестилетние дети кажутся ого-го. И груз пережитого ощущается очень сильно. И под каждое свое циничное высказывание я могу подложить основание. И вся моя крутая интуиция, чувствование людей и знание наперёд, «что случится, если…» появились не сразу и не просто так. Я заплатила за них молодостью, беззаботностью, доверием и здоровьем. И «в моём-то возрасте» мне бы в кресло-качалку в красивом саду и вязать шарфики внукам. Седые волосы собраны в пучок, на носу – очки, в голове – склероз. Ну и ладно, что шарфиков уже навязано на внуков всех друзей и знакомых, главное – процесс и ощущение умиротворения.
И никаких вопросов задавать нет потребности. А внуки к тебе бегают не с «как застегнуть лифчик», а с «Ба, как ты думаешь, если я засуну в рот сразу десять конфет – я смогу спеть «Кресераврора»?
А самое крутое – что время от времени я чувствую себя маленькой и большой одновременно. И психиатр ничего не имеет против.
Но иногда… Иногда бывает праздник жизни. Это когда я, сорокатрёхлетняя женщина, почти королева, мать шестилетней девочки Саши (почти принцессы) и почти пятнадцатилетнего оболтуса вне системы, чувствую себя такой… взрослой. Не маленькой. Не большой. Взрослой. И тогда я могу и вопросы задавать, и ответы отвечать, и радоваться, и плакать, и других утешать. Могу послать, вежливо или не очень. Могу прогнуться немного там, где считаю нужным. Могу принять важное решение и нести ответственность за последствия. И не ругать себя за ошибки. Могу написать в ночи такой текст и решить не стирать его.
Знаете, что не могу? Быть взрослой всегда. Ну или не всегда, а большую часть времени. Вот где засада…»
Я обратилась к психотерапевту в 1999 году, потому что моя жизнь была вот такой: «Моя сегодняшняя реальность состоит в том, что я не знаю, кто я и какая я. И – главное – какой я буду. Поэтому отсутствуют какие-либо цели. Я – та, которая считала, что должна сама всего добиться в этой жизни: заработать на квартиру, на шмотки, на развлечения, а также суметь обеспечить родителей. Я – та, которая считала, что работа и личная жизнь примерно равны по значимости. Я – та, которая считала, что дорого стоит и что многое может. Я – та, которая ничего не добилась в этой жизни, не купила даже самое маленькое жильё, не имеет своего ежемесячного дохода, не имеет возможности помогать родителям. Я – та, которая сидит дома, не работает, живёт за счёт мужа и в квартире мужа, и при этом не желает искать себе работу! Я – та, что разочаровалась в своих возможностях и способностях; та, что не верит теперь в свой карьерный рост и хороший заработок. В данный момент я ощущаю себя никчёмной. И ничего не делаю с этим, потому что устала, потому что просто не хочу ничего предпринимать. Я плыву по течению, как медуза, изредка по чистой случайности дотрагиваясь щупальцами до проплывающих мимо, в надежде узнать, а что же там творится в мире…» (из моей переписки с психологом).
А ещё вот такой: «Живу… Нет, жизнью это тухлое болото назвать трудно. Скорее – существую. Каждый день похож на предыдущий, такой же тухлый, кислый и безнадёжно безысходный. Ненавижу такую жизнь, ненавижу себя в ней» (из моей переписки с психологом).
Сейчас мне страшно это о себе читать. Я помню себя ту, себя там. И вижу, какой пройден путь к себе-нынешней. И как далеко «пункт А» от «пункта Б». Возможно, если бы я тогда понимала, о каком расстоянии идёт речь, я бы опустила руки.
Но заранее ничего никогда не известно. Мои процессы оказались очень долгими. Бывает всё быстрее. Но бывает и медленнее. Что греет и даёт мотивацию продолжать меняться – это маленькие изменения, которые происходят время от времени в процессе терапии. То одно новое заметишь в себе, то другое. То вдруг обнаружишь отмершее старое валяющимся на полу, оставленным где-то позади. И жизнь начинает играть новыми красками. И даёт ресурс продолжать путь.
Быть мамой Саши – это, конечно, праздник. Особенно каждый год 21 января, когда мы отмечаем её день рождения. Особенно сегодня, когда ей исполняется семь.
Уже семь! Говорить такое банально до невозможности, но я хорошо помню эту черноглазую черноволосую смуглую барышню, появившуюся на свет, и те шесть дней, которые ей пришлось жить «на два дома»: ночевать в детском отделении роддома, а дни проводить на моих руках.
Я совершенно не помню, как так случилось, что моя черноглазая черноволосая смугляшка стала белокожей русой голубоглазой девчонкой. В какой такой момент это произошло. Но факты неумолимая вещь: где-то между рождением и шестимесячьем Сашка здорово изменила свою цветовую гамму.
Сначала казалось, что Сашка совсем другая, нежели Егор. Ну, знаете, вот это «дети все разные»? А вот и нет, врут. Иногда выдают одинаковых. Для работы над ошибками что ли… Типа перепишите заново. Но чтобы не дай бог не списывали, условия задачи несколько изменим (ну, например, выдадим вам девочку, а не мальчика на сей раз). Так что у нас в семье двое высокочувствительных детей (ну и я с ними заодно высокочувствительная… видимо, для того, чтобы понимать их как никто) с кучей высокочувствительных тараканов.
Слава богу, у меня сейчас хватает знаний и опыта, сдобренных большим количеством часов личной терапии, чтобы растить Сашку иначе, чем досталось Егору в её возрасте. Так что Саша получается очень даже ничего.
Глубоко и тонко чувствующая, но при этом с мягким сердцем, не в защитах. Она в меру активная, деятельная, воспитанная (в хорошем смысле слова, без перегибов в какую-либо сторону), готовая помочь другому, всегда защищающая своих друзей при необходимости, такой же борец за справедливость, как и я (ну и как Егор). Она умеет грустить и радоваться, тихонько рисовать/клеить/лепить или шумно носиться по квартире, хохоча. Она не может уснуть перед каким-то важным для неё событием, очень переживает (до болящего живота) перед мероприятиями в местах, где не совсем ещё привыкла или где редко бывает, боится любых медицинских манипуляций, а также малейшего пореза или царапины.
Общительная, рассудительная, очень любящая играть. С претензией на лидерство, но умеющая играть и на равных, и какое-то время идти за кем-то. Довольно легко плачет, глубоко всё проживает, и, пожалуй, такая глубина – её главное качество.
Она любит танцевать, петь, играть и всячески взаимодействовать с детьми и взрослыми. А её список интересных профессий пополняется постоянно и уже так велик, что не знаю, как она планирует всё это осуществлять.
– Мам, можешь для меня кое-что сделать?
– Могу, наверное. Чем тебе помочь?
– Мне нужно, чтобы ты кое-что записала.
– ?
– Ну я тебе буду диктовать список, а ты будешь записывать.
– Хорошо. А что это за список?
– Список профессий. Понимаешь, я уже так много профессий для себя выбрала, что боюсь все не запомнить. И мне нужно, чтобы ты их записала. Чтобы я могла в любой момент посмотреть в список и вспомнить, чем хочу заниматься.
– А-а-а… Ну хорошо. Диктуй, я пишу.
– Ага. Только должна тебя предупредить: я начну с рискованных профессий, так что ты не пугайся. Пиши: пожарник. Пожарник – это рискованная профессия, правда?
– Угу…
– Дальше: военный. И спасатель. Тоже рискованные. Дальше – учитель. Это уже не рискованная профессия.
– Как сказать…
– Что ты сказала? Пиши лучше дальше: альпинист. Ой, это в рискованные. Фигуристка. Тоже рискованная. Можно же упасть! Ещё хочу выступать в кино.
– Сниматься в кино?
– Да. И танцевать. И петь. И альпинисткой быть. Дальше я уже забыла. Хорошо, что мы список пишем, правда? Будем потом дописывать.
«Давно я хотела книгу сделать», – сказала Саша и сделала. Взяла картинки, которые у неё уже были когда-то нарисованы, что-то дорисовала и собрала в «букет». Назвала это творение «Книга для малышей». Странный набор разношёрстных картинок.
Спрашиваю её: «Чему ты решила научить малышей, почему именно эти картинки в книге?» – «Ну, что было…» – ответила Саша. И ходит довольная.
А я в замешательстве. С одной стороны, ребёнок получил удовольствие от процесса «деланья книги». Цель принести этим пользу малышам дочь себе не ставила. Цель сделать качественный продукт – тоже.
Но…
Пойду, короче, поддержу её в её начинаниях, порадуюсь, что она довольна.
А потом срочно позабочусь о своей маленькой внутренней девочке, которая с раскрытыми глазами смотрит на всё это: «А что, так можно было?!» Можно было не стараться, не напрягаться, не добиваться качества, не соответствовать ожиданиям и стандартам, а просто делать то, что хочется и нравится? И просто получить от этого удовольствие?
Мда.
Эх.
Непростое место. Сложное для тех, кто с детства слышал фразы «А тут почему криво?», «Ну посмотри, как ты нарисовала! Разве так нужно было?», «Ну у тебя же получается, когда ты стараешься. А тут чего поленился?», «О боже! И ты хочешь нести это в школу?! Ты ЭТО покажешь учительнице?! Ты серьёзно?!», «Так каждый дурак сделать может», «Ну вот, снова тяп-ляп», «Да кому это нужно? Какой учительнице на праздник? Ей знаешь сколько такого мусора дарят!», «Ну ты сам-то пользовался бы таким, а?» и тдтп.
Знакомо? Мне – очень. Прямо-таки жизнь пронеслась перед глазами.
А уж как моему мужу тяжело! Когда Саша, сделав своё очередное творение (порой – очень достойно выглядящее, между прочим), принимает решение подарить его значимому для неё взрослому, муж попадает в гамму чувств. Ему стыдно: ребёнок не понимает, что ТАКОЕ дарить нельзя, ребёнок не оценивает адекватно реальность, свои способности и навыки – значит, родители ребёнка плохо его воспитывают, плохо учат жизни. Он так переживает, что начинает уговаривать Сашу не нести «это», не дарить (читай – не позориться и не позорить его).
Мне в такие моменты очень грустно. Обидно за Сашу: она переживает, она злится, что папа не разрешает ей нести то, что она сделала специально для… Сочувственно по отношению к переживаниям мужа.
Я разговариваю с ним потом, задним числом. Проговариваю, что отношения Саши и другого человека – это ИХ отношения, он там ни при чём. Саша имеет право дарить кому-то всё, что считает нужным. И да, у человека в ответ на это могут возникать разные чувства. И когда-то Саша может столкнуться с тем, что на неё посмотрят «как-то так» или может даже что-то эдакое скажут. Но вот тогда мы и поддержим её, и рядом будем, и примем её слёзы и переживания. Но пока этого нет. И она радуется, что дарит. И ей приятно делать подарки. И они ценны для неё. И, как бы это ни было сложно представить, её самоделки могут быть ценны и для того, кому она их дарит. Просто оказанным вниманием. Заботой. Вложенными чувствами. Даже если кому-то такое положение вещей кажется иррациональным, невозможным, странным.
Но при этом я очень понимаю мужа. Я прикладываю сознательные усилия к тому, чтобы разделять Сашины отношения с кем-то и своё, чтобы не наваливать на неё вынесенные из своего детства «надо совершенствоваться» и «должна соответствовать», чтобы давать ей самой познавать мир и как в нём всё работает – и просто быть рядом, когда она испытывает чувства, разные чувства – и радость, и грусть, и злость…
Поддерживает идея, что то же самое Саша потом сможет делать для своих детей, но уже не осознаваемо, «на автомате». Это будет её обычным реагированием. Впитанным с молоком матери. С моим молоком. Ей не нужно будет для этого стараться. Её детство даст ей такую возможность.
А какие-то моменты я не смогу так изменить. Где-то я косячу и не справляюсь. И тогда, возможно, Саша сможет изменять это: осознанно реагировать иначе, следить за своими реакциями. А её дети потом просто будут жить, не предпринимая усилий справляться с проблемой. Им просто не придётся. Всё будет происходить само собой. И к этому я, получается, тоже приложу руку. К тому, чтобы с каждым новым поколением становилось чуточку лучше, чуточку проще, чуточку человечней.
И вот эта возможность немножко что-то менять видится мне очень значимой, такой серьёзной ценностью материнства. Моего материнства, а не «материнства вообще».
Легко ли мне растить Сашу? Да, легко.
Саша послушная. Ну, по большей части. Не удобная, а именно послушная. Это значит, что она признаёт мой авторитет и сделает, как я прошу, даже если не согласна. Не промолчит, выскажет своё мнение, недовольство, несогласие с моим решением, но сделает всё же, как я настаиваю. Она принимает то, что я в ведущей позиции, а она – в зависимой.
Саша любознательная. Ей нравится исследовать мир. Она смотрит вокруг широко распахнутыми глазами и удивляется тому, что видит. А ведь это очень важно, когда человек способен удивляться! Для меня это про живость, про свежесть, про лёгкость. Саше нравится учиться новому. Пробовать разное. Увлекаться.
Саша целеустремленная и настойчивая. Конечно, только там, где цели – её личные, задачи – её собственные. Но как же это прекрасно – видеть, как она упорно трудится, добиваясь всё большего и большего. Стремясь к результату. И в итоге достигая его. Испытываю и гордость, и зависть: я такой не была. Я бросала занятие, столкнувшись со сложностями. Саша же их преодолевает, причем без малейшего подпинывания с моей стороны. Просто потому, что это ЕЙ нужно, а не мне.
Саша хорошо эмоционально развита. Умеет (весьма прилично для своего возраста) осознавать эмоции, давать им названия, выражать вовне.
Чувствует, когда плохо или радостно другому. Может ему посочувствовать или за него порадоваться. Умеет одновременно и радоваться чужим успехам или приобретениям, и завидовать им. А это не так просто для восьмилетнего человека.
Саша умеет играть одна. Много, долго. Скучать она тоже умеет. И знает, что из скуки в итоге рождается что-то интересное.
Саша умеет играть с детьми (да и с взрослыми тоже). Может как лидировать в игре, так и быть на равных.
Подчиняться не любит, но может. Правда, в итоге всё равно вырулит на равную или лидирующую позицию. Чем меня восхищает.
Саша может обратиться за помощью к другим (знакомым) взрослым. Я тоже умела в детстве. Лет в шесть. А в восемь уже не могла, было стыдно просить о помощи. Ведь нужно было самой справляться. Или не справляться.
Саша стесняется чужих взрослых. Что, на мой взгляд, очень бережёт ребёнка от ненужных чужих вмешательств.
Легко ли мне растить Сашу? Нет, не легко.
Как и любой живой ребёнок, Саша иногда не слушается. Бывают и громкие истерики с битьём всего, что подвернётся под руку. Со скандалами. С криками-обзывательствами. Разруливать подобные её выплески бывает чертовски сложно, это съедает огромное количество моей энергии. И это требует дзена стопятисотого левела.
Саша многого боится. Боится пробовать, экспериментировать.
Саша чувствительная. А значит, реагирует на всё происходящее острее, глубже. Сильнее переживает, если что-то не получается, сильнее плачет, если кто-то обидел, недопонял, не приняли в игру. Глубже переживает жизнь.
Саша теряется, когда те, с кем она играет, не настолько дружат со своими эмоциями и чувствами, как она.
Саша многое принимает близко к сердцу, испытывает много боли.
Саша во многом полагается на меня. Я нужна ей рядом. Она не спит одна. Переживает, если нужно остаться одной на занятиях.
Саша пока не очень умеет с интеграцией жить. Смешивать чувства. И теряется, контактируя с теми, кто пока видит мир только чёрным или белым.
Саша умеет играть одна, и я этим злоупотребляю. А потом, конечно, чувствую себя виноватой.
Если кто-то вдруг думает, что у меня послушная, идеальная, не создающая проблем дочь, то этот кто-то очень ошибается.
Просто если не ожидать от ребёнка, что он будет беспроблемным, послушным и идеальным, то можно быть довольной ребёнком.
Ну так вот. Сегодня Сашка, эта «белая пушистая зайка», конкретно психанула.
У нас традиция: каждую пятницу Егор возит Сашу на танцы, а после танцев, по дороге домой, они заходят в магазин на углу нашей улицы и покупают чипсы, которые едят по дороге к дому, а половину приносят мне.
В общем, Саша не смогла справиться с фрустрацией, вызванной фактом отсутствия чипсов в магазине. И устроила истерику. И бог бы с ней, но она ещё и убежала от Егора.
И вот сижу я дома, жду детей с танцев. Знаю, что пять минут назад они были на перекрёстке и что вот-вот придут домой. И тут звонит телефон, и Саша зарёванным голосом, всхлипывая, сообщает, что она не знает, где она, а Егор потерялся. Контролирует себя плохо. Я, параллельно одеваясь, расспрашиваю, где именно она стоит, рядом с какой такой помойкой какого дома, по какой дороге они с Егором шли (Егор водит её дворами, как оказалось). И уже когда я открывала дверь, чтобы идти за Сашей, она сказала, что Егор нашёлся.
Я всё же пошла им навстречу, Сашка шла зареванная, сопли-слюни до колен. Испугалась она жутко. При этом она могла сама дойти домой от того места, дорогу знает. И мне за ней прийти не составило бы труда. Но сам факт «Егор потерялся» её выбил из колеи. Почему – не понимает. Понимает, что Егор прекрасно сам до дома бы дошёл. Видимо, она осознала, насколько сама может поспособствовать своему потерянию. Хорошо, что сегодня это произошло рядом с домом. А если бы она так убежала от папы где-то в незнакомом месте? (А она может с папой так, да.) Думаю, испугалась она именно этого: что её поведение может иметь последствия.
Надеюсь, выводы она сделала. Говорит, что да. Ну посмотрим.
Егор тоже испугался. Она убежала от него, а он решил по-быстрому обойти дом с другой стороны и словить её там (потому что если бежать за ней, она будет и дальше убегать). И он обошёл – а её там нет…
Вот такие у нас приключения. «Белая пушистая зайка» у нас вообще-то весьма агрессивная, и нередко. Никаких послушных удобных девочек у нас тут нет.
Путь к внутренним изменениям долгий и непростой. Мы можем какое-то время «ползти на зубах» (поступать «как правильно», не имея пока внутренней «прошивки», а лишь цепляясь за идею), продуцируя некие внешние изменения, правильное поведение, но очень недолго. Мы пытаемся подниматься на этот Эверест, сцепив зубы, чисто на том, что в нашем детстве было принято считать силой воли, но довольно скоро срываемся и падаем.
Просто потому, что невозможно (без катастрофических для организма последствий) делать что-то долго через не могу. Это просто так устроено: мы можем превозмогать лишь какое-то время. И это называется режим выживания. Не жизни.
Да, иногда в жизни что-то такое случается, какая-то ситуация требует немедленных активных действий – и мы переходим в этот режим: сжимаем зубы и превозмогаем. Но краткосрочно, рраз – взбежали на Эверест – и РАССЛАБИЛИСЬ. От острого стресса, от полной мобилизации ресурсов организма и психики важно в итоге перейти к отдыху, расслаблению, «мирной жизни».
Но если вы ставите себе задачей глобальные внешние изменения, базирующиеся на глобальных внутренних – это задача длиною в годы. Уж простите за горькую правду. И здесь не получится сжать зубы и быстренько взбежать. Придётся идти долго, с тяжеленным рюкзаком за спиной. Возможно, что и сбивая порой ноги в кровь, и натирая мозоли (всё зависит от того, в какой «обуви» вы идёте).
А в рюкзаке вы будете нести своё прошлое. Свои непрожитые чувства, разные травмы, незалеченные раны. Ноша эта тяжела, но бросить её нереально, рюкзак пристёгнут к вам железными цепями с семью замками (ключи куются на психотерапии совместными стараниями – вашими и психотерапевта).
Более того, помимо прошлого, вам ещё и тележку с настоящим везти всю дорогу. Потому что никто же не отменял остальную жизнь. Её невозможно поставить на паузу, пока вы меняете себя и свои отношения с детьми.
У вас всё так же есть взятые на себя обязательства, у всех разные. Всё так же есть другие отношения (с близкими, друзьями, коллегами). В конце концов, у вас есть вы – не только та ваша часть, что стремится меняться, но и та, детская, которая напугана и хочет на ручки и «в домик», но точно не на поле боя и не в какие-то непонятные изменения. И о которой важно заботиться.
И вот вы такая идёте, бредёте, тащите – да ещё и ругаете себя, что не получается меняться быстро. Что не бежите в гору вприпрыжку и с улыбкой на лице.
«Я уже всё это знаю, но не делаю».
«Мы столько раз говорили об этом на терапии – а я всё ещё…» – «Почему я никак не…?» – «Ненавижу себя за это!» – «Я столько книг прочла, столько обучений за спиной, столько всего знаю – и никак не могу…»
Да. И знаете почему?
1. Потому что вы живой человек.
и
2. Потому что это так не работает.
Вы обычный человек. Такой же, как все остальные – не всесильный, не всемогущий, не небожитель.
Вы не обладаете суперсилами и не владеете волшебной палочкой.
Ваша психика, как любая другая, сопротивляется изменениям. Меняется медленно и неохотно.
Никакое количество знаний само по себе не приведёт к внутренним трансформациям. Знать, как правильно, – необходимо, но недостаточно.
Менять нас может только ПРОЦЕСС отношений с Другим. Процесс ЗДОРОВЫХ отношений с Другим. Процесс выстраивания привязанности со всеми сопутствующими сложностями.
Потому что нас – такими, как мы есть, – помимо врождённой данности, тоже создал ПРОЦЕСС. Процесс отношений с нашими родителями (прежде всего) и с другими значимыми взрослыми. И чем нездоровее был этот процесс, тем более неудобная/непригодная/неподходящая обувь досталась нам для восхождения на Эверест.
Что ж поделать.
1. Чего вы от себя ждёте? Ваши ожидания от себя – реальны ли, или они похожи на «быстренько взбежать на Эверест»? Как бы изменилась ваша жизнь, если бы вы разрешили себе быть «живой и медленной», а не супергероем?
2. Где ваша точка «сейчас»? Если по-честному посмотреть на себя, в какой точке пути вы находитесь? Какие «рюкзаки» прошлого и «тележки» настоящего вы тащите сейчас с собой? Что в них самого тяжёлого? А что, возможно, стало легче за последнее время?
3. Что из вашего прошлого не завершено, не отплакано, нуждается во внимании? Какие чувства, травмы, истории всё ещё «грузят» вас, и о каких прямо сейчас вы как будто бы не хотите думать?
4. Есть ли у вас в жизни поддерживающие Другие – те, с кем вы можете строить здоровые отношения и разрешать себе расти, ошибаться, падать и снова подниматься? Кто эти люди? Как вы можете по-настоящему полагаться на них, просить о помощи?
5. Насколько вы умеете заботиться о своей детской части – о той, что пугается, злится, обижается, устаёт и хочет «в домик»? Как вы можете поддержать свою внутреннюю маленькую девочку/мальчика прямо сейчас?
6. В любой момент роста бывают срывы и откаты. Как вы реагируете на свои «неудачи», «откаты» и «медленность»? Можете ли позволять себе идти маленькими шагами, а не ждать от себя сверхвозможностей?
7. Если бы вы могли поговорить с собой «там и тогда», что бы вы себе сказали? Как могли бы поддержать себя из будущего, уже умея сочувствовать и брать паузы?